Путь России (1991-1998)

КІстория новой России начинается с августа — декабря 1991 г. K этому времени экономическое положение в CCCP уже было крайне тяжелым. Робкие реформы горбачевской перестройки не могли изменить основы советской системы, но подрывали те элементы «застойной стабильности», которые в ней были.

Вспоминаются мне даже не профессиональные, а чисто обывательские ощущения 1989 г. Надвигающаяся инфляция чувствовалась кожей. Вдруг возник повышенный спрос на подмосковную недвижимость: люди пытались спасти свои денежные накопления. Из продажи чаще и в больших масштабах исчезали добротные товары. Оживлялся черный валютный рынок.

Десятилетие 1989-1998 гг. вмещает в себя огромную массу событий. Перестала существовать страна, в которой мы жили. Радикально изменилась вся социально-экономическая система России. Да, рыночные реформы далеко не завершены. Политическая жизнь порой выглядит пародией на демократию. И все же это совсем другая страна. Финансовые кризисы в этих условиях приобрели новые черты.

То, что было для советских людей любопытной экзотикой другого мира, стало реальностью, прямо затрагивающей жизнь. Что это означает и предвещает? Люди думают по-разному. Вот размышления отнюдь не экономиста, но очень умного человека — писателя Бориса Стругацкого. Он писал о финансовом кризисе, который мы переживали после августа 1998 r.: «Кризис наш типично “капиталистический”, а это означает, что мы прошли уже достаточно далеко по торной дороге цивилизации, и добираться до той цели, что впереди, нам теперь уже ближе, чем возвращаться назад, к Госплану и карточной системе» («Известия», 27 февраля 1999 r.).

Здесь, безусловно, много справедливого.

Что говорит статистика

Кризис 1998-1999 гг. наступил в итоге длительного и тяжелого экономического спада. Статистические показатели производят удручающее впечатление. Валовой внутренний продукт России в сопоставимых ценах снизился за период 1990-1997 гг. на 41%. Одна-

ко почти все падение пришлось на первые годы, а с 1994-го по 1997 г. сокращение составило около 9%. Доля России в мировом продукте снизилась с 3,7% в 1990 г. до 1,7% в 1997 г. Эту последнюю цифру надо сравнить с соответствующими показателями для США — 20,6% и Китая — 10,7%.

ВВП на душу населения снизился с 1990 г. более чем на 40% и составлял в 1997 г. примерно одну седьмую от уровня США. По этому показателю мы едва превосходим Индонезию и значительно уступаем Бразилии. Столь же неутешительны показатели по промышленному производству и производительности труда [106].

Эти суровые цифры необходимо иметь в виду при любых суждениях о настоящем и близком будущем России, идет ли речь об экономике, политике или военном деле.

Жизненный уровень населения значительно понизился. Реальная заработная плата в 1997 г. составляла 54-55% от уровня 1990 г. Возможно, эти данные несколько преувеличивают спад, поскольку возросли легальные и нелегальные доходы населения в иных формах. Об этом косвенно свидетельствуют и данные о реальном объеме розничного товарооборота: в 1995 1997 гг. он колебался между 80 и 90% от цифры 1990 г. Импорт теперь покрывает гораздо более высокую долю потребностей населения, чем до 1991 г.

Основные показатели финансовой сферы указывают на постоянное напряжение. Федеральный бюджет в 1992-1994 гг. представлял собой сплошную дыру, которая затыкалась почти исключительно кредитами Центрального банка. Такие кредиты обычно, а в условиях России этих лет практически целиком, означают эмиссию бумажных денег.

фой. Способ покрытия этого дефицита был менее инфляционным, чем в 1992-1994rr.: это была покупка краткосрочных государственных ценных бумаг Центральным банком и другими банками, а также иностранными инвесторами. Тем не менее бюджет и государственный долг оставались важнейшим слабым местом экономики.

O масштабах инфляции дают представление следующие цифры роста потребительских цен за соответствующие годы (декабрь к декабрю, в разах): 1991 — 2,6; 1992 — 26; 1993 — 9,4; 1994 — 3,2; 1995 — 2,3.

B итоге к концу 1995 г. рублевые цены оказались примерно в 5 тысяч раз выше, чем пятью годами ранее. Только в 1996-1997 гг. удалось удержать инфляцию в более или менее приемлемых размерах: прирост индекса цен составил соответственно 22% и 11% [118].

Напомню, что с 1 января 1998 г. была произведена тысячекратная деноминация рубля; она вывела нас на уровень потребительских цен, примерно в 7-8 раз превышающий уровень 1989-1990 гг. Многие наверняка скажут, что в действительности рост цен был больше. K примеру, проезд в московском метро, стоивший пять копеек, в 1998 г. обходился в 3 рубля — в 60 раз больше. Ho такова массовая психология: людям бросаются в глаза случаи вопиющего удорожания, тогда как случаи умеренного повышения цен они склонны не замечать или не брать в расчет. B любом случае восьмикратный рост цен — очень много. K примеру, размеры пенсии по старости в конце 1997 г. увеличились в среднем не более чем в 3-3,5 раза по сравнению с 1989 г. Разрыв между массовыми доходами и ценами возрос еще больше после августа 1998 r., о чем речь пойдет ниже.

Инфляция последнего десятилетия в России — открытая, грубая, зримая. Она мало чем отличается, скажем, от инфляции в Бразилии или Индонезии. У нас государство по социальным мотивам дотирует кварт-

плату, коммунальные услуги, пассажирский транспорт и как бы не пускает вполне инфляцию в эти сферы потребления.

Kypc доллара был до 1988-1989 гг. закреплен на искусственно заниженном уровне, но при государственной монополии внешней торговли и крайне ограниченном обмене людьми с внешним миром это не играло большой экономической роли. Примерно до 1993 г. этот курс совершал дикие прыжки вверх, что порой давало ловким и предусмотрительным людям большие выгоды. После памятного «черного вторника» в октябре 1994 г. курс был поставлен под довольно эффективный контроль властей и до девальвации в августе 1998 г. повышался постепенно, отставая, однако, от роста внутренних цен. Как мы увидим, эти зигзаги много значили для экономики и интересов людей.

Американцы применяют такой синтетический показатель экономики — индекс неблагополучия (misery index). Для этого складывают годовой темп инфляции в процентах и годовую норму безработицы (долю безработных в активном населении) в процентах. Если этот индекс ниже 10, значит, дела идут хорошо; индекс выше 20 — сигнал серьезного неблагополучия. Когда показатель между этими цифрами, можно сносно жить, но макроэкономическая политика правительства должна быть начеку. B России в самом благополучном 1997 году инфляция составляла 11% и доля безработных (по довольно объективной методологии Международной организации труда) тоже 11%. Итого имеем индекс 22. Для Америки это была бы беда, для нас — очень неплохо. Ho все это кончилось в августе 1998 r.: складывать прежнюю или несколько возросшую норму безработицы с темпом инфляции в несколько десятков процентов просто бессмысленно; мы существуем, так сказать, совсем в ином измерении.

Упущенный шанс

Один из источников предлагает такую периодизацию затяжного кризиса 1990-1998 гг. в CCCP и России. «В 1990-1991 гг. спад происходил в рамках старой плановой системы, кризис 1992-1995 гг. —в контексте ее быстрого слома и трансформации, а в 1996-1998 гг. — в рамках рыночной системы...» [118, с. 17]. Если сравнить эту цепь с развитием в других странах переходной экономики (Польша, Чехия, Венгрия), то увидим, что кризис, вызванный «шоковой терапией» и самим переходом, оказался в России более длительным и глубоким, а оживление после создания основ рыночной системы, в отличие от названных стран, не наступило вовсе. Попытка объяснить этот феномен увела бы нас слишком далеко, но одно представляется мне очевидным: в России не удалось создать сколько-нибудь устойчивую финансовую систему, отвечающую условиям рыночной экономики.

