Вопрос 39 Концепция хозяйственной демократии. Теории Б. Д. Бруцкуса и Б. П. Вышеславцева

Среди трактовок, сформулированных представителями русского либерализма, обращает на себя внимание концепция хозяйственной свободы, выдвинутая Б. Д. Бруцкусом. Из всех экономистов русского зарубежья Б.

Разумеется, он, так же как и П. Струве, признавал необходимость государственного вмешательства в хозяйственную жизнь общества. Но это вмешательство, по его мнению, должно представлять собой систему частичных мер воздействия на народное хозяйство, «которые не задаются целью устранить в нем решающую роль частного интереса и частной инициативы».33

Предпринятый Бруцкусом анализ привел его к выводу о том, что социализм и свобода несовместимы, что, естественно, не встретило понимания у правящего режима, развернувшего именно после публикации Бруцкуса кампанию по изгнанию группы ученых из отечества.

Рассмотрим аргументы Бруцкуса. Автор определяет три компонента хозяйственной свободы: 1)

свободу хозяйственной инициативы; 2)

свободу организации потребления; 3)

свободу труда.34

Свобода хозяйственной инициативы является, по мнению ученого, необходимым условием развития личности, творческого проявления всех ее способностей. Еще большим благом оборачивается свобода хозяйственной инициативы для общества в целом. Именно ей прежде всего обязаны производительные силы своим невиданным прежде прогрессом, достигнутым во всех странах с конкурентно-рыночной экономикой.

Условия для проявления свободы хозяйственной инициативы в социалистическом обществе, констатирует Бруцкус, по существу, отсутствуют, тотальная бюрократизация всей жизни парализует значительную часть стимулов, формирующих в капиталистическом хозяйстве атмосферу предприимчивости.

Другой элемент хозяйственной свободы — свобода в сфере потребления. В этой сфере, говорит Бруцкус, социализм в еще меньшей степени способен обеспечить свободу.

Но верховное распределение из Центра противоречит естественному праву человека на свободное удовлетворение потребностей. Оно означает, что «я обязан есть то, пусть прекрасно изготовленное блюдо, которое мне предлагает наша коммунистическая столовая; это значит, что я не вправе выбрать ту мебель, которая мне по душе; это значит, что молодая барышня обязана надеть не ту шляпку, которая ей к лицу».35

Это далее означает, что человек не свободен в удовлетворении и своих высших духовных потребностей, поскольку социализм способен обеспечить свободное удовлетворение лишь самых элементарных духовных нужд.

Третье слагаемое хозяйственной свободы — свобода труда. Тезис о том, что свободный труд производительнее принудительного, авторитарно распределяемого труда, сейчас уже не нуждается в доказательствах. Социализм же вынужден планово-централизованно распределять и использовать не только средства производства, предметы потребления, духовные ценности, но и сам труд.36

Таким образом, говорит Бруцкус, красивые слова о «царстве свободы» на самом деле к истинной свободе индивидуума, личности никакого отношения не имеют. Наоборот, именно при социализме общество лишает человека какой бы то ни было как хозяйственной, так и политической свободы. Именно при социализме государство «является во всемогуществе и политической, и экономической власти», становится тем Левиафаном Гоббса, «который без остатка поглощает личность».37

Бруцкус считает, что счастье человечества заключается в вековечном движении, источником которого является свободная творческая личность. Поэтому принцип свободной личности «есть верховная ценность, это наш последний критерий. Этого нашего первородства мы не продадим за утопию земного рая, ибо в нем святой талисман еврейской цивилизации».1

Точку зрения о свободе как верховной ценности развиват и другой видный русский экономист, философ, юрист Б.

В своем экономическом развитии человечество сделало гигантский скачок. Технический прогресс привел к резкому возрастанию объемов производства промышленной и сельскохозяйственной продукции. Казалось бы, пишет Б. Вышеславцев, «у современного человека есть все, что нужно для благоденствия, досуга, процветания наук и искусств: хлеб, золото, машины, изобретения».38 Но рядом с огромными богатствами, сконцентрированными в руках одной части населения, соседствует нищета другой его части. По-видимому, говорит автор, одного технического и научного прогресса недостаточно для того, чтобы обеспечить счастливую жизнь всем людям. Для этого необходимо что-то еще, «самое главное». Что же?

По мнению Вышеславцева, таким «самым главным» звеном общественно-экономического устройства является правильный принцип распределения. Но его нет.

Правильная постановка и решение проблемы распределения состоит, по Вышеславцеву, в ответе на вопрос: кто и на что имеет право? Коммунизм в России провозгласил «плановость» в распределении, но соответствующего нового права, которого так жаждал русский народ и за которое он боролся с капитализмом, не создал. «Военный коммунизм» захлебнулся в своей системе «пайкового» распределения. Переход к свободной торговле, рыночным принципам распределения спас умиравший социальный организм. «С тех пор, — проницательно замечает Вышеславцев, — происходит непрерывное колебание между диктатурой распределения в формах военного коммунизма и периодическими возвращениями к некоторым формам свободной торговли... Такая “диалектика” означает полную неспособность установить какой-либо новый принцип распределения, который и составляет настоящее искомое в решении социальной проблемы».39

Каким же видится Вышеславцеву эффективный и справедливый принцип распределения? Хозяйственная практика, говорит автор, знает лишь две формы распределения. 1.

Частнохозяйственная автономия, покоящаяся на римско-правовом понятии собственности и свободной купле-продаже.

