Кризис в России (1998-1999)

Дав этой главе заголовок «Последний кризис в России», я подумал, что он допускает разные толкования. Это может быть просто кризис, последний по времени, сравнительно недавний. Ho можно оптимистически заключить: вот последний кризис, после которого кризисов не будет.

Ho не ищите в этом заголовке ни оптимизма, ни предсказания апокалипсиса. Кризисы есть и будут, но довольно трудно представить себе, что финансы когда-нибудь уничтожат мир, как его может уничтожить ядерное оружие. Так что речь идет просто о финансовом кризисе в России, гранью которого стал день 17 августа 1998 г.

Известный экономист и писатель Николай Шмелев метко назвал то, что наступило после этого, «кризисоы внутри кризиса»: действительно, в рамках сложного

развития 1990-хгодов произошел взрыв финансового кризиса, сжатый во времени и потому особенно болезненный [126].

17 августа 1998 года

Нельзя сказать, что эти события грянули как гром среди ясного неба. Хотя обыватель не мог знать, что происходит на рынках денег и валюты и, тем более, в недрах правительства и Центрального банка, по некоторым признакам он мог чувствовать приближение грозы. За несколько дней до 17 августа многие банки прекратили продажу валюты населению в обменных пунктах. Банки предлагали рублевым вкладчикам неслыханно высокие проценты — до 70% годовых. 14 августа журналист спросил президента Ельцина, следует ли ожидать девальвации рубля. Bce каналы телевидения показали, как Ельцин с подкупающей убежденностью ответил, что девальвации не будет. Знал и, чтобы не породить панику, обманул народ?

B этом не было бы ничего удивительного: во всем мире подобные заявления делаются накануне важнейших финансовых решений. Ho я склонен думать, что на тот момент вершители финансовой политики во главе с премьером Кириенко еще окончательно не приняли этих решений, и президент сказал то, что ему ранее заготовили советники.

Финансисты и банкиры, которые лучше понимали ситуацию, предвидели какие-то решительные шаги правительства, а те, кто мог, принимали свои меры.

Как и ранее, самой эффективной мерой было превращение денег, в том числе бумаг типа ГКО-ОФЗ, в доллары, а еще лучше — увод этих долларов за границу (бегство капитала).

Тем не менее даже для специалистов набор средств, которыми правительство собиралось бороться с кри-

зисом, оказался неожиданным. Борис Федоров, близкий к руководству страны, но не входивший в узкий круг лиц, причастных к принятию решений, отразил это в своих мемуарах. Чтобы представить себе обстановку, в которой принимались решения, надо почитать его желчные и эмоциональные описания тех дней и ночей. B изображении Федорова Сергей Кириенко стал жертвой своей неопытности и мягкости, поддавшись давлению руководителей Центробанка (особенно Сергея Алексашенко) и Минфина (особенно Михаила Задорнова), которых Федоров прямо обвиняет в некомпетентности и авантюризме. Что касается Ельцина, то Федоров подозревает, что президент просто не понял предоставленную ему премьер-министром информацию о намерениях правительства. Рассказывая о беседе с Кириенко 15 августа, он утверждает, что даже в этот момент «и предположить нельзя было, что они (руководители правительства. — A.A.) одновременно могут провести дефолт, девальвацию и объявить странный мораторий» [124, с. 209].

Здесь упомянуты три главные «реформы», объявленные в солнечное утро понедельника 17 августа.

• Правительство односторонним актом отказалось от погашения на договорных условиях государственных рублевых обязательств (ГКО-ОФЗ), срок которых истекал до конца 1999 г. Это означало и отказ от выплаты процентов, поскольку они выплачивались в виде разницы между покупной и номинальной ценой ценных бумаг. Была обещана реструктуризация (новые условия погашения) этих ценных бумаг. Теперь невозможно установить, кто пустил тогда в средствах массовой информации слово дефолт, ранее неизвестное не то чтобы населению, но и, полагаю, 99% российских экономистов.

американского финансового словаря гласит: «Неспособность должника производить своевременные выплаты процентов или основного долге или соблюдать какие-либо другие условия облигации, ипотеки, аренды и иного контракта». Правда, слово «неспособность» в данном случае лишь приблизительно соответствует английеко му термину failure; можно было бы сказать «отказ». Bo всяком случае мы видим, что дейст вия российского правительства вполне подпа дают под это определение.

• Вместо прежнего валютного коридора 5,25 7,15 рубля за доллар был объявлен коридор 6,0 9,5рубля за доллар. (Фактический курс в по следний рабочий день составлял 6,3 рубля.) Трудно сказать, намеревался ли всерьез Центральный банк удерживать курс доллара в новых пределах, ниже уровня 9,5, или за этим скрывалось лишь желание не возбуждать излишней наники. B любом случае это стало девальвацией рубля, на момент объяв ления которой не были определены ее размеры. Уже 2 сентября Центробанк объявил об отказе от валютного коридора, что означало принципиальное изменение валютного режима — переход к пла вающему курсу. Тем самым формальные пределы девальвации были устранены, была открыта дорога для обвала рубля.

• Правительство, формально ссылаясь на статьи Устава МВФ о допустимости ограничений на валютные операции капитального характера, ввело 90-дневный мораторий (временное запрещение) на погашение российскими банками и фирмами полученных ими заграничных кредитов, включая выплаты по срочным (форвардным) контрактам. Это «запрещение» можно было

также толковать как разрешение российским должникам не погашать свои долги под предлогом форс-мажорных (непреодолимых) обстоятельств — действий государства.

Отказ от твердого валютного курса, переход к «плаванью» и последующая девальвация стали мерами, которые в основном соответствовали «мировым стандартам». Аналогичным образом в период кризиса действовали азиатские страны, а позже Бразилия. Цель этих мер очевидна — защита валютных резервов, остановка бегства иностранных и национальных капиталов, поощрительное воздействие на экспорт и ограничительное воздействие на импорт.

Однако ни одна страна не проводила мер, аналогичных российскому дефолту и российскому мораторию. Вероятно, выгоды от таких мер признавались недостаточными в сравнении с экономической и политической ценой. Эта цена состояла в подрыве доверия внутренних инвесторов и, в еще большей степени, мирового финансового сообщества к правительству, банкам и фирмам страны, которая решилась бы на подобные шаги. Кому хочется быть изгоем мировых финансов? Это может отрезать страну от всяких внешних источников капитала, обречь ее на экономическую (в какой-то мере и политическую) изоляцию.

Каково рациональное объяснение действий российского правительства? Назначение дефолта, очевидно, сводилось к тому, чтобы освободить федеральный бюджет от выплат по краткосрочным обязательствам.

Мораторий должен был спасти крупные российские банки, которые не имели ресурсов для погашения срочных долгов иностранным кредиторам.

Конечно, для России потеря доверия и престижа, связанная с такими «экзотическими» мерами финансовой политики, тоже имела немалое значение. Тем не менее этим пренебрегли.

Решение российского правительства могло диктоваться остатками великодержавного сознания: мол, проглотят, учитывая ядерный статус и политическую роль России. Могли думать и несколько иначе: переживут, поскольку потери иностранных инвесторов и кредиторов России все же значительно меньше, чем их потери в кризисных странах Азии.

Наконец, на разных уровнях и с разной остротой звучали (и звучат до сих пор) обвинения руководителей правительства и Центрального банка в панике и некомпетентности, хуже того, в преследовании корыстных интересов. He уверен, что когда-либо будет вынесено обоснованное и беспристрастное решение по этим вопросам.

Было ли это неизбежно?

Как написал один обозреватель, экономическая жизнь новой России отныне делится на период до августа 1998 г. и после него. События того августа уже принадлежат истории. Ho эта история еще так близка по времени и так драматична (а иной раз и трагична) для россиян, что ожесточенные споры в средствах массовой информации и в экономической науке не утихают и, наверно, не скоро утихнут. Среди самых острых вопросов — тот, что вынесен в заголовок.

He дело историка занимать в этих спорах одностороннюю позицию. Как отметил в рецензии на первое издание моей книги И. Королев («Вопросы экономики», 2000, № 5), автор разумно занял позицию, которая обозначается английским словом mainstream (концепции, принятые большинством; отказ от крайних взглядов). Этого подхода я придерживаюсь и теперь.

