Немецкие рабочие и немецкое государство

Для понимания роли социал-демократического рабочего движения в имперской Германии не обойтись без четкого понимания основных черт профсоюзного движения и его методов. Обычно к проблеме подходят с точки зрения права рабочих на объединение.

Главным методом, используемым профсоюзами для достижения своих целей (более благоприятных условий труда), является забастовка. Ha данном этапе нашего исследования нет необходимости обсуждать вопрос, могут ли профсоюзы достичь устойчивого и длительного превышения ставок заработной платы для всех рабочих над уровнем, который бы установился на нестесненном рынке; достаточно отметить тот факт, что экономическая теория — теория классической школы, включая марксистское крыло, и современная, включая ее co- циалистическое крыло, — отвечает на этот вопрос категорическим отрицанием^[85]. Здесь нас интересует лишь вопрос о том, какое оружие используют профсоюзы против работодателей. Главное в том, что все переговоры о заключении коллективных договоров идут под угрозой прекращения работы. Профсоюзные деятели доказывают, что желтые профсоюзы, т.е. профсоюзы компаний, — это фикция, потому что отказываются от забастовок. Если бы профсоюзы не угрожали забастовками, ведущиеся ими коллективные переговоры достигали бы не большего, чем личные переговоры каждого рабочего с администрацией. Ho забастовка не достигнет цели, если часть рабочих к ней не присоединится либо компании наймут штрейкбрехеров.

Такое невмешательство государства меньше бросалось в глаза в англосаксонских странах, где обычай всегда предоставлял больший простор для выражения личного недовольства, чем в Пруссии и в других частях Германии, где всемогущая полиция привыкла вмешиваться во все сферы жизни. Горе любому, кого в королевстве Гогенцоллернов находили виновным в малейшем нарушении одного из бесчисленных декретов и «ѵегЬо- ien/>>l⁸³!. Полиция вмешивалась незамедлительно, и суд тут же выносил драконовский приговор. Лишь к трем видам правонарушений отношение было снисходительным. Дуэли были запрещены законом, но при этом на практике они были фактически разрешены офицерам, студентам университетов и другим представителям этого социального слоя. Кроме того, полиция сквозь пальцы смотрела на буйства и безобразия, сопровождавшие традиционные пирушки студенческих клубов. Однако значительно важнее было невмешательство государства, когда закон нарушали забастовщики. K насилию со стороны бастующих власти были в определенных пределах терпимы.

Насилие, по своей природе, стремится к выходу за пределы, в рамках которых к нему относятся терпимо и считают легитимным.

Привилегии, дарованные правительством Германии профсоюзам, оказали огромное влияние на судьбу страны. Успешные забастовки стали возможны, начиная с 1870-х годов. Правда, в Пруссии забастовки случались и прежде. Ho в то время условия были иными. Тогда предпринимателям трудно было найти штрейкбрехеров, поскольку производства размещались в небольших городах, а неразвитость транспорта, законы, ограничивавшие свободу передвижения внутри страны, и недостаток информации о состоянии рынка труда в других районах препятствовали привлечению рабочих из отдаленных мест. Когда обстоятельства изменились, успех забастовкам могло принести только применение угроз и насилия.

Имперское правительство никогда всерьез не собиралось отказываться от политики покровительства по отношению к профсоюзам.

Самым поразительным фактом современной немецкой истории было то, что имперское правительство фактически вошло в союз и политическое сотрудничество со всеми группами, враждебными капитализму, свободе торговли и нестесненной рыночной экономике. Воинственные Гогенцоллерны для борьбы с «буржуазным» либерализмом и «плутократическим» парламентаризмом вступили в союз с рабочим движением, крестьянством и мелким бизнесом. Целью была замена того, что они называли системой несправедливой эксплуатации, системой государственного регулирования экономики, а в дальнейшем всесторонним национальным планированием.

