6. ОТ ГОСУДАРСТВА БЛАГОСОСТОЯНИЯ К ГОСУДАРСТВУ-ПАТЕРНАЛИСТУ

Сторонники «нового» патернализма всячески подчеркивают его умеренный характер. По мнению К. Джоллс и К. Санштейна, он находится посередине между системой laissez-faire и традиционным («твердым») патернализмом [Jolls, Sunstein, 2006].

Начнем с того, что сфера приложения патерналистских рецептов, как понимают ее сами сторонники поведенческой экономики, оказывается предельно широкой (потенциально — безграничной). Так, по словам Талера и Санштейна, «люди могут нуждаться в хорошем подталкивании в подавляющем большинстве случаев, когда совершаемые ими акты выбора имеют отложенный эффект, трудны, делаются нечасто и предполагают плохую обратную связь, а также когда накопление опыта слабо отражается на их поведении» [Thaler, Sunstein, 2008, р. 84]. Говоря иначе, политику «наджа» они распространяют практически на все возможные сделки за исключением регулярно повторяющихся сделок с простейшими товарами и услугами. Во-вторых, адресатом этой политики служит все общество в целом, а не какие-то отдельные, специфические группы — ведь в определенных ситуациях даже функционально успешные индивиды оказываются не застрахованы от серьезных когнитивных и поведенческих ошибок. В-третьих, набор средств и методов государственного вмешательства, берущихся на вооружение сторонниками поведенческого подхода, также предстает как предельно широкий. Так, они не ограничиваются мерами пропагандируемого ими «мягкого» патернализма, но при необходимости готовы пускать в ход и все проверенные веками методы и инструменты из арсенала старомодного «твердого» патернализма. Хотя при прочих равных условиях предпочтение отдается интервенциям, минимально ограничивающим свободу выбора, прямые запреты, директивные предписания и высокие налоги также не вызывают у них отторжения.

Все это — принципиально новые характеристики, которые отсутствуют у всем хорошо знакомой канонической модели «государства благосостояния».

Отсюда Ж. Сен-Пол делает вполне правдоподобный вывод о том, что в настоящее время мы присутствуем при смене традиционного «государства благосостояния» зарождающимся «патерналистским государством». По его мнению, эта новая патерналистская модель покоится на четырех главных опорах [Saint-Paul, 2011].

1. Для решения своих поведенческих проблем люди нуждаются во вмешательстве третьих лиц. Наилучшим кандидатом на эту роль является государство.

2. Эксперты могут изучать то влияние, которое в реальной жизни оказывают на благосостояние те или иные акты выбора, и принимать от имени индивидов решения лучше тех, на которые они способны сами.

3. Любые стимулирующие схемы, которые возлагают на людей ответственность за последствия их прошлых действий, неэффективны. Вместо них необходимы схемы, которые немедленно вознаграждают или наказывают людей за будущие последствия их текущих действий — последствия, которые сами они неспособны осознать и учесть.

4. С точки зрения политики то, как люди ощущают себя в обществе, важнее того, что они желают, или того, что они делают.

Остановимся на каждом из этих пунктов подробнее.

1. Имея дело с недостаточно рациональными индивидами, государство не может ограничиться обеспечением их защиты только от других. Оно обязано также защищать их от самих себя. Поскольку сами они неспособны позаботиться о своих «истинных», долгосрочных интересах, за них это должен делать кто-то другой, и лучше всего на эту роль подходит государство. Во-первых, для разработки патерналистской политики у него есть возможность пользоваться рекомендациями экспертов, свободных от каких-либо когнитивных и поведенческих ошибок, и, во-вторых, для ее эффективного воплощения оно располагает таким действенным инструментом, как исключительное право на насилие. Оно, следовательно, может делать жизнь ограниченно рациональных индивидов лучше, заставляя их «через не хочу» становиться более счастливыми. Частные агенты и другие институты лишены таких возможностей и потому подходят на эту роль хуже.

2. Для проведения патерналистской политики государство нуждается в конкретной и точной информации о психологических механизмах, управляющих человеческим поведением. Обеспечить ее поступление могут только широкие социальные и психологические исследования. Отсюда — резкое возрастание роли ученых, занимающихся подобными исследованиями. Академической науке начинает принадлежать последнее слово в определении политических мер, которые следует предпринимать государству. На нее возлагается задача выявлять «истинные» предпочтения индивидов и затем предлагать государству наиболее эффективные средства по их удовлетворению, или, в другой формулировке, — наиболее эффективные средства по избавлению людей от когнитивных и поведенческих ошибок. Ключевой фигурой при этом становится уже не экономист, а психолог, так что общество начинает напоминать большую психотерапевтическую клинику. Еще важнее, что в этих условиях масштабы государственного вмешательства начинают определяться не какими-либо общими принципами, а конкретными результатами лабораторных и полевых исследований. Это резко сужает сферу возможного применения общих, конституционных норм, поскольку нет никаких гарантий, что они всегда и во всех случаях будут соответствовать выводам новой бихевиористской науки. Отныне что хорошо, а что плохо, предлагается решать не обществу, а узкой группе экспертов. Зона произвольных действий государства, таким образом, расширяется; естественно, при этом возникает риск серьезных злоупотреблений данными социальных и психологических исследований со стороны политиков и групп со специальными интересами.