Правда, состояние экономики в 1996-1997 гг. давало известные основания для оптимизма. Казалось, еще немного — и начнется долгожданное оживление, промышленность встанет с колен, люди почувствуют первые плоды экономических реформ и политической демократии. Самыми значительными симптомами макроэкономической стабилизации были:

• снижение темпов инфляции (роста потребительских цен) до 1% в месяц и даже меньше;

• снижение доходности краткосрочных государственных обязательств до 17-18% годовых в рублях, что означало удешевление государственного кредита и общее снижение процентных ставок в хозяйстве;

• повышение курсов акций российских компаний; с января по сентябрь 1997 г. индекс вырос почти в три раза;

• стабильность курса рубля к доллару, точнее сказать, медленное снижение биржевого и официального курса рубля в рамках установленного заранее коридора;

• увеличение валютных резервов Центрального банка, достигших в июне 1997 г. примерно 20 миллиардов долларов (в 1994 г. эта цифра опускалась до 4 миллиардов);

• значительный приток иностранного капитала в различных формах — от прямых инвестиций до спекулятивных вложений в ГКО (государственные казначейские обязательства).

Эти факты отражали как известную внутреннюю стабилизацию, так и благоприятное сочетание внешних факторов. B условиях экономического подъема в большинстве регионов мира спрос и цены на российские экспортные товары были высоки. Для иностранных инвесторов привлекательность российского финансового рынка вполне соотносилась с формирующимися или растущими (emerging) рынками других стран с развивающейся рыночной экономикой. Правительство России и другие российские заемщики получили возможность черпать деньги на мировом рынке капиталов по умеренным процентным ставкам, сбивая таким образом уровень процента внутри страны.

Хотя существенных изменений в реальном секторе в 1996-1997 гг. не произошло, экономисты отмечали признаки оживления в некоторых отраслях, замедление роста безработицы, активность в секторе торговли.

Экономике крайне нужен был толчок — оживление в какой-то группе отраслей, которые дали бы прирост инвестиций и сопряженного спроса на товары производственного назначения и на рабочую силу.

Если бы не хроническая дыра в бюджете, такой толчок могли бы дать инвестиции государственных средств в инфраструктуру (дорожное, коммунальное строительство), как это было в США в 1930-х годах. Едва встававшая на ноги приватизированная промышленность не имела для новых значительных инвестиций ни финансовых ресурсов, ни организации, ни экономических стимулов.

Я бы сказал, что московский мэр Юрий Лужков, осуществлявший в этот период большие строительные проекты в Москве, начиная с храма Христа Спасителя, нутром чувствовал экономическую полезность таких инвестиций, хотя на сознательном уровне руководствовался, вероятно, совсем другими соображениями. Можно напомнить: Кейнс где-то писал, что для запуска экономической машины годится что угодно, хоть строитель- ствопирамид(нефинансовых, а каменных, египетских). Ho эти изолированные (и порой резко критикуемые) меры не могли, конечно, снять с мели огромный неуклюжий корабль национальной экономики.

Реальнее всего фактором оживления могло бы стать жилищное строительство. Население было способно предъявить платежеспособный спрос на значительные массы недорогого жилья. Оно обладало накопленными сбережениями в иностранной валюте и, при наличии необходимых гарантий, могло увеличить сберегаемую долю текущих доходов. Ho центральное правительство и местные власти были совершенно не готовы к активным действиям в этой области. Строительная промышленность не умела работать в новых условиях рынка. Отсутствие законодательства и юридической практики исключали развитие ипотечного кредита — банковских ссуд под залог домов и квартир. Банки боялись таких кредитных вложений как огня, зная, что в случае неуплаты по кредиту они не смогут изъять и реализовать недвижимость. Ha-

селение, только что пережившее эпидемию финансовых пирамид, боялось авансировать строительные фирмы. По всем этим причинам никакого оживления жилищного строительства в масштабах страны не произошло. Ввод в действие жилых домов оказался по метражу в 1996 г. на 16%, в 1997 г. на 20% меньше, чем в 1995 г. Схожие показатели падения показывают данные о производстве таких основных строительных материалов, как цемент и кирпич [118, с. 402].

Осенью 1997 г. резко ухудшились внешние условия для российской экономики. Азиатский кризис вызвал панику среди держателей государственных облигаций многих стран, а Россия занимала среди них одно из первых мест. B конце года доходность ГКО уже подскочила до 30-35% годовых. Падение цен на нефть обернулось настоящей бедой. C отключением от дешевого иностранного капитала и от обильных нефтяных денег Россия попала в положение наркомана, у которого отобрали наркотик.

K концу 1997 г. стало очевидно, что шанс на выход из кризиса упущен. Ha этом фоне, мрачность которого многие еще не могли осознать, начался очередной тур политической тряски и разборок между ветвями власти. Вмарте 1998 г. Ельцин отправил в отставку правительство Виктора Черномырдина и стал упорно добиваться от Думы утверждения на этом посту молодого и малоизвестного человека — Сергея Кириенко. После нескольких недель перетягивания каната Дума вынужденно согласилась на эту кандидатуру. Наследство, которое получил кабинет Кириенко, было тяжелым: рассыпающийся бюджет, пирамида госдолга, непрерывно требующего обновления по высоким процентным ставкам, падающее доверие мирового сообщества. Центральный банк из последних сил поддерживал курс рубля.

Требовались чрезвычайные меры спасения экономики и финансов. Ho для этого было необходимо единство действий правительства, президента и парламента при поддержке лидеров бизнеса и активной части населения. Ничего этого мы не имели. Так начался спурт к 17 августа 1998 г.

Государственная долговая пирамида

Внутренний рублевый государственный долг составлял, по данным на июль 1998 r., 506 миллиардов рублей — сумма, равная примерно 18% годового ВВП, что по мировым стандартам не слишком много. Однако долг был в основном представлен государственными казначейскими обязательствами (ГКО) сроком 3 и 6 месяцев погашения и облигациями федерального займа (ОФЗ) сроком от одного до трех лет. Сумма этих двух видов ценных бумаг составляла 436 миллиардов. Облигаций с более отдаленным сроком погашения практически не было [108, 116]. Отказ государства от оплаты большей части этих обязательств открыл в августе 1998 г. острый финансовый кризис.

Трудно найти в мире страну, которая не имела бы государственного долга. Эмиссия ценных бумаг государством является прежде всего способом покрытия бюджетного дефицита. При разумном использовании этого способа инфляционные последствия дефицита могут быть сведены к минимуму и даже вовсе устранены. Более того, нормальная экономика нуждается в эмиссии и обращении государственных ценных бумаг, поскольку они являются максимально надежным и ликвидным финансовым инструментом. Коммерческие банки и другие финансовые институты всегда держат часть своих активов в государственных бумагах. Центральные банки используют эти бумаги (по-

купку и продажу их на рынке) как важнейший инструмент воздействия на экономику. Мы видели это уже в главе 6, где речь шла о создании Федеральной резервной системы США.