Идеологические и теоретические основы этой системы были заложены катедер-социалистами, т.е. группой профессоров, монополизировавших факультеты общественных наук в немецких университетах. Эти люди, придерживавшиеся практически тех же принципов, что и позднее британские фабианцы и американские институционалисты^⁸⁴!, действовали, по сути дела, как «мозговой трест» правительства. Саму систему ее сторонники называли Sozialpolitik или das soziale Konigtum der Hohen- zollem^. Ни одно из выражений не удается перевести дословно. Возможно, лучше всего их перевести как Новый курс^⁸⁶^, потому как основные черты — трудовое законодательство, социальное страхование, стремление поднять цены на продукцию сельского хозяйства, поддержка кооперативов, симпатии к профсоюзному движению, высокие налоги для корпораций — соответствуют американской политике, начатой в 1933 г.^[86]

Первые мероприятия новой политики начали осуществляться с конца 1870-х годов, а 17 ноября 1881 г. правительство торже-

ственно сообщило об этом стране. Бисмарк стремился перещеголять социал-демократов в заботе об интересах трудящихся. Старомодные аристократические наклонности подтолкнули его к безнадежной борьбе против вождей социал-демократов. Преемники Бисмарка приняли законы против социалистов^⁸⁷!, но продолжали неуклонно проводить в жизнь их Sozialpolitik. Уже в 1889 г. Сидни Вебб мог сказать о британской политике: «Теперь можно вполне определенно утверждать, что философия современного социализма заключается в осознанном и четком проведении принципов организации общества, которые уже в значительной степени приняты на бессознательном уровне. Экономическая история нашего столетия представляет собой летопись почти непрерывного продвижения к социализму»^[87]. Однако в те годы немецкая Sozialpolitik была далеко впереди тогдашнего британского реформизма.

Немецкие катедер-социалисты гордились социальным прогрессом своей страны. Они похвалялись тем, что Германия держит первенство в прорабочей политике. От их внимания ускользнуло то обстоятельство, что Германии удалось затмить Великобританию в вопросах социального законодательства и в развитии профсоюзного движения только потому, что ее протекционистские тарифы и картели подняли внутренние цены выше мирового уровня, тогда как Англия все еще придерживалась политики свободы торговли. Реальная заработная плата в Германии росла не быстрее, чем производительность труда. He правительственная Sozialpolitik и не профсоюзная деятельность, а развитие капиталистических предприятий обеспечили повышение общего уровня жизни. B том, что предприниматели совершенствовали методы производства и насыщали рынок все более качественными товарами, нет ни малейшей заслуги правительства или профсоюзов. Немецкий рабочий мог потреблять больше, чем его дед и отец, потому что благодаря новым методам производства его труд стал более эффективным и создавал больше более качественных товаров. Ho в глазах профессоров сокращение смертности и рост потребления на душу населения были доказательством превосходства системы Гогенцоллернов. Они приписывали рост экспорта тому, что Германия стала одной из наиболее могущественных держав, и ее имперские сухопутные и военно-морские силы приводят втрепет все другие народы. B общественном мнении засело убеждение, что не будь государственного вмешательства, положение рабочих было бы не лучше, чем 50 или 100 лет назад.

Рабочие, разумеется, предпочитали считать, что правительство действует слишком медленно, и что его прорабочая политика могла бы проводиться энергичнее. B каждой новой мере правительства они видели лишь стимул требовать еще больше. Причем, критикуя правительство за медлительность, они не порицали и действия социал-демократической фракции в рейхстаге, которая голосовала против всех выдвинутых правительством и поддерживаемых «буржуазными» парламентариями законопроектов. Рабочие были согласны и с социал- демократами, которые каждый новый акт прорабочей политики называли открытым обманом трудящихся буржуазией, и сназначенными правительством профессорами, которые те же самые действия правительства восхваляли как самое благотворное достижение немецкой культуры. Рабочие были в восторге от непрерывного роста уровня жизни, который они ставили в заслугу не капитализму, а деятельности профсоюзов и правительства. Они не пытались бунтовать. Им нравилась революционная фразеология социал-демократов, потому что она пугала капиталистов. Ho при этом их восхищали слава и блеск рейха. Рабочие были лояльными гражданами рейха, лояльной оппозицией Его Величества.

