7. КРИТИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА

Поведенческая экономика — сложное и неоднородное явление и к оценке ее нормативной программы можно подходить под многими различными углами зрения. Нас будут интересовать несколько взаимосвязанных вопросов.

1. Начнем с того, что, несмотря на свой достаточно уже зрелый возраст, поведенческая экономика до сих пор предстает как всего лишь реестр разрозненных эмпирически наблюдаемых психологических феноменов. Попыток объединить их в рамках некой синтетической концепции не предпринималось. Поведенческая экономика не предлагает никакой «общей теории когнитивных ошибок» и, более того, не похоже, чтобы ее сторонники испытывали втакой теории потребность [Wright, Ginsburg, 2012]. Как правило, они довольствуются простым описанием тех или иных повторяющихся поведенческих реакций, а вопрос об их возможных причинах даже не ставится [Griine-Yanoff, 2012]. (Скажем, что заставляет людей дисконтировать будущее гиперболически или испытывать склонность к неприятию потерь? Какие психологические механизмы за этим стоят? Как они взаимодействуют?) В результате политическая программа нового патернализма также оказывается лишена какого-либо общего концептуального фундамента и распадается на множество мелких и мельчайших интервенций «по случаю», почти никак не связанных между собой.

2. Точно так же в поведенческой экономике не предпринималось систематических попыток оценить, насколько велика частота различных когнитивных и поведенческих ошибок. Каково количественное соотношение между рациональными и иррациональными индивидами? Одно дело, если, скажем, гиперболическому дисконтированию подвержено подавляющее большинство общества, другое — если ему подвержено ничтожное меньшинство, третье — если ему подвержены только определенные социальные группы.

Однако достаточно даже небольшого смещения в направлении мер традиционного («твердого») патернализма, как эта аргументация теряет силу. Тогда эмпирические данные о распределении поведенческих ошибок среди населения приобретают критическое значение. Без их учета патерналистская политика, скорее всего, обречена на фиаско и с высокой вероятностью будет не улучшать, а ухудшать благосостояние общества.

3. Нормативная программа «нового» патернализма строится на не слишком надежной эмпирической основе. Экспериментальные результаты, к которым она апеллирует, далеко не так однозначны, чтобы исходя из них с уверенностью формулировать рекомендации для государства. Возможно, наиболее выразительный пример дает знаменитый «эффект первоначальной наделенности», впервые зафиксированный Талером [Thaler, 1985], который в течение многих лет рассматривался как самый надежный и самый важный эмпирический результат из всех, когда-либо полученных в рамках поведенческой экономики.

Интерес к нему во многом подогревался далеко идущими практическими выводами, которые из него следуют. Дело в том, что эффект первоначальной наделенности прямо противоречит предсказаниям, вытекающим из теоремы Коуза, и может рассматриваться как ее опровержение. При его наличии распределение прав собственности перестает быть нейтральным фактором и начинает влиять на структуру и эффективность производства, даже когда трансакционные издержки равны нулю.

Лабораторные эксперименты, подтверждающие существование эффекта первоначальной наделенности, строятся обычно с использованием тех или иных недорогих предметов. Например, одной группе испытуемых вручают кофейные кружки, другой — шоколадные плитки приблизительно равной стоимости. Затем владельцам кружек предлагается обменять их на шоколадные плитки, а владельцам шоколадных плиток, наоборот, обменять их на кружки. Первый же такой эксперимент дал удивительные результаты: в первой группе 89% испытуемых не захотели расставаться с кружками, тогда как во второй 90% — с шоколадными плитками [Knetsch, 1989]. Отсюда был сделан вывод, что предпочтения индивидов определяются тем, каким предметом они оказываются «наделены» в лабораторных условиях: именно из-за этого в первом случае большинство участников оставляют себе кружки, тогда как во втором — шоколадные плитки. И те и другие отказываются расставаться с тем, владельцами чего в ходе эксперимента они стали. Фактически это предполагает, что при продаже предмета (когда он им принадлежит) они устанавливают на него значительно более высокие цены, чем при его покупке (когда он им не принадлежит). Но если бы агенты обладали экзогенными предпочтениями, не зависящими от контекста (в данном случае — от факта владения), то такого бы быть не могло: продажная и покупная цены должны были бы совпадать.