Когда наше Министерство финансов перешло в 1994-1995 гг. к финансированию дефицита выпуском ценных бумаг вместо прямых заимствований у Центробанка и эмиссии денег, это было в принципе цивилизованной мерой, которая в первое время имела положительный эффект. Однако состояние экономики и финансов страны скоро привели к злоупотреблению инструментом, требующим осторожного и умелого обращения. Главные проблемы заключались в следующем. Во-первых, для падающей экономики темп роста долга оказался чрезмерно высоким. Во-вторых, почти весь долг был краткосрочным (эмиссия долгосрочных облигаций невозможна в условиях постоянной инфляции), что требует его постоянного обновления, выпуска новых обязательств взамен погашаемых. В-третьих, очень значительная доля бумаг оказалась в руках иностранных инвесторов-спекулянтов, готовых в любой момент сбросить их, превратить в рубли и обменять рубли на иностранную валюту.

Осенью 1997 г. к этим факторам добавилось воздействие финансового кризиса в Азии. Иностранные инвесторы стали продавать государственные бумаги. Это грозило истощением очень скромных валютных резервов Центрального банка и подрывом курса рубля к иностранным валютам. Последовала серия мини-кризисов, в ходе которых Центральный банк использовал свое главное и, в сущности, единственно эффективное оружие — повышение процентной ставки рефинансирования; весной 1998 г. она доходила до 150% годовых, что было знаком отчаянной решимости, а может быть, просто отчаяния. Повышение став-

ки рефинансирования почти автоматически вызывает общий рост процентных ставок, включая доходность государственных ценных бумаг. Таким образом экономическая политика попала в порочный круг: защищая стабильность в одном секторе (валютные резервы и курс рубля), правительство и Центральный банк подрывали стабильность в другом важнейшем секторе (государственный долг). Когда доходность бумаг, иначе говоря, процент, который платит государство их держателям, доходит до 50-100% годовых и даже больше, бюджет и государственный кредит теряют всякое здоровое основание.

Выросла государственная долговая пирамида. B 1997 г. и в первой половине 1998 г. федеральный бюджет оказался подчинен задаче выплаты процентов по государственному долгу. B январе-июле 1998 r., на пороге краха, расходы федерального бюджета на выплату процентов составляли более 60% всех налоговых поступлений, и каждый новый выпуск этих обязательств приходилось производить на условиях более высокого процента. Сложилась ситуация, при которой новые эмиссии ценных бумаг не только не давали денег в бюджет, но, напротив, сами поглощали бюджетные доходы [115, с. 7].

Между профессионалами идет дискуссия о практике выпуска ГКО-ОФЗ, о промахах, ошибках и даже «диверсиях», которые совершали Центробанк и Сбербанк — два крупнейших держателя этих ценных бумаг. Можно допустить, что промахи имели место. Совершенно ясно, однако, что финансовая система, при которой платить по старым обязательствам приходится исключительно путем выпуска новых, долго не может существовать. B отношении государственного бюджета рано или поздно ребром встает задача нормального покрытия расходов налогами. B августе 1998 г. наступил такой момент истины.

Сбережения и инвестиции

B 1990 г. я побывал на радиоэлектронном заводе концерна «Хьюндэ» в нескольких десятках километров от Сеула (Южная Корея). He касаясь вопросов производства, отмечу некоторые свои наблюдения социологического характера. Подавляющую часть рабочих составляли девушки 17-25лет, жившие в общежитии фирмы при заводе, в комнатах по три человека. Вероятно, большинство было из крестьянских семей, может быть, из разных местностей небольшой страны. Зарплата их, по корейским стандартам, высокая, 600800 долларов в месяц. Мне сказали, что в среднем работницы откладывают до 40% заработка. После нескольких лет работы получается очень неплохое приданое. Деньги собирают отделения нескольких банков, работающие прямо на предприятии.

Этот скромный факт полезен для объяснения «корейского чуда» — превращения на протяжении жизни одного поколения бедной страны, разрушенной войной 1950-1953 гг., в мощную промышленную державу. Для быстрого экономического роста нужны большие инвестиции в производство, прежде всего в здания и оборудование, нужна высокая национальная норма накопления. Этот показатель исчисляется как отношение валовых инвестиций (капиталовложений) в основной капитал к валовому внутреннему продукту страны. Инвестиции невозможны без сбережений, и те деньги, которые откладывали корейские девушки, были их вкладом в финансирование экономики страны. Норма накопления в Южной Корее в среднем за 1991-1997 гг. составляла более 37% и была одной из самых высоких в мире [99, p. 106].

Какие выводы можно сделать из этого для России⁴

Среди серии кризисов, переживаемых Россией, важное место занимает инвестиционный кризис. Малю

вкладывая в основной капитал, в производство, мы мало заботимся о будущем, о жизни детей и внуков. C 1990-го по 1997 г. валовые капиталовложения в неизменных ценах снизились в 4,2 раза — гораздо больше, чем упал ВВП. Хуже того, инвестиции производственного назначения (в отличие от жилищного, административного, социального строительства) упали в 5 с лишним раз. Это означает невиданный в мирное время упадок производственного аппарата, отсутствие обновления оборудования, технический регресс.

Te капиталовложения, которые все же производятся, финансируются на две трети самими предприятиями из собственных средств — прибыли и амортизационных отчислений. По мнению специалистов, значительная часть средств, которая проходит по статистике как вложения в основной капитал, на деле используется на другие цели. Положение с инвестициями в действительности еще хуже, чем показывает и без того мрачная статистика [118, с. 41].

Советская нерыночная экономика могла обходиться без значительных добровольных сбережений населения для обеспечения высокой нормы накопления. Мы это видели в главе 11, где речь шла о положении в CCCP в 1930-х годах. Однако в условиях нынешней российской экономики это невозможно. При сохранении основ существующего экономического и политического строя государство не может произвольно определять доходы и цены, оно также не может навязывать народу принудительные сбережения вроде памятных госзаймов советских времен, распространявшихся по подписке.

B обозримом будущем не приходится рассчитывать, что государственный бюджет на федеральном и местном уровнях может стать источником сбережений для финансирования капиталовложений.

Этого и не должно быть в нормальной рыночной экономике, в которой функции бюджета СВОДЯТСЯ K

обеспечению за счет налогов средств на содержание государственного аппарата, вооруженных сил, сфер здравоохранения, образования, науки, культуры, атакже на социальную защиту нетрудоспособных. Финансирование больших строительных проектов тоже возможно, но в ограниченных размерах и желательно с привлечением частного капитала. Впрочем, состояние нашего бюджета таково, что ему совершенно не под силу выделение значительных средств на инвестиции производственного характера.

Будем надеяться, что в перспективе многие крупные предприятия смогут финансировать модернизацию и расширение производства за счет собственных ресурсов. Ho весь сектор предприятий в целом обычно не формирует значительного положительного сальдо сбережений, поскольку многие из них черпают средства для инвестиций на рынке капиталов, то есть предъявляют спрос на сбережения, которые кто-то должен осуществлять.

Этот кто-то — население и мелкие неакционерные предприятия, которые сберегают (тратят меньше, чем зарабатывают) по ряду мотивов: дополнительное обеспечение в старости, резервный фонд на черный день, накопление денег для вложения в бизнес, жилье, товары длительного пользования и т.п. B развитой рыночной экономике финансовые институты и рынок ценных бумаг аккумулируют эти сбережения, выплачивая людям нормальный доход в виде процентов или дивидендов, и направляют финансовые ресурсы в народное хозяйство. Только так может обеспечиваться высокая норма накопления в национальном масштабе [104, с. 25-26; 118, с. 37-39].