B хронически раскаленной российской атмосфере дискуссия о финансовом кризисе сразу приняла идеологический и политический характер. Слева слышится: вот вы и доигрались со своими антинародными реформами, рынком и демократией. Справа отвечают: настоящих реформ, по существу, не было, у реформаторов, если они вообще допускались к власти, были связаны руки. Едва ли можно ожидать выяснения истины в таких спорах.

Главным политическим следствием кризиса было отстранение от власти группы «молодых либералов», неформальным лидером которой был не столько Кириенко, сколько Анатолий Чубайс, и приход «крепких хозяйственников» во главе с Евгением Примаковым и при участии думских коммунистов. Однако, как показало развитие событий, никакое правительство уже не могло повернуть страну назад, к какой-то обновленной советско-плановой системе. Довольно позорное поражение молодых либералов не принесло победы старым консерваторам. 1999 год стал годом выдвижения Владимира Путина и окружающих его прагматиков, которые стремятся ограничить идеологическую составляющую политики.

Предельно политизированная оценка решений 17 августа дана в заключении Временной комиссии Совета Федерации. Документ, насколько известно, был подготовлен Сергеем Глазьевым, одним из главных экономических идеологов левой оппозиции. Любопытно, что комиссия довольно снисходительно оценила вклад самого Кириенко, возложив вину, вплоть до необходимости уголовной ответственности, на руководителей Центробанка и Минфина, а также на привлеченных на этапе принятия решений в качестве экспертов Егора Гайдара и Анатолия Чубайса, изображаемых «злыми гениями» правительства. Впрочем, если оставить в стороне политическую ангажированность, представленный комиссией материал содержит полезные для аналитика и историка мысли, факты и цифры.

Работы экономистов, естественно, заполнены таблицами и графиками, призванными доказать точку зрения автора. Попробую изложить суть дела, не входя во все сложные подробности. B дискуссиях речь не идет о том, имелись ли в экономике предпосылки кризиса. B этом практически никто не сомневается. Ho возникают вопросы: все ли было сделано, чтобы избежать шоковых мер? Нельзя ли было «спустить машину на тормозах»?

B одном из первых профессиональных откликов на события августа 1998 г. H. Шмелев писал: «Пренебрежение российских властей доверием населения, доверием внешних и внутренних инвесторов особенно наглядно выразилось в решениях 17 августа 1998 r., в последовавших затем заявлениях (и действиях) первых российских официальных лиц» [126, с. 9—10]. B этих словах много справедливого.

Нет сомнения, что правительство Кириенко, которое начало реально функционировать в мае 1998r., оказалось перед лицом исключительно трудной ситуации и сложнейших проблем, а сам Кириенко с его четырехмесячной карьерой премьер-министра — по- своему трагической фигурой. Он стал жертвой непосильного груза, взятого им на плечи, и, возможно, заложником финансовой политики его ключевых министров и советников. C одной стороны Кириенко имел непредсказуемого и трудного в личных отношениях президента, с другой — враждебный и несговорчивый парламент. Как говорится, не позавидуешь.

Когда улеглась первая пыль, поднятая событиями 17 августа, авторы и сторонники принятых в этот день решений стали доказывать с цифрами и фактами в руках, что специфика российского кризиса требовала одновременных решительных действий на всех фронтах: валютном, долговом и банковском. Бюджет гнулся под бременем платежей по государственному долгу, внешние долги грозили банкам банкротством. B таких условиях сами по себе меры валютной политики, за которую непосредственно отвечает Центробанк, не могли спасти положение. Особенно активно эту точку зрения отстаивал Сергей Алексашенко, который на момент кризиса занимал должность первого заместителя председателя Центробанка, а после отставки Дубинина некоторое время исполнял обязанности председателя [103].

Наличие в России длительного и многостороннего финансового кризиса не вызывает сомнений. Однако этого недостаточно для ответа на вопросы, которые задают критики. Они утверждают, что в течение нескольких месяцев 1997-1998 гг. правительство и Центробанк больше плыли по течению, чем реально боролись с надвигающимся взрывом, а в августе впали в состояние паники и наломали дров, после чего бросили население на волю экономического урагана. Естественно, что в таких условиях отставка руководителей стала неизбежна. Хотя в этих обвинениях порой сквозит излишняя запальчивость и желание свести личные счеты, к ним приходится отнестись CO всей серьезностью.

Наиболее глубокий критический анализ августовских решений содержится, как мне представляется, в работах А. Илларионова [111; 112] и В. Попова [122]. Ha теоретическом (или близком к тому) уровне они стремятся доказать, что российский кризис был исключительно валютным кризисом, а потому дефолт по

внутреннему государственному долгу и мораторий по валютным долгам банков были экономически неоправданными и политически вредными мерами. B распоряжении правительства имелись возможности более спокойного разрешения проблемы ГКО-ОФЗ. Внутренними держателями этих бумаг выступали в основном Центробанк, Сбербанк и группа крупных коммерческих банков, причем последние отчасти представляли интересы заграничных инвесторов. Реструктуризация и пролонгация (продление сроков погашения) этих обязательств были по меньшей мере мыслимы путем договоренности с кредиторами. Даже независимо от этого государство могло избавиться от своих обязательств путем девальвации рубля, которая сразу уменьшила бы реальные размеры долга, и денежной эмиссии (пусть в известной мере инфляционной) для его погашения. Как с некоторым финансовым цинизмом замечает Илларионов, «при наличии у государства суверенного права на эмиссию национальной валюты экономических ограничений на обслуживание и погашение государственного долга, номинированного в национальной валюте, не существует» [112, с. 41].

Что касается банков, то позицию Илларионова можно свести к выражению «так им и надо». Банки влезли в валютные долги, пренебрегая риском девальвации рубля, которая могла увеличить (и в конечном счете увеличила) их обязательства в рублевом выражении соответственно размерам девальвации. Банки получили в этом поддержку правительства и Центробанка, которые обещали не трогать курс рубля. Тут автор делает ядовитое, хотя и безличное, замечание: «Причина такого подхода лежала отчасти в характере личных отношений, сложившихся между руководителями государства и владельцами крупнейших банков...» [112, с. 39]. Впрочем, это довольно невинный намек по сравнению с инвективами комиссии Глазьева.

Как и в странах Азии и Латинской Америки, вопрос о времени, формах и размерах девальвации национальной валюты оказался центральным для российского кризиса. Начиная с 1995r., когда впервые был введен валютный коридор (гарантированные пределы изменения курса рубля), экономисты отмечали нараставшую завышенность этого курса, по крайней мере в смысле воздействия курса на внешнюю торговлю и движение капитала. Высокий курс рубля, который поддерживал Центробанк, был выгоден импортерам, которые дорого продавали на внутреннем рынке ввезенные по низким рублевым ценам товары, и банкирам, которые могли выводить капиталы за границу и получать там выгодные кредиты, обменивая по высокому курсу рубли на иностранную валюту. Напротив, эффективные экспортные отрасли как бы облагались дополнительным налогом, поскольку были обязаны продавать большую часть валютной выручки по этому высокому для рубля (низкому для доллара) курсу. Экономическая реальность подтверждала теорию и опыт многих стран: импорт искусственно раздувался, экспорт сдерживался, капитал уходил за границу, население увеличивало свои долларовые накопления. Валютные резервы Центробанка были недостаточны, чтобы обеспечивать высокий курс рубля на рынке путем продажи долларов; эта же ситуация поглощала деньги, которые поступали от кредитов МВФ и из других внешних источников.

Я разделяю мнение, что Центробанк мог и должен был своевременно сделать валютный коридор более широким, более наклонным, допустив постепенное и контролируемое понижение курса рубля задолго да августа 1998 г. Возможно, мы не имели бы такого шока, если бы подошли к августу с курсом 8-9 рублей за доллар, а не 6 рублей с копейками.

