ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Расширению пашни в конце правления Петра и после него сильно способствовала проведенная им податная реформа (хотя он едва ли предвидел этот результат). Замена старого подворного обложения подушною податью уничтожила у населения страх перед увеличением пашни. Налог, положенный на душу, оставался в прежнем размере, как бы ни увеличивалась обрабатываемая плоіцадь. «Благодаря подушной подати, ни ей одной, но во всяком случае и ей, Русская земля в XVIII в. распахалась, как не распахивалась никогда прежде»”".

Изыскивая новые хозяйственные источники и внимательно присматриваясь к западным сельскохозяйственным порядкам, Петр I сделал довольно много для распространения специальных культур. Отчасти и здесь он шел по пути, уже проложенному старой московской практикой, но гораздо смелее, решительнее и с более широким размахом.

Нет надобности напоминать подробно о том, что табаководство в Великой России было создано Петром, а в Малороссии, где оно составляло и раньше довольно распространенный промысел, оно было значительно расширено и улучшено. Петр приказывал покупать семена английского и голландского табаку*"*'¹, поощрял желающих разводить табачные плантации' и к концу своего правления мог уже видеть, что эта отрасль хозяйства привилась прочно".

Потребности кораблестроения и связанных с ним парусных и канатных фабрик и перспективы выгодного экспорта побуждали Петра обратить усиленное внимание на разведение льна и пеньки. B 1715 г. он предписал «во всех Губерниях размножить льняные и пеньковые промыслы, (например как обыкновенно промышляют льном во Пскове и в Вязниках, а пенькою во Брянску и в других городах), и для того приготовляли б земли и прибавляли севу на всякой год, например: кто сеял четверть, тот бы прибавил четверик; ежелиж возможно, и больше; а где тому не обыкновенны, как лен и пеньку учреждать, дабы обучали крестьян; и d том объявить в народе, что оной прибавок сену повелено иметь для всенародной пользы и им поживления»)"[72] ^{[73] [74] [75] [76].}

При отпуске пеньки из портов применялась строгая браковка по детально разработанным правилам, причем в предупреждение производителей и торговцев приказано было «во всех Губерниях и провинциях, где пенька родится, объявить, дабы во время мятья... смотрели накрепко... чтоб в уездах у пеньки концы или коренья отрывали и обрезывали и кострику выбивали начисто и на торги в городы с лапками и мокрую не возили», отпускали бы пеньку в Петербург, связанную в бунты с таможенною печатью, «а дабы в оном пенечном чищенье... того ради пенечным промышленникам, кои скупают в отвоз пеньку по вышеписанному уездных и градских людей обучать, покамест они то в обычай себе примут»'.

По свидетельству Голикова⁵⁴, в числе кабинетных бумаг Петра хранилось «разсуждение о пеньке, как удобнее оную сеять, снимать и приготовлять»".

Устраивая Петербург и его загородные места, Петр очень интересовался декоративным садоводством. Особенно удачны были сады в Петергофе и Стрельне (по планам архитекторов Растрелли и Леблона)⁵⁵. Ho Петр много сделал и для промышленного садоводства. Он заботился о развитии шелководства в Астрахани и на Кавказе, об увеличении виноградарства и виноделия, разведении аптекарских трав и даже хлопчатника. Известны строгие меры, принятые им для охраны лесов. Он побуждал губернаторов к разведению лесов и рощ (особенно дубовых) в окрестностях городов, и сам охотно сажал дубовые желуди в окрестностях Петербурга'". ^{[77] [78] [79]}

Относительно животноводства имеются известия о мерах Петра по насаждению холмогорской породы скота у Архангельска выписанным из Голландии скотом (в 1712 г.)’. B 1720 г. Петр устроил в Петербурге завод для изготовления масла и сыра по голландскому образцу, для чего «выписаны им были не только голландские коровы, но и коровницы тамошния».