Преданность была настолько твердой и непоколебимой, что даже выдержала испытание законами против социал-демократов. Эти законы были лишь звеном в длинной цепи грубых промахов, совершенных Бисмарком во внутренней политике.

Подобно Меттерниху, Бисмарк был совершенно убежден, что полиция в состоянии справиться с любыми идеями. Результаты оказались обратными ожидаемым. Социал-демократы вышли из этих испытаний не менее воодушевленными, чем в 1870-х партия центра и католическая церковь из большой антикатолической кампании Kulturkampfi^m\ За 12 лет действия законов против социалистов (1878—1890) число голосов, отдаваемых за социалистов, значительно выросло. Законы повредили только тем социалистам, которые принимали активное участие в политике. Они никак не затронули профсоюзы и всех тех, кто голосовал за социалистов. Именно в эти годы прорабочая политика правительства зашла особенно далеко; правительство стремилось превзойти социалистов. Государство теребило вождей партии, но для рабочих это не было причиной плохо относиться к государству^[88]. B период действия законов против социалистов члены партии регулярно получали ввозимые контрабандой из Швейцарии газеты и брошюры и читали выступления депутатов-социалис- тов в рейхстаге. Такой социал-демократ был верным «революционером» и — немного критическим и рассудительным — монархистом. Как Маркс, так и кайзер ошибались, предполагая, что эти спокойные граждане жаждали крови правителей. Зато прав оказался Лассаль, предрекавший будущее сотрудничество государства Гогенцоллернов и социалистически настроенных пролетариев.

Безоговорочная верность пролетариев сделала армию послушным инструментом руководства. Либерализм пошатнул основания прусского абсолютизма. B дни его верховенства король и его помощники не могли целиком положиться на армию; они знали, что ее нельзя использовать против внутреннего врага или для неприкрыто агрессивной войны. Социализм и интервенционизм, кайзеровский Новый курс восстановили преданность вооруженных сил; теперь их можно было использовать для решения любых задач. Это прекрасно понимали государственные деятели и профессора, ответственные за новое направление политики. Именно для достижения этой цели они поддерживали переход к Sozialpolitik и требовали ее усиления. Армейские офицеры знали, что могут полностью положиться на ставших солдатами членов социал-демократической партии. Таким образом, офицеры не согласились с презрительным отношением кайзера к социал-демократам, так же как еще раньше они не одобрили меры Бисмарка против них (и против католиков). Они терпеть не могли дерзких выступлений социалистических депутатов в парламенте, но доверяли социал-демократам-солдатам. Они и сами не меньше любого рабочего ненавидели богатых предпринимателей. B период антисоциалистической кампании в 1889 г. это открыто признал их лирический рупор Детлев фон Лилиенкрон^[89]. Юнкеров и офицеров втянула в союз с трудовым народом смертельная ненависть, цементирующая самые прочные союзы. Когда социал-демократы маршировали по проспектам, офицеры — совершенно открыто — с улыбкой комментировали проход демонстраций: «Мы сами научили этих парней ходить строем; когда придет день мобилизации, они под нашим руководством выполнят любые задачи». Последующие события показали обоснованность этих расчетов.

3 августа 1914 г. рейхсканцлер Бетман-Гольвег собрал у себя руководителей всех парламентских партий. Товарищ Шейдеманн сообщает: «Канцлер пожал руку каждому из нас. Мне казалось, что он пожал мою руку как-то особенно твердо и долго, и когда он затем спросил: “Как ваши дела, г-н Шейдеманн?”, я чувствовал, что он подразумевает: “Ладно, надеюсь, теперь наши традиционные пререкания на время закончены”»^[90]. Так оценивал ситуацию вождь великой партии после полувекового противостояния властям. He историческая борьба классово сознательного пролетариата против эксплуататоров и жаждущих войны империалистов, как принято было говорить на партийных митингах, а всего лишь пререкания, которые можно прекратить дружеским рукопожатием.

4.