ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подведем итоги. Поведенческая экономика — новое перспективное направление исследований, во многом изменившее облик современной экономической науки. Хотя большинство формальных моделей, используемых экономистами, по инерции продолжают строиться исходя из принципа совершенной рациональности, поведенческая экономика представила многочисленные эмпирические свидетельства того, как сильно отклоняется от него поведение людей в реальной жизни.

Среди историков науки неоклассическая теория давно уже славится своей поистине легендарной «гуттаперчивостью» — способностью «обволакивать» противостоящие ей подходы, включая их в свою орбиту. Но даже на этом фоне казус поведенческой экономики предстает как уникальный. Казалось бы, отказ от принципа рациональности, этого поведенческого фундамента неоклассической теории, не может не означать, что речь идет о конкурирующей научной парадигме. Здесь возможны два сценария: либо новая парадигма должна начать заменять собой старую, либо она будет оттеснена на обочину экономической науки в качестве еще одного «гетеродоксально-го» подхода, как это уже не раз бывало в истории¹⁸². Однако с поведенческой экономикой случилось нечто третье: она была полностью абсорбирована мейнстримом, спровоцировав при этом его, если можно так выразиться, «шизофреническое» раздвоение: современные экономисты начали свободно переходить от моделей с полностью рациональными агентами к моделям с ограниченно рациональными или даже иррациональными агентами, не ощущая от этого никакого интеллектуального дискомфорта.

Объясняется такое одновременное «сидение» сразу на двух стульях чисто прагматическими причинами: модели, исходящие из предпосылки совершенной рациональности, продолжают использоваться потому, что отказ от нее может не иметь большого значения; или потому, что это чрезмерно усложнило бы анализ; или потому, что такова сложившаяся исследовательская практика и т.д. Учет «поведенческой» составляющей чаще всего ограничивается тем, что постулируется сосуществование двух классов агентов — с полной и с ограниченной рациональностью (разработка моделей с гетерогенностью экономических агентов расценивается многими как значительный шаг вперед в развитии формальной экономической теории). Хотя благодаря поведенческой экономике современные экономисты стали ясно осознавать, что реальные люди «устроены» не совсем так или даже совсем не так, как предполагается в большинстве используемых ими моделей, они не видят здесь серьезной проблемы и не выражают озабоченности сложившимся положением дел. Насколько в том или ином случае важно учитывать отклонения от принципа рациональности, зависит от характера изучаемых проблем.

Нов длительной временной перспективе подобное «раздвоенное» состояние экономической науки (если быть более точным — ее мейнстрима) не кажется ни новым, ни уникальным. Представление о том, что модель рационального выбора всегда входила в «твердое ядро» ортодоксальной экономической теории в качестве его необходимой части, является исторической аберрацией. Так, вопреки тому, что традиционно предполагалось в микроэкономической теории, макроэкономическая теория на протяжении многих десятилетий строилась исходя из предпосылки нерациональности поведения экономических агентов.

Однако унификация поведенческих основ экономической науки просуществовала недолго. После проникновения в мейнстрим идей поведенческой экономики ситуация концептуального раздвоения возникла снова. Конечно, аналогия с более ранним эпизодом является далеко не полной. Во-первых, первоначально нерациональность экономических агентов присутствовала в макроэкономических моделях в неявной форме и большинством экономистов не осознавалась. В настоящее время эта предпосылка принимается ими вполне осознанно. Во-вторых, тогда грань между рациональным и нерациональным поведением совпадала с границей, разделявшей микро- и макроэкономику. Сейчас модели с рациональными и нерациональными экономическими агентами сосуществуют как внутри микроэкономического, так и внутри макроэкономического анализа. В-третьих, представления о нерациональности экономического поведения, использовавшиеся в кейнсианстве и монетаризме, носили достаточно произвольный характер и были лишены какого-либо прочного эмпирического основания. Поведенческая экономика такое основание предоставила. Тем не менее этот более ранний опыт ясно показывает, что состояние «поведенческой раздвоенности» не является для господствующего течения экономической теории чем-то аномальным.