Первейшая обязанность властей после их «исторических» решений заключалась в том, чтобы любой це-

ной предотвратить банковскую панику. Требовались не слабые и двусмысленные шаги Центробанка, а решительное заявление президента и правительства о безусловных государственных гарантиях банковских вкладов, прежде всего вкладов населения. Учитывая печальный опыт с вкладами советских времен, которые были уничтожены инфляцией, следовало обещать известную индексацию вкладов с разумной отсрочкой. Вместо этого спустя несколько дней после 17 августа, когда уже проявились признаки натиска на банки, вкладчикам нескольких крупных коммерческих банков было предложено перевести их вклады в Сбербанк. Ha деле это вылилось в очередную конфискацию, поскольку владельцы рублевых вкладов смогли получить свои деньги лишь через 3-4 месяца, когда средний уровень товарных цен поднялся по меньшей мере в полтора раза, а владельцы валютных вкладов получили их в рублях по курсу 9,3 рубля за доллар, когда фактический курс уже приближался к 20 рублям за доллар. Проценты за время этой отсрочки тоже были конфискованы. Кто и как поделил выгоды от этих действительных потерь населения?

Неоднозначные последствия

Прошло около трех лет после этих потрясений. Для целей анализа имеет смысл разделить трехлетний период на три этапа: непосредственные последствия кризиса (август-сентябрь 1998 r.); краткосрочные последствия (сентябрь 1998 г.—второй квартал 1999r.); среднесрочные последствия (начиная со второго квартала 1999 r.). Разумеется, эти временные границы приблизительны; кроме того, важно, что с течением времени воздействие событий 17 августа все более смешивается с другими факторами разного рода,

начиная от движения цены на нефть и кончая сменой власти в Кремле.

Непосредственные последствия выгляделЯ катастрофическими и в немалой мере были такими. Kypc рубля к доллару на валютной бирже упал к концу августа на 40%, а концу сентября — на 60% по сравнению с докризисным уровнем. Индекс потребительских цен оказался в сентябре на 45% выше, чеМ в июле. По темпам и размерам эти показатели намного превосходили аналогичные цифры других кризисных стран. Как курс, так и цены товаров совершали дикие скачки, сколько-нибудь нормальный ход валютных операций был нарушен.

Российская банковская система фактически перестала функционировать. Почти все крупные банки оказались банкротами, прекратили операции с клиентами и заморозили их счета. Тысячи предприятий не могли использовать свои оборотные средства. Центробанк только фиксировал эти факты, в одни банки назначая свою администрацию, у других отзывая лицензии. Толпы отчаявшихся вкладчиков осаждали отделения коммерческих банков, даже Сбербанк, чьи обязательства считались гарантированными государством и который ввел ограничения на выдачу валютных вкладов.

Рухнул престиж России на мировых финансовых рынках. Рейтинговые агентства, оценивающие платежеспособность и надежность заемщиков, скачкообразно понижали финансовые рейтинги (оценки) правительства, регионов России, российских банков. Это означало, что любой доступ к внешним источникам финансирования для России был отныне заблокирован. Ведущие западные банки создали специальный комитет для отстаивания своих интересов в связи с дефолтом по ГКО-ОФЗ. Международный валютный фонд закрыл очередные транши согласованного в июле 1998 г. кредита.

Думаю, читатели этой книги хорошо помнят обстановку неуверенности, неразберихи, стресса, которая царила в стране в эти недели. B высших сферах шла лихорадка отставок, назначений, перетасовок. Ставшие уже обычными задержки выдачи зарплаты резко возросли. Домохозяйки с ужасом наблюдали, как в магазинах и на рынках ежедневно менялись ценники, и все в сторону повышения. Банки отправляли в неоплаченный отпуск и увольняли сотрудников. Вчера еще самые престижные и доходные профессии банкира, брокера, специалиста по рекламе вдруг стали сферой массовой безработицы. Почва ухолила из-под ног среднего класса, формирование которого едва началось в России.

Пессимизм царил в оценках и прогнозах как в России, так и на Западе. 24 сентября новое руководство Центробанка выступило с прогнозом, согласно которому российский ВВП в 1999 г. мог сократиться на 5-6%, а уровень цен к концу года мог превысить уровень конца 1997 г. на 140-190%, т.е. вырасти в 2,53 раза. Давая показания в одном из комитетов палаты представителей США, Джордж Сорос говорил о «коллапсе российской банковской системы» и о том, что «сначала Индонезия, а потом Россия пережили практически полный крах» («Коммерсант», 17 сентября 1998 r.).

Еще не изжитый кризис в Азии, события в России и в Бразилии, продолжавшийся спад в Японии породили во второй половине 1998 г. во всем мире ощущение угрозы мирового экономического кризиса. Великая депрессия 1930-х годов вдруг стала казаться не туманным мифом, а тревожным прецедентом. K счастью, апокалипсис не наступил. Продолжавшийся подъем в Америке и Западной Европе, начавшееся оживление в кризисных странах Азии, достаточная устойчивость Китая и Индии отвратили угрозу. Меж-

дународные организации и другие прогнозисты стали повышать прогнозные оценки мировой экономики на 1999-й и 2000 гг.

Россия тоже оправлялась от августовского шока. Аналитики Бюро экономического анализа предлагают определять период, который я называю временем краткосрочных последствий, адаптационной фазой [120, с. 129]. Ha протяжении 8-9 месяцев новая послекризисная реальность входила в повседневные экономические процессы, в жизнь людей. Краткосрочные последствия кризиса все еще во многом определяли обстановку, но уже наступала некоторая стабилизация. Ee важнейшими показателями стали снижение темпов инфляции и прекращение обвального падения курса рубля. Гиперинфляция, которая казалась осенью 1998 г. вполне вероятной, не наступила. Федеральный бюджет, освобожденный от платежей по внутреннему долгу, вел себя удовлетворительно. Дефолтные обязательства были в течение 1999 г. переоформлены в купонные (т.е с регулярной выплатой процентов по купонам, прилагаемым к бумагам) среднесрочные облигации.

Под воздействием девальвации импорт резко сократился. Некоторые отечественные предприятия B пищевой и легкой промышленности смогли подняться с колен и занять свою нишу на рынке. Благодаря уменьшению импорта улучшился торговый баланс.

Возможно, заслуга новых руководителей правительства (Примаков и Маслюков) и Центробанка (Геращенко) состояла в том, что, вопреки рецептам консерваторов от экономической науки и идеологов левой оппозиции, они не встали на путь резкого усиления государственного участия в экономике и более щедрой эмиссии денег. Они также продолжш- ли сотрудничество с Международным валютным фондом, что позволило минимизировать ущерб OT

кризиса для международных финансовых позиций России.

Тем не менее положение оставалось трудным, в некоторых отношениях — критическим. Правительство было вынуждено вернуться к финансированию дефицита федерального бюджета кредитами Центрального банка, что создавало постоянную угрозу усиления инфляции. Система коммерческих банков представляла собой либо кладбище, либо госпиталь. Правительство только начинало думать о реструктуризации по известным западным и азиатским моделям. Вопреки надеждам девальвация не остановила бегство капитала, которое, в сущности, поглощало весь актив торгового баланса, тогда как валютные резервы Центрального банка не росли, оставаясь на совершенно недостаточном уровне.

Ha рубеже 1998-го и 1999 гг. все прогнозы развития российской экономики были крайне пессимистическими. Фонд, начиная новый раунд переговоров с Россией, предвидел, что ВВП упадет в 1999 г. на 8%. По среднему прогнозу западных банков, предстояло падение на 7%. Однако далее с каждым месяцем картина выглядела все лучше. B марте 1999 г. российское правительство исходило уже из снижения ВВП на 3%, а банки давали 1% снижения [120]. Скажу сразу, что действительность изумила всех и посрамила прогнозистов: фактически ВВП в 1999 г. оказался на 3,2% больше, чем в 1998 г. Лучше прогнозов оказались к концу 1999 г. и финансовые показатели: доходы бюджета, темп инфляции, курс рубля.

Можно сказать, что к середине и еще более к концу 1999 г. непосредственные и краткосрочные последствия финансового кризиса были преодолены. Кто проиграл, тот смирился с потерями и взялся за работу, чтобы наверстать потерянное. Кто выиграл, тот старался удержать свой выигрыш.

