ВВЕДЕНИЕ

Экономическая наука возникает не из потребностей чи­стого разума; ее вызывают к жизни явления и нужда кон­кретной действительности. К денежной теории это относится, пожалуй, даже в большей степени, чем к какой- либо другой проблеме народного хозяйства. Более того, по­жалуй, можно утверждать, что экономическая мысль была впервые разбужена именно «проклятыми вопросами» денеж­ного обращения, особенно настоятельно требовавшими раз­решения. «Первый литературно-экономический спор, который может отметить история экономической мысли, касается во­проса о влиянии на народное хозяйство увеличения денежной массы путем перечеканки обращающейся звонкой монеты в большее количество единиц» ^[486]). Таким образом, теория денег

уже при своем зарождении носит на себе печать связи с эко­номическими интересами дня. Таким образом, сначала об­наруживается второй, непосредственный тип социально генетической связи и обусловленности денежной теории. Лишь впоследствии, при возникновении и разработке более или менее стройных теоретико-экономических систем, при появлении определенных школ в экономической теории, обна­руживается и вступает в свои права первый, более высокий тип логической связи теории денег, как части, с обще-теорети­ческим зданием, как целым. Впрочем, и тогда нередко второй тип связи празднует победу над первым: стоит лишь вспом­нить количественную теорию денег у Рикардо, идущую в раз­рез со всей системой классической школы, а в особенности с основой теоретического здания самого Рикардо—с его трудо­вой теорией ценности. С другой стороны квантитатизм Ри­кардо легко находит себе об’яснение в условиях современной ему экономической действительности. Если взять в качестве основного критерия дл классификации денежпых теорий¹), вопрос о признании самостоятельной ценности денег, то в за­висимости от этого признания можно условно разделить все­возможные теории на две большие группы: номинализм отри­цает существование самостоятельной ценности денег, осталь­ные теории, которые можно условно назвать реалистическими,

признают ее существование¹). И вот основные характерные мысли того и другого направления проскальзывают уже в самых ранних спорах по денежным вопросам, в опорах, свя­занных с порчей монет.

3

Меркантилистическая теория, возникающая, как отраже­ние интересов торгового капитала на заре капиталистического развития, формулирует реалистическое воззрение на денежную проблему, которое служит идеологам поднимающе­гося класса оружием в борьбе против эксплоатащии валютного дела отживающим абсолютизмом—.против порчи монеты.

Номинализм уходит своими корнями еще дальше в глубь веков.

В (виде отдельных неясных зачатков его можно найти в глубокой древности. Кроме Аристотеля, обычно приводят, как пример номиналистического понимания денег, скифа Ана- хароиоа, который, будучи спрошен, для чего эллины употре­бляют деньги, отвечал: «для счета», и предвосхитил таким об­разом, если хотите, учение Кнаппа о номинальном характере единицы ценности. Далее, в позднее средневековье апологеты королевской власти, видевшие простейший выход из финан­совых затруднений в прибыльной операции порчи монеты, выдвигают для оправдания этих безгрешных доходов коро­левской казны старый догмат римского права о том, что им­ператор декретирует ценность денег. Можно поэтому считать предшественником Кнаппа нашего «собственного (в этом от­ношении) Невтона»—Ивана Посошкава, который уверял че­стной народ, не ощущавший себя в прибытке от валютных операций Алексея Михайловича, что православные христиане в отличие от басурман, должны «чтить не медь, не серебро, а государево слово». Уже здесь можно усмотреть, при желании, учение о том, чц) для денег важно не Metallgehalt, a Geltung, даваемое государством. Но это все еще не теория денег, а лишь более иля менее любопытные замечания преднаучного характера.

Первые попытки научного обоснования номинализма в денежной теории принадлежит писателям XVIII века (Локк, Юм, Монтескье, Беркли, Стюарт, некоторые итальянцы), ко­торые в борьбе против чересчур высокой оценки значения де­нет с стороны меркантилистов выдвигают теорию, рассматри­вающую деньги как абстрактную счетную единицу, как знак ценности, лишенный 'самостоятельной ценности.