В чем же причина подобной обменной асимметрии? Стандартное объяснение связывает ее с эффектом первоначальной наделенности, который, в свою очередь, выводится из склонности индивидов к неприятию потерь. Согласно этому объяснению, люди по-разному оценивают потери от расставания с вещью и выгоды от ее приобретения: предполагаемые потери всегда выглядят в их глазах как более значительные по сравнению с предполагаемыми выгодами. Из-за этого при продаже вещи они начинают устанавливать на нее цену выше той, за которую они были бы согласны ее купить.

Однако это конвенциональное объяснение было поставлено под сомнение в исследованиях Ч. Плотга и К. Зейлер [Plott, Zeiler, 2007; 2011]. Они обратили внимание на то, что вручаемые в ходе экспериментов предметы могут восприниматься испытуемыми как подарки от организаторов; что сам факт передачи данного предмета организаторами эксперимента может интерпретироваться испытуемыми как свидетельство его более высокого качества; что когда испытуемым делают предложение о продаже (в первой части эксперимента), то предмет, о котором идет речь, находится у них перед

глазами, а когда им делают предложение о его покупке (во второй части), то его перед ними не ставят; что решения о продаже/покупке соответствующих предметов принимаются публично, на виду у других участников. Когда Плотг и Зейлер видоизменили процедуру, учтя все эти моменты, обменная асимметрия исчезла: доля участников, которые предпочли оставить у себя кружки (в первой части), оказалась практически такой же, как доля участников, которые предпочли приобрести их в обмен на шоколадные плитки (во второй части). Иными словами, при ближайшем рассмотрении эффект первоначальной наделенности оказывается артефактом: было наглядно продемонстрировано, что расхождение между готовностью принять (willingness to accept) и готовностью заплатить (willingness to pay), считавшееся главным аргументом в пользу существования этого эффекта, объясняется причинами, не имеющими прямого отношения к «неприятию потерь», что оно не предполагает никаких поведенческих дисфункций и вполне укладывается в конвенциональную модель выбора.

Эта история с самой знаменитой поведенческой «аномалией» иллюстрирует более общую проблему, касающуюся любых потенциальных проявлений иррациональности: их зависимость от мельчайших деталей организации эксперимента. Строго говоря, мы никогда не можем точно знать, что стоит за той или иной предполагаемой аномалией — действительные нарушения принципа рациональности или же какие-то особенности лабораторных процедур.

Возникает вопрос: могут ли наблюдения, настолько чувствительные к малейшим изменениям в организации эксперимента, служить основой для далеко идущих нормативных выводов? Может ли политика государства строиться натаком не слишком надежном фундаменте? И выстраивание каких долгосрочных программ возможно в этих условиях?

4. Неявно сторонники «нового» патернализма исходят из представления, что политики обладают лучшими знаниями об «истинных» предпочтениях индивидов, чем они сами. Однако того факта, что поведение реальных людей не застраховано от ошибок (в том числе — систематических), еще недостаточно, чтобы делать из этого вывод о необходимости и желательности их «опеки» со стороны государства. Политика «наджа» должна оцениваться в сравнительно-институциональной перспективе.

Так, индивиды могут быть несовершенными максимизаторами по-, лезности, но тем не менее достигать более высоких ее уровней, когда совершают выборы сами, чем когда за них это делают третьи лица (включая государство). Они могут быть недостаточно осведомлены о собственных предпочтениях, но все-таки знать о них больше, чем кто-либо другой — даже когда речь идет о самых близких им людях. Это предположение подтверждается результатами исследования Дж. Уолдфогеля [Waldfogel, 2005]. В нем ценность в глазах индивидов предметов, которые по случаю определенных праздников они «дарили» себе сами, сравнивалась с ценностью в их глазах подарков, которые им делали родственники и друзья. Оказалось, что в среднем ценность собственных покупок превосходила ценность подаренных вещей примерно на 18%, хотя подарки делали самые близкие люди, казалось бы, хорошо знакомые со вкусами и предпочтениями тех, кому они предназначались.