Социальные психологи стали отмечать укрепление в деловых кругах и в более широких слоях настроений оптимизма и надежды на лучшее.

Экономические показатели 2000 г. внешне выглядят вполне удовлетворительно. Впервые за более чем десятилетний период отмечался рост производства во всех основных отраслях. Инфляция по российским понятиям была умеренной, рубль держался твердо, валютные резервы увеличились примерно вдвое, приостановился рост внешних долгов.

Россия сняла сливки с необычайно высокого уровня цен на нефть и со связанного с нефтью повышения цен на природный газ: эти два товара дают более 40% всей экспортной выручки. Они же являются важнейшим источником бюджетных доходов.

Поскольку импорт оставался на низком уровне, в торговом балансе образовалось огромное положительное сальдо — до 20% ВВП. Арифметически этот показатель можно объяснить малой величиной самого нашего ВВП. Социально я вижу здесь следующий отнюдь не положительный факт. Ресурсы для этого массивного «чистого экспорта», поглощенного отчасти ростом валютных резервов, отчасти бегством капитала, возникли из отставания той доли ВВП, которая идет на потребление. И здесь мы возвращаемся к последствиям финансового кризиса, теперь уже сравнительно отдаленным. Резкое падение уровня жизни населения, вызванное сразу после августа 1998 г. взлетом инфляции при стабильности, в лучшем случае отставании, денежных доходов, не было компенсировано в 1999-2000rr., несмотря на некоторый рост экономики.

Ha главных финансовых проблемах, с которыми Россия входит в новый век и которые B той или иной мере являются наследием кризиса 1998—1999 гг., мы остановимся ниже. Сначала, однако...

Сценарии будущего... с коррупцией

B марте 1999 г. лондонский «Экономист» опубликовал статью о будущем России, в которой авторы попытались нарисовать несколько сценариев ее возможного развития на ближайшие годы. Эта острая экономическая публицистика не раз привлекала внимание российских средств массовой информации. Перескажу суть дела.

Первый сценарий — «как в Польше». Это означает оживление экономики, списание части внешней задолженности в награду за «хорошее поведение», приток частных инвестиций из-за рубежа. Имеет место политическая стабильность при демократических институтах, ведется реальная борьба с коррупцией. Сохраняются добрые отношения с Западом и соседними государствами.

Второй — «как в Украине». Сохраняются основы демократического строя при стагнации и даже дальнейшем спаде экономики. Инфляция значительна, но удерживается в определенных рамках, иностранные кредиты и инвестиции поступают туго. Борьба с коррупцией ведется больше для видимости. Усиливается антагонизм центра и регионов, происходят бессистемные перетасовки в высшем руководстве.

Третий — «как в Китае». Политическая стабильность с зажимом демократии при относительном благополучии в экономике, в которой в основном преобладают рыночные принципы. Сепаратизм регионов успешно преодолевается и, если надо, подавляется. Коррупция искореняется железной рукой, но без большого успеха. Имеет место показательное наказание неугодных олигархов.

Наконец, четвертый — «как в Конго». Эта африканская страна выбрана в качестве примера экономического, политического и всякого иного упадка. B эко-

номике — хаос и гиперинфляция, коррупция и казнокрадство разъедают государство; региональные элиты ведут борьбу, даже вооруженную, с центральным правительством. Иностранный капитал сторонится всего этого как чумы. He упоминая о Чечне (там было некоторое затишье), авторы просят обратить внимание на убожество дальневосточного Приморья, где люди живут в адских условиях; упадок экономики, разгул преступности, безобразные игры политиканов.

Можно сказать, российская действительность 19992001 гг. вобрала в себя что-то от каждого из этих сценариев. Оживление экономики напоминает нам о польском опыте выхода из длительного кризиса, но политическая система развивается в принципе иначе, о списании долгов остается только мечтать (см. также ниже), иностранный капитал как не шел в Россию, так и не идет.

Живем, кажется, чуть лучше, чем украинцы. Все- таки россияне не едут массами на заработки, как украинцы едут в Москву и в Петербург; мы не имеем того потенциально гибельного разрыва, какой имеет Украина между восточной и западной частями страны. Ho в общем-то имеем похожие проблемы — от социализма ушли, к капитализму не пришли, а воруют больше, чем прежде.

Китайский опыт, кажется, не прошел даром для нынешнего Кремля, о чем говорят и «укрепление вертикали власти», и весьма своеобразная реформа парламента, и решительные действия в Чечне. Ho в экономике мы неуклонно отстаем от азиатского соседа, который устойчиво развивается высоким темпом и поглощает иностранный капитал сотнями миллиардов долларов.

Об аналогиях с Конго не хочется и думать, но российская история XX века заставляет нас всегда помнить, что хаос и всякие безобразия вполне возможны

на наших евразийских просторах. Чеченские войны, возможно, не менее жестоки, чем африканские. Замерзающие города Дальнего Востока и Сибири зимой 2000/2001 г. — очень характерные российские факты, к счастью для конголезцев у них невозможные по климатическим условиям.

Как и следовало ожидать, никакого «чистого» сценария не получилось. Ho подход этот, несомненно, помогает наглядно представить траектории и альтернативы развития.

Характерно, что все сценарии уделяют внимание коррупции и борьбе с ней. Коррупция — острая мировая проблема. Научные исследования последних лет доказали весьма тесную связь между уровнем коррупции и темпами экономического роста страны: чем она больше, тем хуже дела в экономике. Есть даже количественные оценки. По некоторым расчетам, высокий уровень коррупции по меньшей мере на 20-25% снижает возможные при прочих равных условиях темпы роста или соответственно увеличивает размеры их падения. По оценке экспертов Всемирного банка, 20-30% его кредитов, предоставленных Индонезии, разворовывалось чиновниками или их партнерами по бизнесу.

Россия имеет репутацию одной из самых коррумпированных стран в мире. Российская приватизация первой половины 1990-хгодов считается (и видимо, с полным основанием) примером огромного расхищения государственной собственности чиновниками и теми, кому они покровительствовали.

B коррупции видят одну из главных слабостей налоговой системы России, что в свою очередь является важнейшим фактором финансового кризиса. По своему коррупционному рейтингу, который публикует авторитетная международная организация «Transparency International», она уступает лишь немногим развивающимся странам вроде Нигерии и Камеруна.

Нет сомнения, что острота финансовых кризисов последних лет связана с уровнем коррупции в соответствующих странах. Помимо России, это ясно видно на примере Бразилии, чей рейтинг лишь несколько лучше нашего, и стран Азии с их блатным капитализмом. Напротив, к примеру, Сингапур, известный своими успехами в борьбе с коррупцией, пережил азиатский кризис вполне благополучно.

Российский государственный деятель, который смог бы остановить рост коррупции и повернуть эту опасную тенденцию вспять, заслужил бы искренний почет со стороны соотечественников.

Внешние долги

Внешние долги — одна из самых серьезных угроз финансовой стабильности России. Можно сформулировать и обратную истину: разрешение или хотя бы облегчение проблемы долгов зависит прежде всего от экономического роста и от внутренней устойчивости страны.

Каждая страна обычно является одновременно должником и кредитором, причем нередко эти величины близки одна к другой. Внешние финансовые активы правительства, фирм, банков и граждан США за вычетом прямых инвестиций на конец 1998 г. оценивались в 3,8 триллиона долларов, а финансовые пассивы (т.е. американские внешние долги) в 5,3 триллиона. Чистый внешний долг составлял колоссальную сумму в 1,5 триллиона долларов. Ho долги долгам рознь, и внешняя задолженность США является показателем не их слабости, а скорее силы. B подавляющей части это инвестиционные вложения других стран в американские ценные бумаги и банковские депозиты, что отражает доверие мирового финансового сообщества к правительству, корпорациям, банкам и национальной валюте США.

Формально, т.е. чисто арифметически, внешний долг России в значительной мере уравновешивается ее финансовыми активами. Сумма этих активов оценивается в 130-140 миллиардов долларов.