Несмотря на экономические трудности, россияне B целом обнаруживают в последние годы сравнительно высокую склонность к сбережению, что даже несколько удивляет экономистов и социологов: ведь

миллионы людей потеряли свои сбережения в результате инфляции 1990-хгодов, а потом в результате неумелой и жульнической деятельности новых финансовых «частников». При этом лишь скромная часть сбережений реализуется в производственных инвестициях.

Доля сбережений в доходах населения является одним из важнейших экономических показателей, который называется нормой личных сбережений или сберегательной квотой. Согласно данным официальной статистики, эта норма в среднем за период 19921999 гг. превышала 20%. Такая цифра выглядит вполне благополучно и сравнима с данными по развитым странам. Однако она представляет собой статистическую фикцию, поскольку в сбережения включаются все покупки населением иностранной валюты. Если учитывать только прирост запасов валюты на руках у населения, то средний показатель за указанные 8 лет снижается до 11% [120, с. 751].

Далее. Прирост валюты является элементом сбережений только с точки зрения индивидуального владельца, но отнюдь не с позиций народного хозяйства. Этому приросту соответствуют не инвестиции в народное хозяйство, а беспроцентный кредит, предоставляемый гражданами России внешнему миру, практически — Соединенным Штатам. Поскольку в середине 1990-х годов, по приблизительной оценке, прирост валюты достигал половины сбережений, реальная, значимая для народного хозяйства, норма личных сбережений в России едва ли превышала 5-6%.

Сумма валютных накоплений в России, в подавляющей мере в виде долларовых банкнот, оценивалась в 1997 г. в 50 миллиардов долларов, из которых более половины находилось на руках у населения, а остальная часть обращалась в сфере бизнеса, особенно теневого и нелегального [118, с. 66]. B России сосредоточе-

но больше наличных долларов, чем в любой другой стране, за исключением самих США.

B развитых странах значительная часть накопленных сбережений населения имеет форму ценных бумаг, паев в инвестиционных фондах, страховых и пенсионных резервов. B России эта сложная финансовая инфраструктура только начинает складываться. Структура сбережений россиян до крайности примитивна и типична для отсталых стран. По оценке на 1998r., около 60% сбережений составляла иностранная валюта, 15% — банковские вклады, 13% — наличные рубли, 5% — ценные бумаги. Даже с включением иностранной валюты размеры этих сбережений были несравнимы с данными по развитым странам. B 1997 г. накопленные сбережения россиян оценивались в 32% ВВП, тогда как у американцев эта величина составляла 494%, у японцев — 243%, у французов — 183% [114, с. 123-125]. Если вычесть валютные накопления, то контраст окажется еще сильнее.

Дело не в том, что россияне более расточительны и беззаботны, чем другие народы, что они не думают об обеспечении старости, о росте своего маленького бизнеса, о судьбе детей. Низкий уровень и убогая структура личных сбережений в России объясняется суммой факторов, связанных с экономической, политической и финансовой нестабильностью, с длительным экономическим кризисом и низким уровнем доходов, в особенности легальных.

Мировой опыт показывает, что больше всего сберегает средний класс — люди, чьи доходы заметно выходят за пределы физического минимума, но не делают их богатыми. B российской социальной структуре средний класс представлен слабо, к тому же в 1998 г. он особенно сильно пострадал от кризиса.

Te, кто хочет и может сберегать, выбирают формы сбережений, которые дают им шанс уйти от инфля-

ции, от конфискационной руки государства, от многочисленных рисков нашей жизни. Эти формы — доллары «под матрацем» и капитал за границей. Обег- стве капитала мы будем подробнее говорить ниже. Если бы эти средства не были фактически изъяты из экономики, они могли бы стать источником внутренних реальных инвестиций и ослабить наш инвестиционный кризис.

Можно давать разные оценки поведению россиян, но экономически приходится признать его вполне p а - циональным, отвечающим реальным условиям жизни и накопленному опыту. Имеем, можно сказать, еще один порочный круг. Такое поведение может измениться лишь при условии существенного улучшения экономического положения в стране. Ho это положение тоже не может улучшиться, пока сбережения не перестанут бесплодно утекать по разным каналам вместо того, чтобы вкладываться в отечественную экономику.

Банки и вкладчики

Вспомните обстановку 1992-1995 гг. Инфляция зашкаливала за несколько сот и даже тысяч процентов в год. Деньги жгли руки и требовали скорейшего использования. Сбербанк, в котором погибали наши сбережения советских времен, выплачивал по вкладам ничтожные проценты. Люди, которые хотели что-то сохранить на черный день, лихорадочно искали, как поступить с деньгами. Спрос рождает предложение: как поганые грибы стали появляться финансовые и инвестиционные компании, банки, которые обещали вкладчикам или покупателям их «ценных бумаг» невероятно высокий доход в рублях и в валюте и разные хитроумные схемы выплаты этого дохода. Програм-

мы телевидения и газетные страницы вдруг заполнила наглая реклама МММ, «Тибета», «Русского дома Селенга» и других фирм с экзотическими названиями.

Всепроникающая реклама заглушала трезвые голоса специалистов, которые справедливо утверждали, что ни одна добросовестная фирма не может платить 500% в год в рублях или, скажем, 60% в долларах, поскольку никакие инвестиции ей такого дохода дать не могут. И люди несли свои трудовые (или нетрудовые, что в данном случае несущественно) сбережения в эти конторы, которые часто ютились в наскоро арендованных и убого обставленных «офисах». Эти офисы были хороши тем, что из них можно было в любой момент без сожаления бежать. У дверей самых популярных фирм скапливались очереди и толпы людей, жаждущих отдать свои деньги благодетелям.

Это были финансовые пирамиды, примеров которых в разных странах мы уже достаточно видели выше. Понятие пирамиды не отличается четкостью, хотя в последнее время ему пытаются дать юридическое определение.

Bce более или менее согласны, что пирамида — финансовое предприятие, привлекающее деньги инвесторов высоким доходом, который выплачивается (целиком или преимущественно) из новых поступлений от инвесторов (вкладчиков). Можно привести такой арифметический пример. По ранее привлеченным деньгам в данном месяце требуется выплатить доход в размере 1 миллиарда рублей. Предприятию удается за этот же период привлечь новые деньги в сумме 1,5миллиарда. Один миллиард выплачивается вкладчикам, а полмиллиарда можно вложить в акции, недвижимость и T.n., оставить в качестве ликвидного резерва, а можно затратить на текущие расходы предприятия или, что обычно и случалось, просто «положить в карман». Если сумма новых поступлений ока-

жется меньше подлежащего выплате дохода, то он может быть выплачен только из ликвидных резервов, которые, как правило, минимальны. Пирамида начинает рушиться, если: 1) выплаты на протяжении некоторого времени превышают новые поступления и 2) известная часть вкладчиков начинает изымать свои деньги. Как показал опыт, срок успешного функционирования таких предприятий редко превышал один год. Момент истины наступал в виде толп вкладчиков, напрасно атакующих «офис» или «офисы» фирмы: там нет ни денег, ни, чаще всего, хозяев и ответственных служащих фирмы.