Но, как можно ожидать, друзья и родственники должны быть все же лучше осведомлены о том, каковы «истинные» интересы данного человека, чем чиновники или политики. И если даже «ближние» имеют очень приблизительные представления о предпочтениях хорошо знакомых им людей (о том, в чем заключается их благо), то что тогда говорить о «дальних» (вроде представителей государства)? С учетом этого естественно полагать, что по общему правилу решения, которые станет принимать за индивидов патерналистское государство, будут оказываться хуже тех (далеко не идеальных) решений, которые они могли бы принимать сами.

5. Чтобы патерналистская политика была успешной, государство должно располагать гигантским объемом информации [Rizzo, Whitman, 2009]. В частности, оно должно знать: 1) каковы «истинные» предпочтения индивидов (к этому вопросу мы еще вернемся позднее); 2) какие специфические ошибки в каких специфических ситуациях они допускают; 3) какова цена этих ошибок (насколько велико их негативное влияние на благосостояние);

4) предпринимают ли индивиды какие-либо самостоятельные действия по предотвращению своих ошибок и если да, то насколько они эффективны;

5) как различные ошибки связаны между собой; 6) какова эффективность возможных мер воздействия, имеющихся в арсенале патерналистского государства.

Очевидно, что простой констатации подверженности людей тем или иным поведенческим ошибкам недостаточно. Государство должно точно знать, в каких конкретных ситуациях они их совершают. Без этого его вмешательство будет оказываться либо чрезмерно широким (распространяться на ситуации, в которых люди не делают ошибок), либо слишком узким (не охватывать часть ситуаций, в которых они их делают). Государство должно также представлять, каковы последствия различных поведенческих аномалий с точки зрения благосостояния. Его интервенции должны быть калиброваны в зависимости от серьезности ошибок: ошибки с большими потерями в благосостоянии оправдывают вмешательство, ошибки с незначимыми потерями его не оправдывают. Напомним, что декларируемая цель нового патернализма заключается не в том, чтобы довести до минимума потребление благ, дающих немедленное удовлетворение, но чреватых серьезными негативными последствиями в будущем, а в том, чтобы сократить их потребление до оптимального уровня. Пусть люди продолжают курить или есть жирную пищу, но делают это в оптимальных объемах. Однако количественные оценки, которыми оперируют сторонники поведенческой экономики, настолько разноречивы, что становится непонятно, каков же искомый «оптимум» и на что в этих условиях должны ориентироваться политики.

Индивиды не остаются безучастными к поведенческим ошибкам, которым они подвержены: очень часто они их осознают и предпринимают сознательные усилия по их устранению (скажем, люди, склонные к перееданию или злоупотреблению алкоголем, могут избегать мест, ситуаций и компаний, в которых соблазн оказывается особенно велик; они могут тренировать силу воли, искать поддержку у окружающих, наказывать себя за проявления слабости или вознаграждать за проявления твердости и т.д.). Если государство не будет принимать этого во внимание, его вмешательство вместо улучшения может на самом деле ухудшать положение людей (например, усиливая внешний контроль за поведением человека, оно будет ослаблять стимулы к самоконтролю).

Различные когнитивные и поведенческие ошибки могут быть взаимосвязаны: они могут как усиливать, так и, наоборот, погашать друг друга. В этих условиях определение оптимального уровня вмешательства становится крайне сложной задачей. Поведение, представляющееся субоптимальным, если обращать внимание только на какую-либо одну аномалию, с учетом всех ошибок может оказываться оптимальным. При отсутствии детальной информации о взаимосвязях между различными аномалиями патерналистская политика с высокой вероятностью будет контрпродуктивной: скажем, корректируя ошибку оптимизма, она будет увеличивать негативные последствия, связанные с ошибкой пессимизма.