Если меркантилисты видят в деньгах нечто большее, чем товар, то эти авторы считают деньги чем-то меньшим, чем товар.

Тюрго, а также Ад. Смит впервые открывают за блестя­щей золотой оболочкой товарное лицо денег. То, что не смо­гли сделать представители капитала, захватившего лишь сферу обращения — меркантилисты, оказалось под силу идео­логам капитала, овладевшего уже производством—физиократу Тюрго и отцу классической школы—Смиту; они дают правиль­ный подход к проблеме, указывают путь к разгадке денеж­ного фетиша. Однако, сами они не смогли далеко подвинуться по пути к этой разгадке: ограниченный кругозор буржуа­зии, даже когда она была еще революционным классом, ме­шал раскрытию тайны денег; стремление установить вечные и непреложные законы препятствовало разоблачению специ- фически-исторической природы денежного фетиша. Эта за­дача оказалась под силу творцу политической экономии но­вого поднимающегося класса — пролетариата. В экономиче­ской системе марксизма загадка денег разгадана целиком и полностью [487]). Совлекая фетишистический покров с обще­ственных производственных отношений капитализма, после­довательно обнаруживая специфически общественный ха­рактер экономических категорий, Маркс в своем анализе де­нег дал оружие, действующее без осечки при об’яснении не только современных ему фактов в этой области, но и гораздо более сложных и запутанных явлений в денежном обраще­нии последних десятилетий.

Чтобы разобраться сколько-нибудь удовлетворительно в современных течениях в области денежной теории, необхо­димо попытаться раскрыть первый тип социально-генетиче­ской связи денежной теории с экономической действитель­ностью и классовыми интересами, идеологией, борьбой. Вто­рая линия связи здесь явно недостаточна; эта непо­средственная связь не всегда может служить надежной путе­водной нитью по современному лабиринту запутанных эконо­мико-политических классовых отношений, с одной стороны, и весьма дифференцированных, сплошь и рядом маскирую­щих свои валютно-политические чаяния денежных теорий, с другой стороны.

В самом деле, диалектика классовой борьбы наших дней создает весьма причудливые . комбинации. В то время, как инфляционная политика в буржуазных странах означает без­мерное обогащение и усиление экономической мощи магнатов тяжелой индустрии за счет пролетариата и мелкой буржуа­зии, бумажно-денежная эмиссия в стране пролетарской дик­татуры является могучим и на первых норах единственным оружием финансирования революции, выполняя в то же время задачу экспроприации экономически мощных и поли­тически враждебных пролетарской диктатуре слоев, примы­кающих к буржуазной контр-революции. И в то время, как голодающие немецкие рабочие шлют проклятия потокам бу­мажных денег, вырывающим у них кусок хлеба изо рта, ру­ководители финансовой политики пролетарского государства имеют все основания воспевать заслуги печатного станка Нар- комфина *).

С другой стороны, представители современных денежных теорий по целому ряду причин предпочитают не высказывать открыто своих валютно-политических стремлений, а иногда даже одна и та же теория служит почвой для разнообразных валютно-политических выводов; нередки также случаи весьма

22*

трудно распознаваемой маскировки. Хартальная теория при своем возникновении решительно высказывается за со­хранение золотой валюты; в послевоенный период она вдох­новляет открытых и еще более скрытых сторонников инфля­ции *). Точно также количественная теория может о одина­ковым успехом служить богу и мамоне: сторонникам инфля­ции так, же, как и ее решительным противникам. Таким обра­зом, часто бывает нелегко, не рискуя впасть в вульгаризацию, определить социальную основу той или иной современной теории денег, лишь пользуясь ее связью с валютно-полити­ческими интересами классов и групп.

Между том ©опрос о социально-генетической природе того или иного учения в области общественных наук, и поли­тической ЭКОНОМИИ' в особенности, имеет для нас не только платонический интерес. Социальная теория отживающего класса общества не может -быть верна, ибо класс, идущий к,

гибели, не может открыто, ясно и безбоязненно признать за­коны общественного развития, предвещающие его собственную гибель. Для социальной характеристики современных денеж­ных учений особенно іважен поэтому анализ первого типа связи, а именно связи данной теории с тем или иным клас­сом через посредство логического сродства с той или иной общетеоретической системой. Необходимо раскрыть отноше­ние данного учения но частному вопросу к общей теоретиче­ской постройке того или .иного типа.