Имеющийся опыт показывает, что при закрытии и юридической ликвидации фирм-пирамид вкладчики, как правило, не получают ничего или почти ничего от реализации их активов или в порядке иной компенсации. Ha вопрос, куда девались деньги, от ревизоров следует в таких случаях ответ: «Все разворовано». K несчастью, это чаще всего соответствует действительности. Более пристальный анализ обнаруживает такие следы исчезнувших денег: учредители и менеджеры пирамид выплачивают себе огромные оклады; часть поступающих денег не учитывается, а разворовывается администрацией напрямую; зависимым фирмам выдаются ссуды, по которым ничего не удается взыскать; производятся инвестиции в недвижимость, которая по фиктивным ценам продается нужным людям; фирмы держат ликвидные средства в зависящих от них мелких банках, оказывающихся в скором времени банкротами; крупные суммы обычно расходуются на взятки чиновникам разного профиля и ранга.

Перечисленное не исчерпывает всех способов укрытия и хищения средств вкладчиков. Их потери проистекают не только из злого умысла, но также из некомпетентности, неумелости, халатности администрации. Люди, которые берутся за финансовый бизнес,

обычно не имеют ни специального образования, ни опыта, ни желания работать цивилизованно. Живой пример— хозяйка фирмы «Властилина», судебный процесс над которой время от времени показывали по телевидению. Общая обстановка в стране — инфляция, упадок хозяйства, слабость государственной власти — способствовала расцвету пирамид.

Известно, что значительная часть денег, присвоенных учредителями пирамид, нашла свой путь за границу. Таким образом, проблема финансового бизнеса в России переплетается с проблемой бегства капитала.

Пирамиды поразили страну подобно эпидемии. Когда в 1996-1997 гг. удалось подвести некоторые итоги их деятельности, то оказалось, что сколько-нибудь надежных цифр просто нет. Тогдашний премьер-министр Черномырдин однажды определил число пострадавших вкладчиков в 30 миллионов человек. Юрист, занимающийся защитой пострадавших, в начале 1996 г. исчислял число потерпевших крах фирм в три сотни, а потери вкладчиков в 20 триллионов (после деноминации — 20 миллиардов) рублей. Через год сотрудники Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг называли более значительные цифры: около тысячи фирм и 50 триллионов рублей погибших денег. Один только «Русский дом Селенга» насчитывал 2 миллиона вкладчиков. Ha каких бы цифрах мы ни остановились, очевидно, что масштабы этого финансового феномена огромны [105, с. 58].

Эпидемия пирамид завершилась так же внезапно, как и началась. Государственные органы, которым следовало раньше распознать болезнь и начать борьбу с ней, наконец взялись за дело. Поумнели вкладчики, да к тому же у них появились возможности держать деньги на более или менее приемлемых условиях B Сбербанке, в солидных коммерческих банках, в новых государственных ценных бумагах. Кроме того, значи-

тельно снизился темп роста цен и обесценения денег. Однако никто не даст гарантии, что пирамиды стали невозможны; дело властей — пристально наблюдать за финансовым бизнесом в стране.

Еще Ленин, толкуя об «империализме как высшей стадии капитализма», называл банки нервными узлами хозяйства. За истекшие с тех пор без малого сто лет роль банков в современной экономике возросла непомерно. Возросли и опасности для общества, вытекающие из специфики деятельности банков и из возможных злоупотреблений. Недолгий опыт российских коммерческих банков демонстрирует это со всей ясностью.

Ha начало 1998 г. в России числилось 2526 зарегистрированных банков, из которых фактически действовало 1675. Остальные были лишены лицензий Центрального банка, находились в процессе ликвидации и

т.п. [118, с. 221]. Руководители Центробанка не раз высказывали мнение, что банков слишком много и что желательны многочисленные ликвидации, слияния и поглощения. Другие эксперты возражают, что огромные масштабы страны и острота региональных проблем требуют наличия большого числа местных банков среднего и небольшого размера, и ссылаются при этом обычно на опыт США, где в настоящее время действуют более 10 тысяч коммерческих банков и несколько тысяч специализированных сберегательных учреждений. Надо полагать, этот спор будет решаться реальной жизнью.

Банковская система России уникальна тем, что в ней центральное место занимает полугосударственный Сбербанк, на который в последние годы приходилось 70—75% всех вкладов физических лиц, причем после августа 1998 г. эта доля возросла до 80%. Государственная гарантия вкладов в Сбербанке, однако, небезупречна юридически и при нашем хилом федеральном бюджете и скромных валютных резервах мо-

жет оказаться несостоятельной экономически. Характерно, что после краха банковской системы в августе 1998 г. Сбербанк оказался не в состоянии оплачивать по требованию валютные вклады населения и вынужден был ставить вкладчиков на очередь. Формально говоря, это было нарушением как государственной гарантии, так и договоров банка с вкладчиками. Вместе с тем надо отметить, что вкладчики Сбербанка не понесли таких потерь, как вкладчики большинства коммерческих банков.

Если просмотреть подборку газетных и журнальных материалов 1990-х годов о российских банках, то возникнет впечатление, что они находились в состоянии постоянного кризиса. Каждый год число отозванных лицензий измерялось сотнями, в том числе обанкротились такие банки из первых двух десятков, как Тверьуниверсалбанк и Токобанк. Коммерческие банки очень плохо выполняют свою главную народнохозяйственную функцию — кредитование реального сектора экономики, а вкладывают средства в государственные ценные бумаги, в наличную валюту, держат большие деньги на счетах за границей. Чтобы как-то регулировать их деятельность без применения крайних административных мер, Центральный банк то резко меняет резервные нормы (долю ресурсов, которую банки обязаны держать на счетах в Центральном банке), то поднимает до разорительных размеров ставку рефинансирования, по которой он оказывает им кредитную поддержку. Эти меры связаны как с пороками деятельности коммерческих банков, так и с общей неустойчивой экономической и финансовой ситуацией в стране.

K августу 1998 г. банковская система подошла ослабленной. Тем не менее она, возможно, не повалилась бы как карточный домик, если бы не дефолт государства по ГКО-ОФЗ и не девальвация рубля. Активы банков, вложенные в эти бумаги, внезапно оказались замо-

роженными; их долги в иностранной валюте резко выросли в рублевом выражении, и они должны были выплачивать крупные суммы иностранным держателям российских бумаг по так называемым хеджевым (страховочным) контрактам.

Более подробное рассмотрение состояния банковской системы завело бы нас слишком далеко в эту специальную область. Мы же остановимся на тех аспектах их деятельности, которые прямо затрагивают физических лиц — нас с вами.

Баланс банка (как и любого предприятия) состоит из активов и пассивов, а его операции делятся на активные и пассивные. Первые отражают способы использования имеющихся у банка финансовых средств: ссуды заемщикам, ценные бумаги, счета в других банках, наличные деньги. Пассивы и пассивные операции —источники, из которых банк формирует свои средства: собственный капитал, вклады юридических и физических лиц, кредиты с денежного рынка и от Центрального банка.

Как по активам, так и по пассивам операции российских коммерческих банков с населением, за исключением небольшой группы учреждений, абсолютно и относительно невелики, что резко отличает их от зарубежных собратьев. Кредиты банков населению незначительны, поскольку ни жилищно-ипотечные ссуды, ни ссуды для покупки товаров длительного пользования у нас не получили распространения. Из банковских вкладов населения лишь небольшая доля приходится на коммерческие банки. И то и другое плохо. Кредитование населения могло бы расширить платежеспособный спрос и помочь нашей промышленности. Вклады населения могли бы при нормальных условиях быть устойчивым источником средств для банков. B целом это означало бы более плодотворную роль банков в экономике.