Наконец, государство должно обладать точными оценками эффективности различных мер воздействия: в каких случаях можно ограничиться предоставлением более полной информации, в каких желательны манипуляции с фреймами, в каких лучше работают «налоги на грехи», а в каких нельзя обойтись без прямых запретов. При отсутствии таких оценок велик риск того, что государственные интервенции вместо улучшения будут вести к ухудшению благосостояния общества — иными словами, что политика невмешательства будет намного предпочтительнее политики вмешательства.

Выполнение этих информационных требований представляет собой практически нерешаемую задачу. Объем информации, в котором нуждается патерналистское государство для проведения политики точной настройки, мало уступает тому ее объему, в котором нуждалась для успешного функционирования система централизованного планирования. В этих условиях определить «оптимальную» меру патерналистского вмешательства оказывается невозможно и государству не остается ничего другого, кроме как действовать грубыми методами, наугад, ориентируясь на те или иные агрегированные показатели. Но наиболее вероятным результатом таких интервенций будет не улучшение, а ухудшение исходной ситуации.

6. Поведенческая экономика критикует неоклассическое представление о гиперрациональном индивиде, но при этом сама фактически выдвигает на роль гиперрационального существа государство. Это тем более удивительно, что о множественности «Я» агента под названием «государство» можно говорить не метафорически, а вполне буквально.

Аргументация бихевиористов строится так, как если бы участники политического процесса (избиратели, члены партий, эксперты, политики, чиновники) обладали врожденным иммунитетом по отношению к когнитивным и поведенческим ошибкам. В реальности это, конечно, не так. Правительства подвержены тем же ошибкам, что и частные лица. Они точно так же, если не больше, склонны к гиперболическому дисконтированию, предпочитают статус-кво, страдают от излишнего оптимизма и т.д. Политики имеют короткие горизонты планирования; применяют сверхвысокие нормы дисконтирования, когда выгоды от тех или иных решений достаются прямо сейчас, а издержки возникнут в отдаленном будущем; легко поддаются соблазнам, сулящим краткосрочные политические дивиденды; склонны давать обещания и затем отказываться от них, когда подходит время их выполнять; сплошь и рядом принимают решения, находясь в «горячих» психологических состояниях. И как показывает исторический опыт, большинство реальных политических лидеров было бы затруднительно считать образцом ясного мышления и эмоционального равновесия [Glaeser, 2004].

Более того, есть все основания полагать, что в политической сфере поведенческие аномалии должны быть распространены намного шире, чем в любой иной. Дело в том, что стимулы к исправлению ошибок и контролю за иррациональными импульсами оказываются здесь слабее, чем в других сферах жизни, так как последствия ошибок, совершаемых политиками, лишь в незначительной степени затрагивают их самих, а в основном падают на общество в целом [Ibid.].

К этому добавляется еще один фактор — давление групп со специальными интересами. Как следствие, на политическом рынке риск эксплуатации поведенческих ошибок (манипулирование ими в интересах отдельных политиков или лоббистских групп) оказывается намного выше, чем на экономическом рынке, подверженном жесткой конкурентной дисциплине.

Наконец, важно, что ошибки частных лиц и ошибки правительств имеют совершенно разные последствия с точки зрения благосостояния общества: «Человеческие существа, — справедливо замечает Э. Глэзер, — постоянно ошибаются, но потери в благосостоянии, которыми чреваты частные ошибки, конечно же, не идут ни в какое сравнение с потерями в благосостоянии, которыми чреваты ошибки правительств. Индивиды могут медлить с принятием решений или инвестировать нелепым образом, но они не сажают по своему произволу людей в концентрационные лагеря» [Ibid., р. 412].

Стремясь ограничить поведенческие аномалии в частной жизни, бихевиористская нормативная программа радикально расширяет поле для поведенческих аномалий в политике, так что не исключено, что во многих случаях «лекарство» будет намного хуже самой «болезни»¹⁷⁸.

7. Серьезные проблемы связаны с ключевой идеей поведенческой экономики о множественности «Я». В психологии случаи раздвоения личности рассматриваются как серьезная патология, но в поведенческой экономике они предстают как общераспространенный феномен, характерный едва ли не для большинства людей.