Это стихийно-случайное распределение, отрицающее всякую «плановость» и исходящее из веры в естественную гармонию интересов, постулируемую классической школой политической экономии. «Такая система распределения, — говорит автор, — есть буржуазно-капиталистическая демократия».40 Кроме принципов частного права она предполагает еще публично-правовой принцип личности, принцип субъективных публичных прав, принцип «существенно христианского происхождения». 2.

Планово-централизованная система распределения.

По своему содержанию она противоположна первой форме и отрицает всякую частнохозяйственную автономию, римско-правовое понятие собственности и свободы торговли, субъективные публичные права, свободу личности, наконец самое христианство, из которого эта свобода выросла. Эта система исходит из веры во всемогущество Центра, в директиву абсолютной шіановости, ее способность путем команд и декретов покорить любую стихийность, решить любые проблемы. Но коммунизм, воображая, будто он отрицает капитализм, «на самом деле утверждает самую предельную и независимую форму капитализма — государственный капитатизм».

Получается любопытная картина, продолжает Вышеславцев: в коммунизме есть продолжение капитализма, он вовсе не новое слово нового мира, а всего лишь последнее слово старого, всем ненавистного мира, некий «капитало-коммунизм». Ведь коммунизм отрицает в капитализме не власть и капитал, все это он просто берет в свои руки. В действительности же он отрицает все свободы и субъективные права, которые свято охраняют в странах буржуазной демократии. Настоящая борьба, таким образом, «происходит вовсе не между капитализмом и коммунизмом, а между демократией и диктатурой, между правовым государством и диктатурой».41

Обе формы распределения, резюмирует ученый, получили практическую апробацию. Невероятные усилия русского большевизма по навязыванию России и всему миру второй — коммунистической — системы не увенчались успехом и, как уже отмечалось, он сам был вынужден отступить на позиции свободного обмена, т. е. на позиции первой системы, также не пользующейся большим уважением Вышеславцева. Но есть, говорит он, и третья система, еще не испытанная в больших размерах. Именно ей, по глубокому убеждению автора, принадлежит будущее.

Третья система Б. Вышеславцева называется социальной хозяйственной демократией. Ознакомление с трактовкой социальной и хозяйственной демократии Вышеславцева позволяет утверждать, что она вполне укладывается в русло неолиберализма. В самом деле, хозяйственная демократия, по автору, означает, во-первых, сохранение частного предпринимательства (в его терминологии «патроната») в весьма широких масштабах и допущение лишь в крайних случаях частичной национализации; во-вторых, сохранение свободной конкуренции; в-третьих, разъяснение рабочим смысла и назначения тех «винтиков», на массовое производство которых уходит их время, создание таких условий, в которых они стали бы чувствовать себя предметом заботы и внимания.42

Свою систему хозяйственной демократии Вышеславцев противопоставляет хозяйственной диктатуре, она есть система самораспределе- ния, соответствующая государственному принципу самоуправления. Вышеславцев вдохновлен успехами производственной и потребительской кооперации, в ее принципе он усматривает будущее «универсально организованного хозяйственного самоуправления».43 И такая форма распределения, по автору, «есть расширение до последних пределов принципов демократии и принципов правового государства».44

Демократия же, продолжает Вышеславцев, есть высшая ценность, которую люди, живущие в условиях демократии, подчас не замечают, как не замечают ценности воздуха и воды. Последние становятся ценностями и драгоценностями лишь тогда, когда люди их лишаются.

Принцип демократии, говорит Вышеславцев, вовсе не есть власть народа и власть большинства. Это прежде всего правовое государство и автономия личности. Он есть отрицание простого приказа, пассивного повиновения, какой бы то ни было диктатуры. Ценность свободы бесспорна и с христианской точки зрения, ибо она прямо выросла из христианства. Она, свобода личности, есть ценность, лежащая в основе духовного единства, а следовательно, в основе соборности и любви.1

Сам принцип демократии, по мнению ученого, — это некий идеал, который, разумеется, не воплощен и даже не может быть воплощен до конца. Его полное осуществление есть задача бесконечного творчества, стремящегося асимптотически приблизить фактическую демократию к идеалу. Так, например, принцип демократии утверждает, что индивидуальная личность и коллектив равноценны. Ни личность не может быть принесена в жертву коллективу, ни коллектив — в жертву личности. И тот, кто говорит о том, что этот принцип в жизни нарушается, лишь критикует, в сущности, фактическую демократию с точки зрения идеала. Тот лишь требует выполнения задач, которые демократией поставлены, но еще не решены.

Оценивая концепцию Б. П. Вышеславцева, следует сказать, что далеко не все ее положения могут быть приняты безоговорочно. В частности, говоря о любви и справедливости в вопросах распределения, автор не вполне реалистичен, поскольку он явно недооценивает силу эгоистических мотивов, которыми, как мы помним, по Бруцкусу, человек руководствуется в своей экономической деятельности. Далее, он непомерно гипертрофирует, даже идеализирует принцип кооперации, смыкаясь в своем восхищении с представителями течения так называемого «кооперативного социализма», и пр.

Однако несомненная заслуга автора состоит в другом, а именно в том, что он, объявив свободу и хозяйственную демократию верховными ценностями, носящими общечеловеческий характер, попытался истолковать их в русле российских традиций соборности, жертвенности и любви, критикуя не только социализм, но и капитализм.