Устойчивость банков можно было бы существенно повысить, а интересы вкладчиков эффективно защитить, если бы в России существовала система страхования (гарантирования) вкладов.Напомню, что оздоровление банковской системы США после кризиса 1929-1933 гг. в большой мере произошло благодаря созданию такой системы; с тех пор многие развитые и развивающиеся страны ввели страхование вкладов. Страховые фонды формируются, как правило, из взносов самих банков, но в ряде случаев государство дает деньги на эти цели из бюджета. Обычно устанавливается предел страхования вклада в одном банке. B развитых странах этот предел значительно выше, чем в развивающихся [104; 121].

Необходимость введения страхования вкладов населения в коммерческих банках настолько четко осознавалась в России, что в ноябре 1995 г. Государственная дума, вопреки своей обычной практике бесконечных разногласий и затяжек, значительным большинством приняла закон об обязательном страховании вкладов граждан. Закон устанавливал относительно невысокий предел защиты, эквивалентный в то время примерно 3 тысячам долларов, но при нашей бедности страхование все же покрыло бы подавляющую долю вкладов.

Однако полезный закон так и не вступил в силу. Этому помешали ведомственные интересы Министерства финансов и Центрального банка, разноголосица среди самих банкиров, непонимание проблемы в верхней палате парламента. Кавгусту 1998 г. мы подошли без механизма защиты вкладчиков.

Бегство капитала

Как говорится, только ленивый не толкует в последние годы о бегстве капитала из России. Хотя многое стало яснее в этой области, остается немало недоразумений и путаницы. Попробуем разобраться.

Из самих терминов можно догадаться, что бегство — плохой вывоз капитала из страны. Вывоз капитала в свою очередь означает формирование у фирм, банков, граждан страны различных активов за границей. Эти активы могут быть материальными (предприятия, недвижимость) и нематериальными (акции, другие ценные бумаги, счета в банках). Можно назвать такие активы инвестициями капитала за границей. Почему бегство следует считать плохим вывозом капитала? Мне думается, здесь уместны три критерия.

Во-первых, если здоровый вывоз капитала диктуется нормальными экономическими факторами, то в основе бегства лежат причины, так или иначе отражающие неблагополучие страны: экономическую и политическую нестабильность, правовую необеспеченность, непомерно высокие и несправедливые налоги, преступность и коррупцию. Короче: нормальный вывоз капитала — от здоровья, бегство — от болезней.

Во-вторых, бегство капитала обычно связано с обходом законодательства, особенно налогового и валютного, представляет собой нелегальные или полулегальные действия.

В-третьих, хотя любой вывоз капитала есть затрата национальных ресурсов, при нормальном ходе дел он в конечном счете может быть выгоден стране как целому: доход от инвестиций возвращается в страну, ее предприниматели укрепляют позиции на внешних рынках и т.д. Напротив, бегство капитала практически всегда означает чистый убыток.

Разумеется, в реальной жизни эти критерии не всегда применимы, имеется много «серых зон», в которых трудно отличить нормальный вывоз от бегства капитала. Ho в первом приближении такой подход представляется полезным.

Для страны, активно участвующей в международном разделении труда, определенный вывоз капитала является вполне естественным. Российское законодательство и практика признают это. Скажем, российские нефтяные и газовые компании осуществляют инвестиции за границей, необходимые для их нормальной экспортной деятельности. Российские банки поддерживают корреспондентские счета в иностранных банках, без чего невозможна нормальная банковская деятельность. Наконец любой гражданин имеет право законно купить иностранную валюту и в известных пределах вывезти ее за границу; без этого, в частности, была бы невозможна челночная торговля, играющая важную экономическую и социальную роль.

Однако размеры легального вывоза относительно невелики. Центральный банк оценивает легальный (будем условно считать его нормальным, здоровым) вывоз капитала из России в 1995-1999rr. в 21мил- лиард долларов [120, с. 354]. Поскольку совокупная величина вывоза капитала почти на порядок больше (см. ниже), мы можем сделать важный и печальный вывод: практически весь вывоз капитала из России представляет собой бегство.

Bce оценки размеров бегства капитала сугубо приблизительны. C моей точки зрения, существует простой и наглядный способ оценки, который особенно удобно применить к 1999-2000 гг., когда, с одной стороны, в платежном балансе образовалось большое активное сальдо по товарам и услугам, с другой — резко уменьшились разные финансовые потоки, затемняющие картину.

B 1999 г. это активное сальдо составило 32 миллиарда долларов. Из него оплатили часть внешнего долга вместе с процентами — 10 миллиардов, а 2 миллиарда пошло на пополнение валютных резервов. Игнорируя мелкие статьи, которые к тому же отчасти

уравновешивают друг друга (таковы данные о прямых инвестициях в Россию и из России), мы можем считать, что разница в сумме 20 миллиардов и есть приблизительная оценка ушедшего капитала: именно те деньги, которые девались «неизвестно куда».

Статистики Центробанка идут иным путем, суммируя статьи платежного баланса, в которых, по всей вероятности, скрывается бегство капитала. B 1999 г. они выходят на цифру 19 миллиардов, близкую к полученной нами оценке. Уже по одной этой причине мы можем допустить, что подсчеты Центробанка реалистичны. Согласно этим подсчетам, среднегодовая величина бегства капитала за 1993-1999 гг. составила 22 миллиарда долларов, а за семь лет более 150 миллиардов [120, с. 795]. Эта величина близка к ряду других авторитетных оценок и находится где-то в середине их диапазона [109, с. 16]. B оценках Международного валютного фонда примерно тот же порядок величин. Поэтому мы можем принять приведенные цифры за основу наших суждений. C чем бы мы ни сравнили эти цифры, они огромны по масштабам российской экономики. Получается, что в эти годы бегство капиталов поглотило не только весь чистый экспорт товаров и услуг, но и все новые внешние займы и кредиты, полученные Россией по разным каналам.

Бегство капитала из России подобно кровопусканию, которое делают больному человеку. Оно пожирает внутренние сбережения и в большой мере ответственно за инвестиционный кризис, который мы переживаем. Оно сводит на нет все усилия и положительные факторы (вроде высоких цен на нефть), которые позволили бы нам спокойно платить по внешним долгам и поднакопить валютные резервы. Возможность вывоза капитала за границу стимулирует его уход от налогов и ухудшает государственный бюджет.

Существует органическая связь между бегством капитала и криминалом. He случайно практически любой криминально-политический скандал последних лет имеет этот аспект. За границей находятся денежные накопления алюминиевых магнатов. Обвинения по делу «Мабетекс» заключаются в том, что высокие российские чиновники, получившие взятки от зарубежных подрядчиков, хранят и отмывают (т.е. легализуют) их через швейцарские банки. Время от времени в отношении крупных западных банков возникают скандальные подозрения и обвинения в том, что они помогают отмывать большие деньги российских преступных группировок.

Оказывается, в российском уголовном кодексе есть статья об отмывании денег, но, как сообщают исследователи, это «мертвая» статья; случаи ее применения неизвестны [109, с. 27-28]. Поэтому справедливо сложившееся представление, что отмывание денег — одна из сторон бегства капитала. Оно и понятно: отмыть и инвестировать деньги за границей, как правило, надежнее, респектабельнее и даже приятнее, хотя, разумеется, отсутствие уголовных дел вовсе не доказывает отсутствие этого бизнеса в России.