Но по логике бихевиористского анализа, индивиды должны осознавать факт множественности своих «Я»: одна часть совершаемых ими выборов должна восприниматься ими как исходящая от них самих, другая — как навязанная им кем-то извне. Однако насколько можно судить, психически здоровые люди о таком конфликте между их конкурирующими «Я» даже не подозревают: в тех случаях, когда они принимают нерациональные решения, они не приписывают их некоей другой личности, а воспринимают их как собственные ошибки. Иными словами, ответственность за поведенческие «проколы» возлагается ими на самих себя, а не на какие-то живущие внутри них иные существа.

На это бихевиористы могут возразить, что идея множественности «Я» используется ими всего лишь как удобный аналитический прием. Но это плохой ответ: если поведенческая экономика действительно претендует на статус эмпирической науки, то тогда эмпирический факт единственности «Я» агентов, принимающих решения, должен приниматься ею во внимание и в явном виде учитываться в ее объяснениях.

8. Еще один критически важный вопрос — в какой мере результаты лабораторных экспериментов переносимы на поведение людей в «поле»? В лаборатории испытуемые оказываются в непривычной обстановке, сталкиваются с новыми для себя проблемами и за участие в эксперименте чаще всего получают чисто символическое вознаграждение. В реальной жизни люди имеют возможность накапливать опыт, а выигрыши и проигрыши, которыми вознаграждаются их рациональные решения и наказываются нерациональные, оказываются несравненно выше. Здесь у них появляются сильные стимулы к тому, чтобы специализироваться и учиться избегать ошибок, — стимулы, которые, как правило, отсутствуют в лаборатории.

Бихевиористы склонны игнорировать тот очевидный факт, что рациональное поведение не дается людям в готовом виде, а формируется постепенно в процессе обучения, т.е. невозможно без предварительного более или менее продолжительного периода ошибочных (нерациональных) решений, в течение которого идет накопление опыта. На ошибках учатся, и в этом смысле рациональность и поведенческие аномалии не обязательно исключают друг друга, как это, по сути, предполагает поведенческая экономика. Отсюда среди прочего следует, что, пытаясь оградить индивидов от проявлений иррациональности, патерналистская политика государства будет препятствовать накоплению ими опыта (т.е. выработке у них навыков рационального поведения) и, следовательно, делать их менее рациональными.

Лабораторная среда является институционально стерильной: в ней практически полностью отсутствуют те разнообразные инструменты по предотвращению и исправлению поведенческих ошибок, которые имеются у людей в реальной жизни. Поведение одного и того же человека в институционально бедной и институционально насыщенной среде может кардинально различаться. То, что институты (прежде всего рыночные) делают человеческое поведение более рациональным, чем оно есть само по себе, — давняя тема экономической теории начиная с Адама Смита. Существование эффективной системы институтов радикально снижает требования к рациональности экономических агентов и может делать рациональным поведение даже тех из них, кто страдает от серьезных когнитивных ограничений и слабо себя контролирует¹⁷⁹. Имеющиеся данные подтверждают, что накопление опыта, использование более сильных стимулов, наличие доступа к различным корректирующим механизмам, подверженность дисциплине рыночной конкуренции действительно резко сокращают частоту поведенческих ошибок (см., например, [Levitt, List, 2007]).

Из-за огромных различий в поведении людей в лабораторных и в «полевых» условиях, государственная политика, следующая рекомендациям «новых» патерналистов, оказывается чревата субоптимальными результатами, противоречащими долгосрочным интересам общества.

9. Все предшествующее обсуждение строилось при неявном предположении, что «новый» патернализм располагает нормативным стандартом, исходя из которого могут оцениваться последствия тех или иных поведенческих ошибок как для отдельного индивида, так и для всего общества. Речь, напомним, идет о предпочтениях, отражающих «истинные» интересы людей. Однако при решении этого принципиально важного вопроса «новый» патернализм демонстрирует явную беспомощность, что лишает его нормативные суждения какой-либо твердой почвы.