Буржуазная наука смогла противопоставить теоретиче­ской системе марксизма два основных направле­ния в области политической экономии. Мы говорим об исторической и австрийской школах. В то время, как первая с головой зарывается в отдельные детальные исследования и фактически отрицает самую возможность теоретического познания экономической действительности, вторая исследует эту действительность с индивидуально- поихолопгческой точки зрения и потому совершенно бес­плодна в области открытия закономерностей общественного характера. Таким образом, преимущество марксистской теории находит себе лишний раз подтверждение в том, что буржуазные соперничающие с ней теории бесплодны, как евангельская смоковница.

В области денежной проблемы эго бесплодие особенно разительно. С одной стороны, в проблеме денег нас все­гда интересует, прежде всего, установление определенных закономерностей явлений. Одна лишь история, под­бор фактов, хотя бы самый тщательный, на чем изощряется направление исторической школы, не может разрешить во­проса; эмпирические законы, установленные на основании огщих условий места и времени, могут оказаться .никуда негод­ными при .совершенно других условиях. С другой стороны, деньги являются специфически -общественным явлением; поэтому неизбежный крах терпят всякие попытки их об’яснении с суб’ективно-индивидуалистической точки зрения ^[488]). Если учение австрийцев в области теории ценности

и распределения удовлетворяют непритязательному теорети­ческому вкусу запуганного призраком коммунизма буржуа, то в области денежной проблемы никакое безвкусие не спасет построений австрийцев: денежная действительность еже­дневно ставит задачи и настойчиво требует их разрешения.

Первое отличие хартализма заключается в том, что он открыто ставит вопрос о сущности денег, об их социальной роли и значении. Мы имеем дело с теоретической попыткой, с попыткой построения последовательной теории, которая особенно важна при современном господстве в буржуазной науке эклектических воззрений, «где исследование, подобно страусу, зарывается головой в песок мелких разрозненных явлений для того, чтобы не быть вынужденным видеть об­щую связь» (Р. Люксембург). Не будет преувеличением ска­зать, что в лице хартализма мы имеем дело с единственной в настоящее время серьезной попыткой противопоставления теории денег Маркса другой последовательной и более или менее стройной теории. Таким образом, первая отличи­тельная черта, которая безусловно способствует успехам хар­тализма,—это его стремление к построению последовательной теории.

Второе отличие хартализма, также выгодно выделяю­щее его из общего сонма буржуазных теорий,—это объек­тивно-социальный подход к явлению денег. Огова­риваемся, что об’ективизм в этом отношении крайне робок и непоследователен; об’ективизм в денежной теории не мешает харталиогам стоять на суб’ективной точке зрения в отноше­нии других экономических проблем (нцпример, в теории цен­ности, если вообще можно говорить о какой-либо теории цен­ности у последовательного харталиста). Все-таки, в этом

отношении хартализм порывает с традициями суб’ективизма и индивидуализма (поскольку дело касается денежной про­блемы) в буржуазной экономической науке. И это об’ясняется тем, что хартализм выступает на сцену в тот момент, когда, в области денежной теории буржуазная наука зашла в двой­ной тупик: в отношении метода — это был тупик венской школы, а в отношении положительного содержания денеж­ной теории—тупик буржуазного фетишистического метал­лизма.

Как мы уже видели выше, количественная теория также является своеобразным видом реакции против бесплодности австрийской теории в денежном вопросе. Количественннк на­ходит выход в том, что порочный круг и тавтологию австрий­ской школы (ценность данной суммы денег определяется... ценностью денег) он воспроизводит, так сказать, на расширен­ной основе: «ценность всей денежной массы равняется сумме цен всех товаров». В конце концов, количественная теория касается весьма узкого круга вопросов, относящихся лишь к изменению ценности денег. Хартализм рассматривает другую сторону дела; он захватывает проблему глубже, и выход из тесных рамок индивидуалистического метода для него неиз­бежен.