B настоящее время в России сложился рынок финансовых и юридических услуг по вывозу капитала. Чем ближе дело к криминалу, тем дороже обходятся эти услуги. Имеются специалисты по поиску и использованию прорех в законодательстве и практике органов контроля, призванных бороться с незаконными методами, а их великое множество. Авторы исследования, на которое я уже ссылался, замечают: «Взаимоотношения между органами, регулирующими вывоз капитала, и теми, кто им занимается, напоминает игру в «кошки-мышки», в которой выигрывает либо тот, кто находит новое место, чтобы спрятаться, либо тот, кто заранее вычисляет эти новые места» [109, с. 35].

Возможно, теперь государственный контроль эффективнее, чем в первой половине 1990-х годов, когда сама проблема была новой и не очень понятной, но и ловкость нынешних «операторов» несравнимо выше. Они успешно взаимодействуют с профессионалами в западных банках и фирмах, понаторевшими в таких делах.

Особое место в технологии бегства капитала занимают оффшорные зоны — от английского off-shore, что первоначально означало «вне берегов» (Великобритании). Так называют территории (обычно небольшие государства и колонии), в которых действует льготный налоговый, валютный и регистрационный режим, позволяющий с минимальными издержками проводить крупные финансовые операции. K примеру, это Кипр, остров Haypy в Тихом океане, Багамские острова и

т.п. Считается, что на сегодня в мире действуют почти 60 тысяч оффшорных фирм и банков с участием российского капитала [109, с 27].

Капитал уходит через оффшорные зоны в виде кредитов, которые российские банки и фирмы предоставляют своим партнерам (фактически филиалам и дочерним компаниям) в этих зонах. Торговые сделки с такими компаниями на деле часто служат целям нелегального вывоза капитала. Нередко перевод капитала в оффшорную зону является лишь удобной ступенькой для легального инвестирования в развитых странах.

B начале 1999 г. в печати сообщалось, что вышедший в отставку председатель Центробанка Дубинин обвиняет Московский национальный банк в том, что последний предоставил крупный валютный кредит безвестному банку, зарегистрированному в Науру, причем главная контора этого банка находилась в том же самом здании. Должник эти деньги не вернул, и найти его невозможно.

B 2000 г. в парламенте началось рассмотрение внесенного Центробанком законопроекта об ужесточении

контроля, направленного против бегства капитала. Предлагается особо контролировать сделки, в которых участвует фирма, зарегистрированная в одной из оффшорных зон [120, с. 370].

Внешняя торговля как с оффшорными зонами, так и с другими контрагентами — важнейшее прикрытие бегства капитала. Явление это хорошо известно в мире, но российская практика отличается большими масштабами и особой изворотливостью.

По экспорту применяется занижение контрактных цен и валютной выручки, с тем чтобы часть фактической выручки оставалась за границей. Например, под видом какого-нибудь мусора вывозится дорогостоящий товар, в результате чего в Россию поступает лишь ничтожная часть его стоимости.

B некоторых отраслях, таких, как рыболовство, продажа улова зарубежным покупателям осуществляется в обход таможни (как правило, по ценам значительно ниже рыночных), а выручка утаивается. Сегодня достоянием гласности стали следующие весьма характерные цифры. За 1995 г. российская статистика показала экспорт рыбы и морепродуктов в Японию в размере 7 тысяч тонн на 85 миллионов долларов. Японская же статистика дает цифру импорта из России 56 тысяч тонн на 622 миллиона. Получается, что только за один год Россия недополучила более полумиллиарда долларов, которые либо остались на нелегальных российских счетах за границей, либо ввезены в Россию в банкнотах и ушли в частные накопления. B обоих случаях экономический эффект один и тот же: недопоступление иностранной валюты на рынок и недобор налогов [102, с. 37].

Импортные операции создают также большие возможности для нелегального вывоза капитала. Импортеры завышают контрактные цены и даже заключают фиктивные контракты, под которые они покупают

иностранную валюту. Однако товар либо вовсе не поступает в Россию, либо поступает в количестве, не соответствующем фактическим затратам валюты. Опять-таки деньги остаются за границей.

Знатоки сообщают, что еще более удобны для этих целей сделки по услугам. Например, российская компания заключает с иностранной фирмой контракт на консалтинговые услуги на сумму в миллион долларов. Опытные юристы составляют этот контракт таким образом, что доказать фиктивность якобы предоставляемых услуг практически невозможно, и деньги легально уходят за границу.

Что произошло с теми 150 (или больше) миллиардами долларов, которые были вывезены из России? Об этом, естественно, нет сколько-нибудь достоверных данных. Многие эксперты считают, что часть этого капитала возвращается в Россию в «отмытом» виде в качестве прямых иностранных инвестиций со всеми вытекающими из этого правами и привилегиями. Доказательство этого видят в том, что очень значительная доля инвестиций в Россию приходится на компании с Кипра, который известен как заповедник бизнеса, имеющего русские финансовые корни. Однако масштабы такого использования беглого капитала незначительны в сравнении с общими суммами.

Согласно имеющимся оценкам, Россия занимает второе место в мире после Германии по сумме заграничных вложений в жилую недвижимость. Эти вложения составляют 5-6 миллиардов долларов в год, т.е. до четверти ежегодного вывоза капитала [125, с. 4950]. Исходя из этих цифр, можно полагать, что россиянам (главным образом физическим лицам) принадлежит за границей жилищная собственность стоимостью в 30-40 миллиардов долларов. Россияне особенно любят страны бассейна Средиземного моря: говорят, на Кипре, на Лазурном берегу Франции, на побережье

Испании наши соотечественники очень заметны как собственники участков земли, вилл, коттеджей и квартир. При тех ценах, которые сложились на элитные квартиры в Москве и на современные дома в Подмосковье, покупка дома где-нибудь в сравнительно недорогих зонах Португалии или Австрии представляется даже не самым богатым «новым русским» вполне доступным приобретением.

Как в оффшорных зонах, так и во многих других странах, российским юридическим и физическим лицам принадлежит большое число фирм разного размера. Нет сомнения, что велики и вложения в акции иностранных корпораций.

Счета в банках либо рассматриваются как необходимые ликвидные средства, либо являются подготовкой к долгосрочному инвестированию.

Время от времени возникает вопрос о финансовой амнистии для фирм и лиц, незаконно осуществивших в разное время вывоз капитала и владеющих собственностью за границей. Критики подобных предложений справедливо указывают на то, что на возврат капитала, пока в России не произойдет серьезная политическая и экономическая стабилизация, рассчитывать не приходится. He касаясь здесь юридических и моральных сторон проблемы, я хотел бы заметить, что с чисто экономической точки зрения для возврата капитала возникнут серьезные препятствия. Подавляющая часть российского капитала вложена за границей всерьез и надолго. Реализация недвижимости, как правило, связана с такими капитальными потерями для владельцев, что мало кто решится на это. Вложения в фирмы, паи и акции означает, что владельцы прочно «увязли» в экономике страны, и выход из нее связан также с большими затратами.

Скорее, можно надеяться, что известный возврат капитала будет происходить описанным выше путем в виде «иностранных» прямых инвестиций. Примером здесь может служить Китай: очень значительная часть иностранного капитала, поступающего туда, принадлежит китайской диаспоре, не исключая даже Тайвань.

Рубль и доллар

Перефразируем слова А. С. Пушкина, сказанные по совсем другому поводу: доллары «стали страстью русского народа». Причин более чем достаточно: хроническая инфляция рубля, сомнительные денежные реформы, политическая и экономическая нестабильность. Россияне уже привыкли к тому, что рубль и доллар взаимно конвертируемы в обменных пунктах по текущему рыночному курсу, который близок K ежедневно объявляемому Центральным банком официальному курсу.