Более того, вопреки первоначальному впечатлению отношение поведенческой экономики к конвенциональной модели рационального выбора оказывается далеко не однозначным. Она отвергает ее в качестве дескриптивной теории, но сохраняет в качестве нормативного идеала, приближение к которому рассматривается как безусловное благо. Наиболее эффективным средством для достижения этой цели провозглашается установление более детализированной опеки государства над обществом.

По опыту прошлого мы знаем, что каждое открытие экономистами еще одной, новой разновидности провалов рынка неизменно сопровождалось всплеском государственного активизма. Поведенческая экономика не стала здесь исключением. Открытие ею поведенчески обусловленных провалов рынка открыло двери широкому спектру патерналистских интервенций. Ее сторонники не только предложили немало оригинальных схем, ранее никогда не встречавшихся в практике государственного регулирования, но, что не менее важно, придали интеллектуальную респектабельность многим традиционным формам государственной политики, использовавшимся ad hoc, без явно выраженной санкции со стороны экономической теории.

Теоретические обоснования, санкционируя определенные типы вмешательства государства, в то же самое время дисциплинируют его поведение, поскольку иные типы вмешательства, к которым эти обоснования оказываются неприложимы, начинают рассматриваться как недопустимые. Именно так обстояло дело с традиционной экономикой благосостояния. Выдвигавшиеся ею теоретические аргументы могли успешно использоваться для оправдания разнообразных перераспределительных программ, а также различных мер, направленных на преодоление провалов рынка. Но одновременно те же самые аргументы служили основанием для нормативного запрета патерналистских интервенций, прямо вторгающихся в процесс принятия решений индивидами.

Конечно, это не мешало представителям государства прибегать к различным мерам патерналистской опеки невзирая на отсутствие санкции со стороны экономической теории. Однако «атеоретические» формы государственного вмешательства имеют совершенно иной статус (неизбежного зла или отражения слабости государства) и обладают более ограниченным потенциалом роста. Одно дело повышать минимальную заработную плату под давлением профсоюзов и другое — повышать ее, потому что, как учит теория монопсонии, это ведет к росту занятости; одно дело раздувать бюджетный дефицит в докейнсианскую эпоху и другое — заниматься этим исходя из кейнсианских аргументов о важности стимулирования совокупного спроса. Отсутствие необходимой теоретической санкции долгое время оказывало сдерживающий эффект на «врожденные» патерналистские устремления современных государств и препятствовало расширению сферы их влияния.

Ситуация изменилась, когда поведенческая экономика такую санкцию предоставила. Она показала, что в вопросах собственного благосостояния реальные люди очень часто выступают далеко не лучшими судьями. Отсюда закономерно был сделан вывод о том, что качество принимаемых ими решений может быть значительно улучшено патерналистски ориентированным государством. Когда «врожденные» инстинкты государства получают интеллектуальное подкрепление от академического сообщества, то чаще всего это становится прологом к дальнейшему усилению его активности. Так, насколько можно судить, произошло и с идеями поведенческой экономики и выросшей на их основе нормативной программой «нового» патернализма. В этом контексте некоторые наблюдатели фиксируют набирающий силу тренд к перерастанию государства благосостояния в патерналистское государство с гораздо более широкими возможностями и полномочиями по надзору и контролю за деятельностью частных граждан.

Поведенческая экономика выступила с критикой «велферистского» подхода ортодоксальной экономики благосостояния, продемонстрировав неустойчивость индивидуальных предпочтений и их зависимость от контекста принятия решений. Но, как ни парадоксально, эта критика оказывается разрушительной также и для ее собственной политической программы. Она подрывает нормативную основу не только традиционного велферистского подхода, но и «нового» патернализма, который оказывается бессилен решить критический для себя вопрос об «истинных» предпочтениях индивидов. В этих условиях естественным выглядит обращение к альтернативной нормативной традиции в социальной философии и экономической теории — «либеральной» в широком смысле слова, строящейся не вокруг идеи благосостояния, а вокруг идеи свободы. Принципиально важно, что в отличие от «нового» патернализма в этой альтернативной традиции, связанной с именами Юма, Смита, Милля, Найта, Хайека, Коуза, ограниченная рациональность индивидов предстает как аргумент не в пользу расширения, а, наоборот, в пользу ограничения масштабов государственного вмешательства в экономику и шире — в частную жизнь людей.