Как известно, после распада CCCP Россия договорилась с остальными республиками о «нулевом варианте»: она взяла на себя все долги CCCP в обмен на право владения всеми зарубежными активами, в частности на право взыскания с советских должников. Однако «качество» этих активов крайне низкое, платежеспособность должников ничтожна. Нашими должниками являются либо беднейшие страны вроде Эфиопии и Анголы, либо государства-изгои вроде Ирака и Кубы. Долги представляют собой неоплаченные поставки советского вооружения и строительные работы, которые производили наши организации. K тому же дали себя знать чисто финансовые проблемы. Значительная часть кредитов предоставлялась в рублях; с тех пор рубль обесценился в несколько тысяч раз, потом в результате деноминации «подорожал» в тысячу раз, теперь опять обесценивается. Короче, исчисление долгов в рублях нам невыгодно, да и просто бессмысленно. Ho и страны-должники не согласны пересчитывать рубли в доллары по тогдашнему (1960-1980-х годов) официальному советскому курсу — более одного доллара за рубль. Некоторые страны идут на это, но только при условии списания подавляющей части долга. Россия согласилась простить африканской республике Мали 80% ее задолженности, а погашение остатка рассрочить на 30 лет. Россия стала членом Парижского клуба кредиторов, что может при благоприятных условиях улучшить ее шансы на возврат части долгов. Ho реальных поступлений валюты по этой статье практически нет, и ожидать их не приходится.

Государственный внешний долг России на начало 2000 г. составлял 156 миллиардов долларов, в том числе унаследованный от CCCP — 97 миллиардов, накопленный новой Россией — 48 миллиардов. Остаток составляли облигации внутреннего валютного займа, отчасти принадлежащие внешним держателям, отчасти внутренним [120, с. 194]. Кроме того, есть долги субъектов федерации, список которых возглавляет Москва, а также долги российских банков.

Экономическое бремя выплаты процентов и погашения долгов по нынешнему графику неимоверно тяжело для ослабленной и обедневшей России. B 20002004 гг. годовые выплаты должны составлять 1416 миллиардов долларов ежегодно, а в 2003 г. даже 22 миллиарда. Оценочно это может составлять от 6 до 9% годового ВВП [120, с. 193].

C точки зрения финансов проблема выплат по долгам имеет два аспекта — бюджетный и валютный. K примеру, в бурных дискуссиях начала 2001 г. о задержке выплат по советской части долга Парижскому клубу (государственным кредиторам) фигурировал прежде всего бюджетный аспект: мол, в федеральном бюджете не заложены средства на эти выплаты. Действительно, если бюджетные деньги будут затрачены на эти цели, бюджетники могут остаться без зарплат, регионы — без дотаций и так далее. Ho рублями эти долги не выплатить, для этого нужны доллары. Правительство должно купить валюту у Центрального банка, из его валютных резервов, или в крайнем случае взять у него валютный кредит. Возможность нормально платить по внешним долгам зависит в конечном счете от платежного баланса страны, от ее способности зарабатывать валюту. Пока высокие цены на нефть обеспечивают России большое активное сальдо, валютный аспект выплат вроде бы отступает на задний план. Ho уменьшение этого сальдо может в дальнейшем выдвинуть его на передний план.

Может ли Россия отказаться от уплаты этих долгов, как это было сделано в 1918 r.? Это мыслимо только в рамках полного изменения всей внешней, да и внутренней политики, возврата к международной изоляции, к идеологии осажденного лагеря. Всерьез такая возможность не рассматривается. Однако Россия может и должна добиваться в договорном порядке уменьшения бремени, особенно в отношении советских долгов. B1996-1997rr. удалось добиться реструктуризации (отсрочки погашения и увеличения льготного периода без оплаты основного долга) по советским долгам Парижскому клубу, который объединил правительства стран-кредиторов, и Лондонскому клубу — объединению частных кредиторов. B начале 2000 г. в итоге упорного торга Лондонский клуб согласился полностью списать более трети российского долга и рассрочить погашение остальной части. Правда, в обмен на эти уступки кредиторов нашим переговорщикам пришлось пойти на повышение статуса долга, что делает его новую реструктуризацию практически невозможной.

Если долг не списывается, то рассрочка его погашения означает только выигрыш времени и облегчение для нынешнего поколения, перенося долговые тяготы на поколения будущие. Расчет неизменно состоит в том, что через 15-20 и более лет рост экономики сделает бремя погашения легче.

Теперь российская финансовая дипломатия ставит своей целью добиться по меньшей мере таких же уступок от Парижского клуба, которому мы должны более 40 (по другим данным, около 48) миллиардов долларов, в том числе примерно половину — правительству Германии. Как говорится, это крепкий орешек. Правда, страны Парижского клуба списали значительные сум-

мы долгов беднейших стран, но из числа более солидных должников это было сделано лишь в двух случаях — для Польши и для Египта. B обоих случаях решающую роль сыграли особые политические факторы, которые в нашей ситуации явно отсутствуют.

Парадокс, но улучшение финансового положения России в 2000-2001 гг. ухудшает наши шансы на успех в переговорах с Парижским клубом. Позиция кредиторов не лишена логики: почему они должны делать подарки экономически развитой стране, имеющей притом излишки как в бюджете, так и в платежном балансе? K тому же в этом деле многое зависит от позиции Международного валютного фонда: Парижский клуб отказывается даже говорить со страной, не получившей одобрения Фонда на курс ее экономической политики.

B международной практике известен другой способ урегулирования — обмен долга на собственность. Для этого в нашем случае необходимо, чтобы, скажем, правительства России и Германии выбрали совместно российское предприятие и договорились о его цене. Далее немцы должны найти покупателя, готового стать собственником этого предприятия на согласованных условиях. B свою очередь правительство России либо должно владеть предприятием, либо выкупить его у частных собственников. B этом случае может быть заключена сделка, в результате которой будет погашена некая сумма нашего долга, правительство Германии получит эту сумму, а германская фирма станет инвестором в России.

Хотя руководство Германии выразило заинтересованность в этом проекте, эксперты, как правило, относятся к нему скептически. Одна из проблем — крайне низкая валютная цена российских предприятий и акций, даже самых перспективных и надежных. Ho поживем — увидим.

Bce сказанное касается советского долга, унаследованного Россией. Собственно российский долг по своим размерам меньше, но зато никаких шансов на его реструктуризацию, и тем более на списание, нет и быть не может. Здесь Россия имеет дело с тремя типами кредиторов: международные финансовые организации во главе с МВФ; правительства западных стран; частные финансовые институты — держатели российских облигаций в разных западных валютах, так называемых евробондов (еврооблигаций). Несмотря на то что эмиссия евробондов была возможна лишь в коротком интервале 1996-1998rr., российское правительство успело разместить их на 17 миллиардов долларов.

Вначале Россия могла размещать евробонды на сравнительно благоприятных условиях, соответствующих мировым стандартам для стран среднего уровня развития в Азии и Латинской Америке. Выпуску облигаций на рынок предшествовала рекламная кампания, в которой участвовали высшие чиновники российского правительства. Группы западных финансовых институтов, проводивших размещение, возглавлялись крупнейшими инвестиционными банками с безупречной репутацией. По мере приближения к августу 1998 г. и по мере снижения инвестиционного рейтинга России условия размещения облигаций становились все хуже. Чтобы найти покупателей на последний предкризисный выпуск в июле 1998r., пришлось поднять купонную процентную ставку (годовой процент к номиналу облигации) до 11% и притом продавать облигации по цене всего лишь в 74% номинала. Эти облигации номинированы в долларах и подлежат погашению в 2018 г. Однако сроки некоторых более ранних выпусков истекают уже в 20012004 гг.

Дефолт по евробондам неизвестен мировой финансовой практике последних десятилетий, поскольку OH

автоматически ведет к крушению всей системы внешних займов страны. B частности, если страна задержит оплату процентов или основного долга по одному выпуску, держатели облигаций всех остальных выпусков приобретают юридическое право требовать немедленного погашения облигаций.

Кризис 1998 г. закрыл правительству и любым другим российским заемщикам доступ на рынок евробондов, который при нормальных условиях относительно дешев для эмитентов облигаций. Неизвестно, когда такая возможность откроется заново. Это позволило бы России покрывать новыми выпусками выплаты по старым облигациям и существенно облегчить бремя внешнего долга.