Это отступление от господствующей методологической традиции буржуазной экономической науки было тем более неизбежно, что хартализм возникает, как критика фетиши- стического металлизма в первую очередь. Этот последний чаще всего исходит из суб’ективной теории ценности (или же из эклектической теории издержек производства) и трактует ценность денег на одинаковых основаниях с ценностью то­варов. Если такое разрешение вопроса никогда не было удо­влетворительным, то явления в области денежного обращения последних десятилетий сделали банкротство фетишистиче- ского металлизма совершенно очевидным. То обстоятельство, что хартальная теория возникает, как .реакция против фети­ши, сгичеекото металлизма, обусловливает третью отли­чительную черту хартализма: в основном для денеж­ной теории споре между реалистическим и номиналистиче­ским воззрением на деньги хартальная теория твердо зани- . мает позицию в лагере номинализма.

Туган-Барановский делит историю бумажного денеж-

34 В

ного обращения на три периода ^х). В нервом фазисе бумажные деньги еще не получили законченной юридической формы и обращаются рядом с металлическими. Во второй период бумажные деньги получают законченную юридическую струк­туру и начинают выполнять все функции денег; поэтому они вполне вытесняют металлические деньги из внутреннего обо­рота. Наконец, последний период характеризуется тем. что, при заполнении нотальными автогенными деньгами всего внутреннего оборота, «лаж остановится об’єктом планомерного воздействия государственной масти», или, в терминологии Кнаппа и харталистов—интервалютарный курс осущест­вляется, как, цель экзодромичеокой деятельности государства. Таким образом, ко второму периоду логически относятся все случаи т. и. свободной валюты, начиная с бумажно­денежного обращения в эпоху американской и французской революции, через австрийское и русское денежное обращение второй половины XIX века и вплоть до бумажного денежного обращения во время и после мировой войны. К третьему периоду Тугая относит австрийское денежное обращение с 1892 г., действительно представляющее собою новое явление в истории нотальной валюты, обращение, которое нельзя на­звать без дальнейших отговорок ни свободной, ни связанной валютой и которое представляет тем большие трудности для исследования, что, обладая всеми внешними признаками сво­бодной валюты (нотальное обращение, отсутствие гнлодро- мии), оно имеет все внутренние преимущества валюты связан­ной (твердый интервалютарный курс и все вытекающие от­сюда следствия для внутреннего обращения). Третий фазис в истории нотальной валюты, фазис как бы свободной, ио фактически связанной валюты — вот почва, которая дала историко-эмпирический материал хартальной теории^{[489] [490]).}

Было бы грубейшей ошибкой считать, что харталисты всегда и при всяких условиях выступают в качестве

апологетов бумажно-денежного обращения. Напротив того, виднейшие харталисты обычно проявляют значительную осторожность в своих валютно-политических выводах. Кнапп ограничивается одним лишь советом Австрии не выпускать золота в оборот ³); Бендиксен до войны так же, как и Кнапп, писал повсюду, что практически лучшая в настоящий момент валюта—это золотая валюта. Но когда в результате войны во всех странах оказалась нотальная валюта, представители буржуазного металлизма в большинстве случаев знали лишь один ответ на валютно-политические проблемы: восстановле­ние золотого обращения; совет не только академического, но и зло-платонического характера. Тогда-то и началась тяга к хартальной теории, которая заранее не впадала в истерику при мысли о необходимости сохранения ногальной валюты.

Поэтому неудивительно, что та самая «Государственная теория денег», которая раньше об’являлась «неудачной попыткой» обобщения явлений чистого бумажно-денежного обращения и переноса его законов на обращение металличе­ское ²), теперь превозносится, как «один из величайших шедевров германского творчества и остроты научной мысли» ³).