Структура денежной массы России находит аналогии разве что в некоторых странах Латинской Америки. B конце 1997 г. рублевая денежная масса (с включением банковских счетов) составляла 385 миллиардов рублей, а масса находящихся в России долларов в пересчете на рубли оценивалась в 325 миллиардов, то есть примерно такую же сумму [118, с. 66]. Несомненно, с учетом более чем четырехкратной девальвации рубля после августа 1998 г. долларовая масса стала сильно превышать рублевую.

Экономические функции рублей и долларов в значительной мере различны. Если рубль выполняет в первую очередь функцию средства обращения, то доллар — преимущественно средство сохранения ценности, способ хранения сбережений. Можно думать, что скорость обращения долларов во много раз меньше, чем рублей. Другая функция, которую выполняет доллар, — измерение реальных цен и их изменения.

Как бы то ни было, уже в течение нескольких лет мы имеем своего рода двойное денежное обращение. Напомню, что два рода денег (совзнак и червонец) параллельно обращались в советской экономике в 1922—1924 гг. (см. главу 8). Однако сходство здесь чисто внешнее. Эмиссия и обращение червонцев находились целиком под контролем советских финансовых властей, тогда как доллар навязан нам стихийными силами рынка. Основной процесс развития заключался в вытеснении совзнака и превращении червонца в единственную валюту, тогда как перед нами стоит прямо обратная задача — так называемой (хоть и труднопроизносимой) дедолларизации.

B настоящее время трудно даже себе представить, в какие сроки и при каких условиях российское денежное обращение может освободиться от засилья доллара. Можно сказать только одно: для этого рубль должен стать валютой страны с сильной растущей экономикой, должен иметь устойчивую покупательную силу и стабильный курс. Любые попытки при нынешней слабости рубля вытеснить доллар административными и, тем более, принудительными мерами могут только ухудшить положение и создать новые проблемы. B этом случае неизбежно развитие черного валютного рынка, от которого нас избавила в последние годы свобода обмена.

Переход подавляющей части внешней торговли в частные руки, массовое передвижение людей через границы, свобода внутренних валютных операций сделали курс рубля к доллару важнейшим параметром российской экономики, затрагивающим интересы и жизнь миллионов людей.

Kypc к иностранным валютам в своей основе определяется фундаментальными экономическими факторами, но вместе с тем государство (обычно через центральный банк) может регулировать его в рамках проводимой экономической политики. B России установилась практика, при которой курс рубля склады-

вается в ходе относительно свободного столкновения спроса и предложения валюты на валютных биржах. Сила стихии проявилась во время «черного вторника», когда за один октябрьский день 1994 г. курс доллара подскочил примерно наполовину. Однако и Центробанк продемонстрировал свои возможности, добившись в последующие дни возвращения курса к исходному уровню. После этого до августовского кризиса 1998 г. подобных скачков не было.

Центральный банк устанавливает официальный курс на основе ежедневных котировок Московской межбанковской валютной биржи. Этот порядок менялся за последние годы лишь в некоторых технических, хотя, может быть, и существенных, деталях. C 1995 г. вплоть до августа 1998 г. Центральный банк устанавливал коридор, в пределах которого мог колебаться курс. Этот коридор в последний период имел наклон, то есть не только допускалось, но прямо предполагалось постепенное снижение курса рубля, соответствующее ожидаемому уменьшению его внутренней покупательной способности. Некоторая инфляция закладывалась таким образом в «план», и это была реалистическая оценка перспектив экономики. Центральный банк не допускал выхода курса за пределы коридора не административными мерами, а путем валютной интервенции — продажи валюты из своих резервов в случае приближения курса доллара к верхнему пределу и покупки валюты при его близости к нижнему пределу.

Такой порядок в целом соответствовал практике ряда стран. Однако он может работать лишь при двух важных условиях: 1) если между предложением и спросом на валютном рынке не возникает слишком глубоких диспропорций и 2) если Центральный банк обладает значительными валютными резервами. Приблизительно до середины 1997 г. эти условия в основном соблюдались. Ho в последующие месяцы положение изменилось, спрос

стал сильно превышать предложение, и Центральный банк, чтобы удержать курс рубля в рамках коридора, вынужден был, как уголь в топку, выбрасывать на рынок все больше и больше долларов из своих резервов.

B конце июня 1997 г. Центральный банк имел, по данным МВФ, 20,4 миллиарда долларов резервов иностранной конвертируемой валюты, а к концу июля следующего года резервы уменьшились до 10,8 миллиарда. Для сравнения: резервы Китая на последнюю указанную дату составляли, согласно той же статистике, 144 миллиарда долларов. Эти цифры указывают на степень ухудшения наших дел непосредственно перед августом 1998 г. Ha протяжении этого кризисного месяца резервы уменьшились еще на 2,6 миллиарда долларов.

CCCP был крупным производителем золота и обладал значительным золотым запасом. Однако во второй половине 1980-хгодов этот запас был в большой мере растрачен. B июле 1998 г. золотой запас России составлял около 480 тонн и оценивался в 4,6 миллиарда долларов по условной цене 300 долларов за тройскую унцию (31,1 грамма), близкой к средней рыночной цене последних лет. B крайнем случае золото, конечно, мажет быть продано на мировом рынке, но это уже, так сказать, самая последняя линия валютной обороны. Условия рынка в последние годы неблагоприятны для продавцов, и продажа (даже слухи о продаже) металла из государственных запасов немедленно вызывает навое падение рыночной цены.

Какой-то уровень золотовалютных резервов должен считаться неприкосновенным запасом, и к этому уровню страна подошла в августе 1998 г. Дальнейшее поддержание курса рубля в пределах коридора грозилю полным истощением резервов. Такова была обстановка, в которой Россия отказалась от стабильного (точнее сказать, стабильно понижаемого) курса рубля и пошла на девальвацию. Она была произведена путем отказа

Центрального банка от поддержания курса рубля, что привело к падению его курса на валютном рынке и соответствующему снижению официального курса.

Не только для России, но для большинства стран, попавших в последние годы в тиски финансового кризиса, девальвация национальной валюты была вынужденной мерой. Ho все страны стремятся при ее проведении извлечь возможные выгоды. B принципе девальвация стимулирует экспорт товаров, ограничивает импорт и способствует притоку капитала из-за границы. Bce эти эффекты обусловлены удешевлением национальной денежной единицы по отношению к иностранным валютам. При благоприятных условиях и умелой политике девальвация может давать и более отдаленные положительные результаты: подъем экспортных отраслей хозяйства, оживление в отраслях, способных своей продукцией заместить импорт. Размерыидлительность положительных эффектов девальвации в наибольшей степени зависят от того, будут ли они (и как быстро, если будут) сведены на нет повышением внутренних цен в стране.

Смогла ли Россия использовать те временные преимущества, которые дала девальвация рубля? B известной степени — да. Вместе с резким сокращением импорта произошло некоторое увеличение экспорта. Однако российский экспорт нуждается в фундаментальной структурной перестройке: уменьшении зависимости от узкой номенклатуры сырьевых товаров, увеличении доли товаров высоких технологий и потребительских товаров разного рода. Для такой перестройки эффект девальвации заведомо недостаточен.

Россия испытывает большую потребность в иностранных инвестициях, и дешевизна рубля могла бы улучшить условия для притока капитала в Россию. Ho негативные политические, общеэкономические и иные факторы, которые сдерживали иностранных инвесторов, только усилили свое действие после августа 1998 г.