3. Вытеснение стимулирующих схем ex post превентивными ограничениями ex ante имеет огромные последствия для функционирования правовой системы, в частности для уголовного и гражданского законодательства. В условиях множественности «Я» получается так, что преступление совершает одна личность (иррациональная), но расплачивается за него другая (рациональная). Это равносильно наказанию невиновного за преступление, к совершению которого он не был причастен. Более того, при отказе от концепции единственности «Я» сама идея наказания по большому счету теряет смысл: наказывая «Я» рациональное, невозможно удержать от преступления «Я» иррациональное, действия которого диктуются его краткосрочными интересами, без учета возможных долгосрочных негативных последствий, падающих не на него, а на другое, будущее «Я». Во избежание таких коллизий центр тяжести в политике государства должен быть смещен с мер наказания на меры предупреждения: текущие «Я» должны быть поставлены в такие условия, при которых они были бы лишены возможности вести себя иррационально (в частности, совершать преступления). Аналогичная ситуация складывается с гражданским правом. При наличии множественности «Я» условия заключаемых контрактов не могут рассматриваться как взаимовыгодные по определению. Подписывает контракт одно «Я», а обязательства по его выполнению падают на другое. Если это так, то тогда практически любой контракт может быть оспорен как незаконный и государство не должно настаивать на его соблюдении, поскольку заключается он некоей третьей стороной, а не тем человеком, который вынужден затем отвечать за его выполнение. Опять-таки во избежание подобных коллизий государство должно брать определение основных условий контрактов на себя, с тем чтобы текущие «Я» не могли наносить вред «Я» будущим. В перспективе утверждение патерналистского государства чревато переформатированием всего правового фундамента современных обществ.

4. Поскольку акты выбора, совершаемые ограниченно рациональными людьми, не отражают их «истинных» предпочтений, они не могут выступать в качестве нормативного ориентира для политики государства. Отражением этих «истинных» предпочтений могут служить данные о социальном самочувствии людей — о том, насколько они удовлетворены или не удовлетворены жизнью. Соответственно политика государства должна реагировать не столько на изменения в экономическом положении людей или изменения в их поведении, сколько на изменения в их субъективном благополучии.

Безусловно, точные очертания будущей модели патерналистского государства пока еще недостаточно ясны. Ее формирование протекает исподволь, на низовом уровне, путем постепенного наращивания точечных, чаще всего не связанных друг с другом и, на первый взгляд, незначимых интервенций. Патерналистское государство вырастает из государства благосостояния органическим путем и сохраняет множество его отличительных черт. В частности, его цели полностью совпадают с целями традиционного государства благосостояния [Saint-Paul, 2011]. Однако для их достижения начинают использоваться гораздо более мелочные и навязчивые формы контроля и регулирования. В настоящее время имеет место сложный и противоречивый симбиоз из господствующей пока еще модели государства благосостояния и только нарождающейся модели патерналистского государства, однако общее направление, куда эволюционирует современная система государственного регулирования, едва ли может вызывать сомнения — в сторону все более усиливающегося патернализма.

Конечно, было бы наивно полагать, что формирование патерналистского государства является прямым результатом возникновения поведенческой экономики и широкого распространения ее идей. Скорее, здесь можно говорить о параллелизме двух процессов — реальном и интеллектуальном. Предрасположенность к патерналистской опеке общества является, по-видимому, «врожденной» для института государства как такового. Весь вопрос в том, наталкивается ли эта его «врожденная» склонность на какие-либо ограничения и насколько эти ограничения сильны. В широкой исторической перспективе можно, наверное, утверждать, что наиболее эффективные ограничители такого рода — как реальные, так и интеллектуальные — были сформированы идеями классического либерализма. По мере их отступления патерналистский крен в политике современных государств начал естественным образом выходить на свет, распространяясь на все более широкие сферы жизни общества. Без эффективного противовеса он может только усиливаться, захватывая все новые части социального пространства.

И все же было бы неверно недооценивать роль поведенческой экономики в этом процессе. Она рационализировала многие формы вмешательства, к которым государство прибегало «стихийно», подведя под них прочную теоретическую базу и тем самым сделав их интеллектуально респектабельными. Одновременно она предложила множество новых, более изощренных мер патерналистской политики. Благодаря ей пал, как выразился Сен-Пол, последний бастион рационализма в социальных дисциплинах, которым до недавнего времени еще оставалась экономическая наука [Ibid.]. Всем этим поведенческая экономика, несомненно, способствовала усилению патерналистского тренда в деятельности современных государств.