Жить c инфляцией

Может быть, после этого заголовка уместен знак вопроса. Ho очень большая вероятность, что в обозримом будущем инфляция будет постоянным спутником российской экономики, позволяет обойтись без этого.

Для всех стран мира XX век стал веком инфляции. Современный американский доллар, одна из самых устойчивых валют, стоит теперь в ценах 1900 г. не более 4 центов. Однако в США не проводилось никаких деноминаций, денежных реформ, обмена денег (помимо чисто технических мер). Доллар есть доллар — этот принцип остается незыблемым, несмотря на постепенное обесценение денег. Многие другие валюты имели гораздо более бурную инфляционную историю.

B России политические потрясения истекшего века сочетались с инфляцией разных масштабов и форм, с многократной заменой старых денег новыми, с конфискацией сбережений. Для новейшей инфляции, как для

многих экономических процессов, переломной датой является кризис августа 1998 г. Под прямым воздействием девальвации индекс потребительских цен вырос с июля 1998 г. до июля 1999 г. в 2,3 раза. Однако в дальнейшем темп инфляции снизился до «приемлемого» уровня 15~20% в год.

Для нас это ползучая (creeping) инфляция, хотя для «нормальной» западной экономики такой термин предлагается применять для инфляции, не превышающей 3-5% в год [113, с. 59]. Будет хорошо, если в ближайшие годы удастся удержать инфляцию в рамках 20% в год.

Почему? Я бы попытался ответить на этот вопрос следующим образом.

B наиболее общем, но корректном виде инфляцию можно объяснить тем, что на ограниченные ресурсы экономики предъявляется слишком много требований. Принципиально важно, что эти требования имеют финансовую (денежную) форму, обеспечиваются финансами. B безденежном хозяйстве распределение ресурсов может теоретически осуществляться административными способами без инфляции. Ho современная денежная экономика отвечает на чрезмерность требований единственным доступным ей способом — повышением цен, которое «отсекает» слабейших претендентов.

Приведем простые примеры. Дефицит государственного бюджета обычно является важным инфляционным фактором. Через расходы, не покрываемые доходами, государство пытается забрать из экономики дополнительные ресурсы (будь то на военные, инвестиционные или социальные цели — в рамках данного анализа это не главное). Для покрытия дефицита так или иначе создаются деньги — от прямой эмиссии до займов государства у банков. Возникает подкрепляемый деньгами спрос на ресурсы (товары,

услуги, да и на рабочую силу), в результате чего при прочих равных условиях повышаются цены.

Инфляция может усилиться, если многие (тем более все или большинство) предприятия существенно повышают зарплату работникам. B макроэкономическом контексте это означает, что сфера потребления предъявляет требование в виде платежеспособного спроса на ресурсы, которые экономикой еще не произведены.

Эту логику можно применить не только к инфляции спроса, которая подразумевалась в приведенных примерах, но и к инфляции издержек. Здесь особенное значение приобретают действия производителей и продавцов, обладающих в полной или частичной мере преимуществами монополии. Если, к примеру, рынок нефтепродуктов поделен между несколькими компаниями, они могут поднять свои цены и навязать их экономике. Эту меру можно рассматривать как претензию нефтяников на более значительный «кусок общественного пирога». Защищая свой «кусок», остальные отрасли будут стремиться включить повышенные издержки на нефтепродукты в цены своей продукции. Результатом может стать всеобщее повышение цен.

Вообще говоря, инфляцию можно рассматривать как экономическую борьбу разных сфер экономики, разных отраслей и общественных слоев (можно сказать — классов) за долю в этом самом пироге, иначе говоря, в производимом страной продукте, в ее неизбежно ограниченных ресурсах.

B экономике современной России есть два особых «претендента» на ресурсы, чьи претензии ограничить очень сложно. Это платежи по внешним долгам и бегство капитала. B совокупности они поглощают до 15% ВВП, и, к несчастью, пока нет оснований рассчитывать на заметное снижение этой доли. Для любой эконо-

мики такое постоянное кровопускание было бы чрезвычайно болезненно. Откуда в ослабленной российской экономике берутся ресурсы, уходящие в эту бездонную яму?

Грубо говоря, из бывших (во времена СССР) военных расходов, из сократившихся инвестиций и из урезанного потребления. Ho все эти сферы ныне крайне нуждаются в увеличении поглощаемых ими ресурсов и обладают значительными (хоть и разными) средствами политического давления. Поэтому «борьба» за долю в ресурсах обещает быть острой, а это чревато инфляцией.

Выделение значительной доли ВВП во внешнеэкономическую сферу не стало бы таким сложным делом, если бы российская экономика в предстоящие годы устойчиво росла «азиатскими» темпами — 5— 10% в год. Это имело бы позитивный эффект и с другой точки зрения: стабильный экономический рост мог бы наконец остановить бегство капитала и способствовать его возвращению.

B этой связи встает жизненно важный вопрос: возможен ли такой рост в условиях инфляции? По мнению A. H. Илларионова, которое он пытается доказать статистически, опыт последних десятилетий безусловно свидетельствует о том, что между размерами инфляции и темпами экономического роста имеется четкая обратная зависимость. Этот вывод трудно оспаривать как общую закономерность. Ho исключения из нее тоже существенны. Финансовая история знает случаи интенсивного роста в условиях значительной инфляции (страны Латинской Америки на некоторых этапах их развития). Умеренная инфляция может оказаться стимулом для экономики, переживающей спад. Экономическая действительность богаче любой схемы, даже имеющей статистическое обоснование.

B любом случае в ближайшие годы перед российской экономической политикой будут стоять чрезвычайно сложные проблемы. Нельзя допустить новый спад, необходимо удержать инфляцию в умеренных рамках, выплачивать внешние долги. Кроме того, не следует забывать о разумном маневрировании валютным курсом: резкое понижение курса рубля грозит новой инфляцией, а поддержание завышенного курса может подготовить условия для нового финансового кризиса, как это случилось в 1998 г.

Руководителей российской экономической и финансовой политики ждут нелегкие времена.

Много денег, мало денег

Инфляция, казалось бы, указывает на то, что в экономике слишком много денег. Ведь простейшее определение инфляции гласит: слишком большое количество денег гоняется за слишком малой массой товаров. Между тем экономист скажет: беда российской экономики в том, что в ней обращается слишком мало денег. И добавит в качестве уточнения: при данном уровне цен.

Как на доказательство обычно ссылаются на распространение бартера и других безденежных форм расчетов, на хронические задержки зарплаты в государственном и частном секторе, на высокий уровень реального (т.е. с учетом инфляции) ссудного процента. Статистически недостаток денег проявляется в низких показателях монетизации, исчисляемой как отношение денежной массы к ВВП в текущих ценах. Для измерения денежной массы обычно используется показатель M2, включающий наличные деньги (банкноты и разменная монета), текущие счета в банках и банковские сбережения населения. B России коэффи-

циент монетизации в последние годы не превышает 10—15% , тогда как в развитых и многих развивающихся странах он составляет 50% и больше. Можно сказать, что это сравнение не совсем корректно, потому что у нас ненормально малы рублевые сбережения населения, помимо рублевой денежной массы обращается (хотя и с весьма низкой скоростью) долларовая масса. Тем не менее разрыв слишком велик, чтобы можно было его игнорировать.

Многие экономисты говорят, что отсутствие экономического роста (во всяком случае до 1999~2000rr.) в значительной мере объясняется недостатком денег, низким уровнем монетизации экономики. Ha этой позиции стоят наиболее видные участники дискуссии, материалы которой «Инфляция и антиинфляционная политика в России» были опубликованы в 2000 г. [113]. Естественно, они советуют увеличить монетизацию.