С одной стороны, он претендует на то, чтобы улучшать положение людей исходя из их собственных предпочтений, и утверждает, что государству

эти «истинные» предпочтения известны лучше, чем самим людям. С другой — заявляет, что никаких упорядоченных предпочтений у индивидов даже «формально» не существует, о чем свидетельствует несогласованность совершаемых ими актов выбора. В самом деле, ведь по данным поведенческой экономики, любой человек наделен сразу несколькими взаимоисключающими наборами предпочтений.

Возникает вопрос: может ли какой-либо из этих наборов быть признан «истинным» (т.е. отражающим подлинные интересы человека), и если да, то какой? От ответа на него зависит, имеет ли бихевиористский нормативный подход вообще какой-либо смысл. В самом деле, если никаких «истинных» предпочтений у людей нет, то тогда невозможно и улучшать их положение в соответствии с этими несуществующими предпочтениями!

И здесь поведенческая экономика вступает в зону откровенного концептуального произвола. Она не предлагает никаких критериев, исходя из которых один набор предпочтений мог бы признаваться «истинным», а другой «ложным». Если согласованность предпочтений — это все, что необходимо для обеспечения рациональности поведения, то достигать ее можно многими разными способами, выбирая из общей совокупности предпочтений те или иные консистентные подмножества и отбрасывая все остальные. Какими из элементов этой совокупности следует пожертвовать, признав их не отражающими «подлинных» интересов индивида?

Скажем, в условиях гиперболического дисконтирования согласованность предпочтений может достигаться как за счет снижения краткосрочной нормы предпочтения времени до уровня долгосрочной (к чему призывают бихевиористы), так и за счет повышения долгосрочной до уровня краткосрочной¹⁸⁰. При сильном влиянии на поведение индивидов эмоционального фона она может достигаться за счет блокирования как решений, принимаемых в «горячих» психологических состояниях (на чем настаивают бихевиористы), так и решений, принимаемых в «холодных» состояниях. При откладывании сбережений на старость такая согласованность может достигаться за счет принятия в качестве опции «по умолчанию» как автоматического включения работников в пенсионные сберегательные планы компаний (как того требуют бихевиористы), так и их невключения в подобные планы. Ни один из этих способов упорядочения предпочтений не хуже другого. В каком же направлении следует «подталкивать» индивидов? Без ясных критериев мы не в состоянии ответить на этот вопрос.

Когда же бихевиористы усматривают подлинную сущность человека в его бережливом, а не расточительном «Я»; в его терпеливом, а не нетерпеливом «Я»; в его рассудительном, а не импульсивном «Я»; в его «холодном», а не «горячем» «Я» и т.д., то делают это полностью произвольно, исходя исключительно из своих субъективных симпатий и антипатий. В результате «новый» патернализм, обещавший с уважением относиться к собственным предпочтениям «опекаемых» индивидов, перетекает в классический «старомодный» патернализм, навязывающий им установки и ценности «опекунов».

10. Выдвигая эндогенность предпочтений в качестве решающего аргумента против традиционной экономики благосостояния, бихевиористскому подходу действительно удается подорвать ее нормативные основания. Но этим же он лишает таких оснований и самого себя, поскольку тогда идея существования у индивидов некоего подмножества «истинных» предпочтений тоже повисает в воздухе. Каковы возможные пути выхода из этого тупика?

Казалось бы, один из них — эмпирический. Если бы можно было показать, что агенты с рациональными (согласующимися) предпочтениями намного успешнее и благополучнее агентов с иррациональными (несогласу-ющимися) предпочтениями, то это могло бы служить критерием для определения «истинных» предпочтений посредством их очистки от разного рода поведенческих ошибок. Однако бихевиористы не выказывают готовности идти таким путем. Возможно, это связано с практически полным отсутствием данных, которые свидетельствовали бы о том, что индивиды, чье поведение строится по канонам модели рационального выбора, сильно выигрывают по сравнению с индивидами, чье поведение заметно от них отклоняется. «Ни одно из известных нам исследований, — замечают А. Берг и Г. Гигерен-цер, — не показывает, что лица, чье поведение отклоняется от принципов рационального выбора, зарабатывают меньше денег, имеют меньшую продолжительность жизни или менее счастливы» [Berg, Gigerenzer, 2010, р. 148).