Несмотря на то, что харталисты исходят из диаметраль­но-противоположных марксизму взглядов и методологических основ, они в конечных пунктах приложения своих рассужде­ний говорят часто такое, с чем марксистам спорить не прихо­дится. Нет, например, ни малейшего сомнения, что герман­ские коммунисты, когда они станут перед необходимостью избирать валютную политику в качестве государственной власти, менее В'Сего склонны будут следовать советам метал-

б К н а п и, который в противоположность своим последователям был осторожен относительно применения свояк учений к практической жизни вообще, высказал категорически требования только в примене­нии к Австрии; он, как мы видели, рекомендовал Австрии не возобно­влять размена, так как золотая валюта есть лишь исторический пере­житок, ценность денег внутри страны определяется государством, а для поддержания ценности валюты в международных отношениях доста­точно «экзодромического» управления, которое с таким успехом осуще­ствляет аівстронвенгерекий банк по поручению государства» (Сили н.— Австро-Венгерский банк, стр. 629).

б Ad. Wagner.—Theoretische Sozialoekonomik, 1969, II Bd. II. Abt., S. 112.

³⁾ Max. Weber.—Grundriss der Sozialoekonomik, 1921. I. Tlieil, S. 10».

листа Ландобурга, настаивающего на банкнотах со 100% по­крытием, и скорее всего, будут следовать практическим вы­водам харталыгой теории, сводящимся в грубой форме к тому, что нечего пугаться нотальных денег даже и тогда, когда они не имеют высокого покрытия, лишь бы государственная власть не злоупотребляла своим правом творчества денег е фискальных целях.

Здесь необходимо определить хотя бы в общих чертах предмет нашего дальнейшего разбора. Каких авторов следует причислить к числу ее представителей?

Некоторые писатели находят предшественника Кнаппа в лице Адама Мюллера, которого Маркс награждает эпитетом романтического сикофанта¹). В дальнейшем мы увидим, что очень легко установить связь, а иногда совпадение элементов хартальной теории с учениями Юма, Беркли, с одной и Грея, с другой стороны. Кое-что из элементов хартализма восходит к Аристотелю с его разделением значения благ, которое они имеют ио природе (physei) или но закону (пошо). Подобная генеалогия, как бы она пи была любопытна подчас с точки зрения истории экономических идей, по необходимости оста­нется за пределами нашего критического очерка.

В дальнейшем мы будем иметь дело с хартальной теорией, в которой мы видим наиболее расрпостраненное в иастоя-

’) У Гильдебранда мы находим следующую оценку этого экономиста: «Учение Мюллера ость суб’єктивная и совершенно анти­историческая идеализация одного отдела истории (т.-е. средневековья.— А. Л.), который произвольно вырван ив целой истории и жизненные формы которого давно уже утратили душу»... (Бруно Гильдебранд. По­литическая экономия настоящего и будущего, пер. М. П. Щепкина. СПБ 1860 г., стр. 41). В связи о реакционной идеализацией средневе­ковья стоит у Мюллера «переоценка» роли государства. По его убежде­нию, государство обнимает надо совокупность человеческих отношений «Человек теряет нее—говорит Мюллер—коль скоро он не чувствует об­щественной связи или государства. Государство есть потребность всех потребностей, потребность сердца, духа и тела; без государства человек не может слышать, видеть, -думать, чувствовать, любить; одним словом, человек не мыслим иначе, как в государстве». Надо ли добавить, что Мюллер приписывает государству... германское происхождение (см. там же стр. 32). Ом. также переизданную ныне работу Мюллера о деньгах, нанизанную в 1816 г., «Versuche eincr nenen Theorie des Celdcs», Vig v. Gustav Ejscher, 1922.—Таков один из знатных предков... самоновейшей теории хартализма!

щее время теоретическое учение о деньгах, данное современ­ной буржуазной наукой, в которой мы видам, стало быть, наиболее любопытную попытку буржуазной науки противо­поставить теория пролетариата в этом частном, но далеко не маловажном вопросе теоретической экономии, свою .собствен­ную попытку, более или менее стройную, претендующую на абстрактно-теоретическое значение и логическую последова­тельность. Следовательно, мы в дальнейшем .займемся Г. Фр. Кнаппом, поскольку он бесспорно является отцом и инициа­тором этой попытки; Бендиксеном, поскольку он разраба­тывает Кнаиповское начинание с весьма существенной сто­роны, со стороны экономического обоснования Кнапповокого номинализма; наконец, мы привлечем к разбору отдельных последователей Кнаппа—Бендиксена, поскольку они предста­вляют самостоятельный интерес.