Ho как? Недавно мне попалось интервью одного высокого финансового чиновника, который сказал: «Ни правительство, ни Центральный банк не имеют в своем распоряжении орудий, с помощью которых они могли бы сделать это». Коммерческие банки держат теперь избыточные (по сравнению с нормативами) резервы на своих счетах в Центральном банке. Если бы они использовали эти деньги (да еще добавили к ним кредиты Центробанка) для ссуд реальному сектору, это могло бы повлечь за собой — через механизм кредитной мультипликации (умноженного роста) — здоровое расширение денежной массы. Ho банки не хотят кредитовать промышленность, поскольку не доверяют потенциальным заемщикам, боясь увязнуть в безнадежных долгах. Возникает своего рода порочный круг: низкая монетизация является причиной плохого роста, а ее увеличение требует роста.

Таково коварство инфляции. Она вполне реальна при недостатке денег в экономике. Этот феномен еще нуждается в серьезном исследовании, но некоторые соображения можно высказать здесь.

• B российской экономике действуют сильные монополистические элементы. Помимо так называемых естественных монополий (железные дороги, газо- и электроснабжение), к монопольным отраслям можно отнести производство нефтепродуктов и ряд других отраслей.

• Высокая доля импорта в снабжении населения продовольствием и другими потребительскими товарами усиливает инфляционный эффект понижения валютного курса, что, в частности, объясняет резкий рост общего уровня цен B 1998-1999 гг. B сложившейся экономике очень силен эффект «инфляционного заражения».

• Постоянно действует фактор инфляционных ожиданий. Поведение как производителей и продавцов, так и потребителей и покупателей определяется убеждением, что дальнейший рост цен неизбежен. Эта психология сама по себе является важнейшим инфляционным фактором.

Bo всех перечисленных случаях речь идет об инфляции, которую мы определяем как инфляцию издержек. Бороться с инфляцией издержек и с инфляционными ожиданиями чрезвычайно трудно, успех зависит от сдвигов в поведении и психологии участников экономических процессов, что требует изменения всей экономической и социальной обстановки. Нельзя сказать, что борьба с инфляцией спроса легче, но там по крайней мере очевидно, что надо делать: ограничивать эмиссию денег и бороться с увеличением денежной массы. Однако в борьбе с инфляцией издержек эти методы могут оказаться неэффективными.

Российские банки: пейзаж после битвы

Как мы видели, восстановление жизнеспособности банковской системы — одна из трудных задач, стоящих перед странами, пережившими финансовый кризис. B странах Азии были спешно созданы особые государственные органы, призванные «разбирать развалины» — отсевать безнадежных банкротов, поддерживать и санировать важные для экономики банки, не страдающие смертельными болезнями. Bce это обычно называется реструктуризацией банков и требует денег, как правило бюджетных.

Такие государственные органы спасают банки разными способами, часто — покупая у них со скидкой предоставленные банками ссуды и приобретая доли собственного капитала банков. Если банк действительно выздоравливает, эти ссуды и участия можно вновь продать частным кредиторам и акционерам.

По этому же пути пошла и Россия. B 1999 г. начало свою деятельность Агентство по реструктуризации кредитных организаций (APKO) с аналогичными функциями. Оно получило крайне ограниченные бюджетные средства, значительная часть которых уходит на содержание самого агентства. Его ресурсы несоизмеримы с масштабами катастрофы, постигшей в 1998 г. российские банки.

Верхняя часть (первая десятка или двадцатка) списка российских банков в настоящее время отличается от аналогичного списка трехлетней давности. Совсем исчезли или перешли в нижнюю часть списка ведущие банки, которые претендовали на мировые рейтинги, эмитировали свои евробонды, активно рекламировали себя. Возможно, люди еще помнят «исторические» потуги рекламщиков банка «Империал» с императрицей Екатериной, Юлием Цезарем и другими великими людьми. Исчезли вместе с деньгами вкладчиков и другие «гиганты» вроде Инкомбанка, «СБС-Агро», «Менатепа». Если самые первые места занимают, как и раньше, государственные Сбербанк и Внешторгбанк, то далее следуют «новички», либо устоявшие по тем или иным причинам в кризисной буре, либо набравшие силу в самые последние годы. Однако эти банки еще не имеют авторитета в мировом банковском сообществе, а прежние фавориты этот авторитет полностью утратили. B результате российская банковская система оказалась еще более изолированной, более провинциальной в международном масштабе, чем до кризиса. Нет сомнения, что потребуются годы, чтобы хоть как-то исправить это положение. За исключением Сбербанка, российские коммерческие банки — карлики в сравнении с зарубежными банками-великанами.

Kpax ведущих российских банков хотя и имеет общие черты с банковскими кризисами в Азии и Латинской Америке, но в то же время отличается от них. Поскольку российские банки были гораздо слабее связаны с реальным сектором, невозврат ссуд имел для них соответственно меньшее значение. Зато они оказались под ударом дефолта по ГКО-ОФЗ, что лишило их значительной части ликвидных средств. Российские банки жадно потянулись за сравнительно дешевыми ресурсами на мировом рынке капитала и опрометчиво влезли в петлю форвардных контактов, которые обязывали их предоставить иностранцам доллары по 6,5-7 рублей за доллар, в то время как к моменту исполнения контракта доллар на рынке подскочил до 15 рублей и выше. Волна изъятия вкладов предприятиями и населением затопила российские банки, многие из них окончательно пошли на дно.

Международный валютный фонд требует скорейшей расчистки поля — формального банкротства полумертвых банков с распределением оставшихся активов между кредиторами и вкладчиками. Это, как правило, не соответствует интересам хозяев таких банков — собственников большинства акций и высших менеджеров. При таком ходе дела они теряют все — свои деньги, посты, возможность извлекать выгоды из формального существования банка. Интересы собственников и менеджеров находят поддержку у руководства Банка России и АРКО. Кредиторам и вкладчикам нередко тоже представляется, что, если банк останется жив, они смогут вернуть более значительную часть своих денег. B результате наблюдается феномен «жизни после смерти» — тянущийся годами процесс не то ликвидации, не то санации банков с бесконечными переговорами руководства банков с кредиторами и вкладчиками об условиях погашения долгов перед ними. Важную роль при этом играет несовершенство российского законодательства о банкротстве кредитных учреждений.

Такова «посмертная» история банка «СБС-Агро», который до августа 1998 г. занимал среди коммерческих банков одно из первых мест по привлечению вкладов населения. Он находится под управлением АРКО, которое пытается выработать соглашение банка с кредиторами и вкладчиками, а мелкие вклады даже выдало за счет бюджетных средств. B сущности, таким путем, за счет вкладчиков и налогоплательщиков, покрываются грехи основателя и собственника банка А. Смоленского, который представляет собой одну из самых сомнительных фигур в короткой истории российских банковских «империй».

Специалисты банковского дела в целом скептически оценивают первый период деятельности АРКО. Агентство не столько занимается реструктуризацией банков в смысле восстановления их нормальных функций, сколько затыкает дыры в балансах нескольких банков, которые оно взяло под свою опеку, что означа-

ет трату весьма ограниченных средств APKO «на оказание финансовой помощи владельцам банков» [120, с. 472].

Российские банкиры проявляют завидную ловкость в уводе активов, на которые могли бы наложить руки кредиторы и вкладчики. Много писалось о такой деятельности руководителей «Менатепа», которые перекидывали здоровые активы (исправно погашаемые заемщиками ссуды, нормальные инвестиции) в дочерний банк в Санкт-Петербурге, который юридически является самостоятельным юридическим лицом. При таких операциях на балансах «родителей» остаются, с одной стороны, фиктивные активы, с другой — обязательства, которые заведомо останутся непогашенными.

Как это обычно бывает, общество уже начинает забывать о погибших деньгах банковских кредиторов и вкладчиков, да и о самих банках-«покойниках». Ha передний план закономерно выступают вопросы участия банков в начавшемся экономическом оживлении, об устойчивости банков, ставших новыми лидерами, о внедрении современных, соответствующих мировым стандартам методов надзора над банками. Оживление экономики в 1999-2001 гг. способствовало росту активности банков, особенно новых лидеров.