Эмпирическому подходу сторонники поведенческой экономики предпочитают гипотетический подход, связанный с реконструированием «истинных» предпочтений с помощью мысленного эксперимента. Как мы уже упоминали со ссылкой на Санштейна и Талера (см. выше, раздел 4 наст, гл.), при таком подходе фактические предпочтения индивидов заменяются контрфактическими, которые наблюдались бы у них при идеальных информационных и когнитивных условиях. Лучше всего смысл подобной реконструкции передают слова Дж. Харсаньи: «...истинными предпочтениями индивида являются те, которые он имел бы, если бы располагал всей значимой фактической информацией, всегда мыслил со всей возможной тщательностью и всегда находился в душевном состоянии, более всего подходящем для осуществления рационального выбора» [Harsanyi, 1982, р. 55].

Итак, «истинными» признаются предпочтения, которые выявлялись бы в актах выбора индивида, если бы он являлся неограниченно рациональным существом, т.е. обладал бы совершенной информацией, безграничными когнитивными способностями и абсолютной силой воли. Но это достаточно странное решение. Фактически оно предполагает замену обычных людей некими сверхъестественными существами, которых невозможно встретить в реальности.

Во-первых, нам, строго говоря, не дано знать, какими предпочтениями обладали бы такие гиперрациональные существа, на этот счет мы можем только строить более или менее правдоподобные предположения [Grune-Yanoff, 2012]. Во-вторых, неясно, почему предпочтения таких существ должны были бы быть полностью согласованными — скажем, как и обычные люди, они вполне могли бы быть подвержены ошибкам статус-кво [McQuillin, Sugden, 2012]. В-третьих, само понятие «полной информированности» нельзя считать однозначно определенным: его наполнение зависит от целей, которые ставит перед собой человек, от способностей, которыми он обладает, и от контекста, в котором он действует [Ibid.]. В-четвертых, наделение человека совершенной информацией, безграничными когнитивными способностями и абсолютной силой воли настолько бы изменило его личность, что перед нами фактически был бы уже другой человек. О каком уважении к имеющимся у индивидов предпочтениям можно в таком случае говорить?

Поведенческая экономика исходит из сверхамбициозного и явно нереалистического взгляда на природу человека; никакой реальный человек по определению не может соответствовать этому идеалу. Это ясно показывает, что в своих нормативных построениях она налагает на поведение людей внешние по отношению к ним принципы, что противоречит ее обещанию судить об их благосостоянии исходя исключительно из их же собственных целей и устремлений: «Следствием дробления личности на несколько “Я” становится подрыв самой идеи истинных предпочтений. Но если никаких истинных предпочтений не существует, то тогда либертарианский патерналист не может помочь людям в получении того, что они желают на самом деле. Он может действовать только как старомодный патерналист, навязывая людям то, что они должны желать» [Leonard, 2008, р. 259].

Но и это еще не все. Поскольку представления о гипотетических предпочтениях воображаемых гиперрациональных существ, выдвигаемые сторонниками «нового» патернализма в качестве нормативного идеала, неизбежно остаются размытыми и неопределенными, образовавшийся вакуум начинает заполняться вполне конкретными представлениями тех или иных реально существующих групп агентов. В каких-то случаях это могут быть предпочтения действующих политиков, в других — предпочтения консультирующих их экспертов, в третьих — предпочтения, разделяемые и одобряемые большинством общества, и т.д. И если внимательнее присмотреться к тому, какие из альтернативных наборов предпочтений сторонники «нового» патернализма согласны признавать «рациональными», то становится очевидно, что это всегда предпочтения, отражающие ценности среднего класса, — социального слоя, к которому они сами (в качестве экспертов) принадлежат. Они неизменно выступают за бережливость против расточительности; за осмотрительность против импульсивности; за расчет против эмоций; за здоровый образ жизни против вредных привычек; за терпеливость против нетерпения; за долгосрочное планирование против получения сиюминутных удовольствий и т.д. Можно поэтому сказать, что с социологической точки зрения «новый» патернализм представляет собой не что иное, как попытку навязывания обществу представлений и ценностей среднего класса. Но в таком случае разница между ним и традиционным «старым» патернализмом оказывается чисто символической: в конечном счете и тот и другой нацелены на то, чтобы навязывать вопреки желаниям людей чуждые им поведенческие нормы.

11. Как мы уже неоднократно отмечали, главной мишенью бихевиористской атаки выступает «велферистский» подход ортодоксальной экономики благосостояния с ее нормативным стандартом удовлетворения индивидуальных предпочтений. Однако в социальной философии и экономической теории существует альтернативная нормативная традиция, которую эта критика не затрагивает.

В рамках этой традиции не предполагается, что обычные люди всегда и во всех случаях принимают наилучшие для себя решения. В ней лишь утверждается, что нам неизвестно, кто бы мог принимать решения лучше, чем они сами, и что политики, чиновники и эксперты почти наверняка будут справляться с этой задачей хуже. В этой традиции не постулируется, что индивиды являются гиперрациональными существами, никогда не совершающими ошибок. Напротив, они рассматриваются как ограниченно рациональные и ограниченно нравственные создания, недальновидные, слабовольные, легко поддающиеся соблазнам. Что касается принципа суверенитета потребителя, то он отстаивается ею не потому, что «потребитель всегда прав», а потому, что свобода выбора сама по себе является с ее точки зрения огромной ценностью¹⁸¹. К числу важнейших прав она относит право людей на ошибки, потому что оно является необходимым условием их автономии, а также потому, что благодаря ему они могут становиться более компетентными, ответственными и независимыми (иначе говоря, более «рациональными»).

Мы имеем в виду традицию, восходящую к Адаму Смиту и другим философам шотландского Просвещения, которую в широком смысле можно было бы обозначить как традицию классического либерализма (в наше время ее продолжателями выступают такие, например, экономисты, как Вернон Смит или Роберт Сагден). По словам Ф. Хайека, в соответствии с этой традицией человек — это «не высокорациональное и непогрешимое, а достаточно иррациональное и подверженное заблуждениям существо, индивидуальные ошибки которого корректируются только в ходе общественного процесса» [Хайек, 2000, с. 29]. Мыслители, стоявшие у ее истоков, никогда не рассматривали поведение человека как оптимизирующее: «...с их точки зрения человек ленив и склонен к праздности, недальновиден и расточителен, и ...только силой обстоятельств его можно заставить вести себя экономно и осмотрительно, дабы приспособить его средства к его же целям» [Там же, с. 31].

Если поведенческая экономика из факта ограниченной рациональности делает патерналистские, то смитианская традиция — прямо противоположные, антипатерналистские выводы. С ее точки зрения в современных, сложно организованных обществах основную когнитивную нагрузку по координации экономической активности несут не индивидуальные умы, а институты «расширенного порядка» (термин Хайека) [Boettke, Caceres, 2013]. Можно сказать, что главное предназначение этих институтов — это предотвращение и исправление ошибок, совершаемых ограниченно рациональными индивидами. Если бы люди являлись полностью рациональными существами и обладали неограниченными когнитивными способностями, то такие институты, строго говоря, были бы не нужны. Сторонники бихевиористского подхода не сознают, что пытаясь с помощью патерналистской «опеки» сделать поведение индивидуальных агентов более рациональным, они затрудняют тем самым работу институтов расширенного порядка, внося помехи в координацию экономической активности и делая этот процесс менее рациональным. Как следствие, предлагаемые ими меры по сокращению издержек, связанных с поведенческими ошибками, могут оборачиваться их увеличением и вместо движения в направлении большей рациональности, к чему они призывают, общество может, напротив, начать смешаться в направлении большей иррациональности.