Тем не менее крах банковской системы остается, может быть, самым опасным наследием кризиса 1998 г. Доверие к банкам среди предпринимателей и населения находится на катастрофически низком уровне. Банки по-прежнему скудно вкладывают деньги в кредитование реального сектора экономики. Их активность на рынке ценных бумаг едва заметна. Многие виды банковских операций, ставшие обычными в других странах, российским банкам практически неизвестны. Наконец, российские банки утратили даже те скромные позиции на мировых финансовых рынках, которые они занимали до 1998 г.

Возрождение экономики и становление здоровой банковской системы — взаимосьязанные процессы. B больной экономике не могут нормально развиваться современные банки. Ho справедливо и обратное утверждение: экономический рост невозможен без сильных и устойчивых банков.

B заключение следует сказать об острой проблеме защиты банковских вкладчиков, о которой мне пришлось много писать в последние годы. Позволю себе цитату из своей книги, вышедшей в свет B 1997 r.: «Проблема защиты российских банковских вкладчиков имеет первостепенное экономическое, политическое и социальное значение... Откладывание мер в этой области в современной российской ситуации чревато серьезными опасностями» [104, с. 8]. Mory лишь с сожалением отметить, что мои опасения устрашающим образом подтвердились в августе 1998r., когда замораживание и гибель значительной части вкладов населения стали важным элементом финансового кризиса. Нельзя, конечно, утверждать, что кризис не наступил бы в случае своевременного ввода системы страхования (гарантирования) вкладов: слишком много разных факторов сложилось, чтобы подготовить кризис таких масштабов. Ho последствия кризиса были бы, возможно, менее тяжелыми.

Поразительно то, что даже кризис не сдвинул с места неуклюжую махину российского законодательства и практики банков. Хотя Государственная дума осенью 1999 г. вновь приняла закон, который в основных чертах повторяет закон 1995 r., не вошедший в силу, судьба нового закона пока остается столь же печальной. Он не прошел через Совет Федерации и не начал действовать. Опыт многих стран показывает, что для успешного функционирования системы защиты вкладчиков необходимы: во-первых, честное сотрудничество большинства банков; во-вторых, строжайший надзор органов контроля и лицензирования над операциями банков; в-третьих, финансовая поддержка государства в случае наступления массовых страховых случаев — неспособности банков возвращать вклады [121]. Пока в России, видимо, нет этих условий.

Грозит ли нам новый кризис?

B свое время один коллега по исследованию «общего кризиса капитализма» сочинил такие шуточные стихи:

Товарищи, кризис — наш уголъ и хлеб.

Их было много и будет.

Нам жалъ народов: им масса бед —

Ведъ мы советские люди.

Памфлет сочинял, гребя гонорар За кризис, распад и прочее,

Товарищ, помни: это удар По капиталу воочию.

Теперь эта шутка вызывает разные ассоциации. По российскому олигархическому капиталу не грех ударить, но не с позиций классовой ненависти, а с позиций общенародных интересов. Естественно, российские кризисы нас волнуют больше, чем зарубежные. Однако подтвердилась старая истина: чужая беда — не выгода для нас, а большая угроза. И самое главное: неужели мы обречены жить с кризисами? Неужели нам в близком будущем грозит повторение августа 1998 года? С. Глазьев в статье, заглавие которой практически совпадает с заглавием этого моего фрагмента, именно так и считает [110]. По его мнению, предотвратить беду могут только жесткие административные меры государства: запретить, ограничить, заставить...

Можно сформулировать несколько фундаментальных положений по этому вопросу.

П e p в о e . Создавая рыночную экономику и современную финансовую систему, Россия должна принимать во внимание соответствующие риски. K числу таких рисков относятся финансовые кризисы. Автомобилизация многократно увеличивает риск дорожных происшествий, но это не основание отказываться от автомобиля. Это же можно сказать о рынке и современной финансовой системе.

Второе. Каждый кризис имеет собственное лицо. Повторение конкретной ситуации августа 1998 г. маловероятно. B частности, иностранный спекулятивный капитал, который сыграл заметную роль в тех событиях, вовсе не обязательно должен быть важным фактором в каком-то новом кризисе. Ho это не исключает того, что кризисная ситуация может сложиться иначе.

Третье. Государство и его политика— важнейший фактор, способный предотвратить финансовый кризис или хотя бы минимизировать его тяжесть. B этой политике свое место должны занимать административные меры: контроль над движением капитала, надзор над банками, обеспечение налоговой дисциплины. Ho они должны быть подчинены макроэкономической политике, основанной на принципах рыночной экономики. Иначе с водой можно выплеснуть ребенка: в борьбе с вредным чрезмерным либерализмом в экономике лишиться решающих преимуществ рынка. Это отбросило бы Россию в советское прошлое.

Глазьев «экстраполирует» опыт 1998 г. на будущее и видит угрозу российской финансовой стабильности в притоке спекулятивного капитала из-за границы, внезапный уход которого мог бы вызвать кризис. Судя по опыту 2000-2001 гг., это нам в обозримом будущем не грозит. Хотя акции российских предприятий действительно очень сильно недооценены, не наблюдается сколько-нибудь заметного роста зарубежных портфельных вложений в эти акции. Других рублевых ценных бумаг, пригодных для спекулятивных вложений, на рынке практически нет, и неизвестно, когда они появятся.

Так что, не упуская из виду потенциальные риски, связанные с иностранным капиталом, все же искать возможные источники новых потрясений следует в самой России. И здесь мы сталкиваемся с хорошо известным набором дефектов российской экономики и финансовой системы, на которые, кстати, нам не устает указывать Международный валютный фонд. Отделаться от него нам не удастся, даже если в той или иной мере изменятся принципы и ориентиры экономической политики, сложившиеся за последнее десятилетие. He удастся хотя бы потому, что без его поддержки Россия не может надеяться на облегчение условий погашения внешних долгов и на зарубежные инвестиции.

Из опыта России 1991—1998rr., из опыта стран Латинской Америки в 1980-х годах хорошо известно, что в экономике может длительное время происходить стагнация и спад, свирепствовать инфляция и развиваться долговой кризис. B длительном плане это хуже, чем финансовые кризисы «взрывного типа», какие мы наблюдали в последние годы, в том числе в 1998 г. в России. Такого развития дел мы должны избежать любой ценой.

Что касается «взрывного» кризиса, то простейший сценарий можно представить следующим образом. Застой в экономике вместе с плохим бюджетом и слабой банковской системой вызывают рост инфляции, скажем, до 50-100% в год. Условия внешней торговли ухудшаются: экспорт становится все более невыгодным, усиливается наплыв импортных товаров. Бегство отечественных капиталов, включая уход сбережений в валюту, по размерам и эффекту вполне сравнимо с отливом иностранных горячих денег (которых в нашей модели нет или они не играют большой роли). Это вызывает непреодолимое давление на курс рубля, который Центробанк довольно успешно контролировал в 1999—2001 гг. Обнаруживается недостаточность его валютных резервов и невозможность массивного пакета внешней помощи. Как показывает опыт, «мягкая» девальвация в России не получается. Происходит обвальное крушение рубля, к примеру понижение его курса за короткий период в 2-3 раза. Этого вполне достаточно для масштабного кризиса, который мы можем назвать валютно-финансовым. He берусь даже приблизительно определять экономические, социальные и политические последствия такого кризиса.

Приведенный сценарий не означает, что я предсказываю кризис. Речь идет лишь о возможном развитии событий при сочетании ряда неблагоприятных факторов. Задача политики состоит в том, чтобы уменьшать вероятность такого сочетания.

Нам хорошо известны по меньшей мере два постоянно действующих фактора такого рода — необходимость погашения внешних долгов и бегство капиталов. Они обескровливают нашу экономику и, в частности, ослабляют ее сопротивляемость финансовым кризисам. Государство должно всеми доступными средствами добиваться уменьшения воздействия обоих факторов на экономику и финансы. Для этого необходимы длительные и терпеливые усилия. Конечно, было бы прекрасно добиться списания половины советского долга и уменьшить вдвое бегство капиталов. Это очень трудно, но нельзя сказать, что невозможно. Однако еще важнее обеспечить за десятилетие удвоение российского ВВП, и тогда сами масштабы кровопускания оказались бы не смертельными, да и кровь, может быть, наконец перестала бы уходить из экономического тела России.