Потребность в хороших лошадях для армии и транспорта при постройках городов, плохо удовлетворяемая конскими наборами у населения, побудила Петра принять меры и к улучшению коневодства. B 1712 г. было приказано купить в Силезии и Пруссии жеребцов и кобыл и завести конские заводы в губерниях Казанской, Азовской и Киевской. B 1720 г. Петр предписал Волынскому, бывшему тогда астраханским губернатором⁵⁶, устроить в Астрахани завод из частных лошадей от персидских жеребцов и черкасских кобыл. Им был основан еще «знатный» конский завод в Даниловской слободе Костромской провинции. Одновременно с учреждением Астраханского завода Петр, желая усовершенствовать породу крестьянских лошадей, приказал перевести несколько эстонских клепперов в Архангельск⁵⁷, а также на берега реки Обви, в Пермской губернии”. Гораздо больше забот Петр приложил к развитию и улучшению овцеводства, побужденный желанием создать и укоренить суконное производство. До этого времени овцеводство в России было развито довольно значительно, причем широко удовлетворялся не только внутренний спрос, HO много овчин, юфти и даже шерсти сбывалось за границу. Ho до Петра в России разводили овец только простых пород, доставлявших грубую шерсть, годную лишь для изготовления толстых ^{[80] [81] сукон и других простых шерстяных изделий*. C Петра же начинаются мероприятия по развитию тонкорунного овцеводства. По словам Голикова, Петр покупал и нанимал «великое число овец и овчаров» из Польши, Саксонии и Силезии. B 1716 г. Петр нанял в Силезии и Польше 40 овчаров и суконных мастеров и предписал Сенату поселить их в Киевской и Азовской губерниях для наблюдения за овечьими стадами, причем требовал не вмешиваться в их работу: «как они хотят, так за овцами и ходят, и шерсть снимают, по своему обычаю»". B 1720 г. Петр приказал астраханскому губернатору завести овчарные заводы в местах около Дербента и Терека, прислав ему также силезских овчаров*"”. B 1722 г. при свидании в Москве с гетманом Скоропадским, Петр говорил с ним о развитии улучшенных пород овец в Малороссии и затем послал ему58, а также генеральному писарю Савичу и полковнику Полуботку указ от Мануфактур-коллегии59, «чтоб в Малой России господари своих овец содержали по шленскому обыкновению», причем было приказано раздать окрестным многовотчинным людям (соразмерно числу деревень) овец, содержавшихся на казенных заводах, «хотя б кто принять не похотел», и также распределить между ними и овчаров**". Коллегия приложила к указу «регулы, как оных овец содержать». B этих регулах предписывалось отбирать в помещичьих стадах белых овец и припускать к ним в положенное время баранов, передаваемых от Мануфактур-коллегии с платой за каждого барана в полталера или в обмен на баранов же. Из регул видно, что заведование овчарными заводами было поручено майору Кологривову, у которого были ученики. Черных и серых овец предписывалось постепенно переводить в расход, а относительно ухода за белыми овцами даны указания об их содержании, [82] [83] [84] [85]}

корме, стрижке и лечении’¹. Скоропадский указ исполнил, но, видимо, неохотно, и послал в Мануфактур-коллегию отзыв, в котором хотя и выражал надежду, что у некоторых полковников могут быть «початки тых заводов», однако сомневался, чтобы в Малороссии вообще могли завестись «знатные овечыи заводы», ибо этому препятствуют: 1) отсутствие искусных людей, 2) недостаток «в полевых полках и на степах тамошных полезной для тых овец паши (травы) нет, понеже на ных травы родятся былиоватые, а не дробные». Кроме того Скоропадский сообщал, что «як слишно, еще и падеж есть на овци, много поздихало, везде издиха- ют»[86] ^[87]\ Однако убеждения Скоропадского не подействовали, и 15 июня 1724 г. Петр издал подробный указ, в котором напомнил о своем разговоре со Скоропадским, указе и регулах 1722 r., отметив, что пока «никакого успеху в том деле в Малой России нет; ибо Гетман Скоропадский покойный вскоре... умре, а Полуботок и Савич, яко недоброжелательные своему отечеству... не хотели видеть в действе повеления Нашего, и оное утаили, и никому тех регул не объявили. A между тем уже некоторые Великороссийские помещики, такоже и в Слободских полках зачали по тем регулам содержать овец, и от того прибыль великую против прежняго получают, так что продают шерсть по два рубли по две гривны и больше, а по прежнему содержанию овец токмо по полтине и по дватцати алтын пуд в продажу идет, а Малая Россия той пользы по се время не имеет»⁶⁰. Считая такое положение ненормальным, «понеже Малую Русию Бог благословил паче иных краев Российского Государства способным воздухом к размножению овец и доброй шерсти», Петр подтвердил свой прежний указ и «повелел: всем Мало- российским жителям овец своих содержать по регулам, каковы дадутся из Малороссийской Коллегии⁶¹, и шерсть продавать на суконные Его величества заводы и тою прибылью

пользоватца»'. Было предписано напечатать столько экземпляров «регламента о содержании овец», «сколько потребно для раздачи всем жителям Малороссийским и раздачу оных смотреть прилежно»**. Вместе с указом Петр разослал еще и особые указы малороссийским полковникам, как видно из сохранившегося указа нежинскому полковнику П.П.Тол- стому⁶². Возможно, однако, что некоторые малороссийские помещики уже раньше стали приступать к улучшению овцеводства. По крайней мере, по свидетельству Голикова, в 1722 г. в Малороссии было более полутораста тысяч овец улучшенных пород[88] ^[89]. B 1724 г. Петр отправит в Силезию упомянутого выше майора Кологривова с двумя молодыми дворянами — Игнатием Деревецким и Сергеем Волчковым и с двумя лучшими русскими овчарами «для достоверного усмотрения и обучения, как там овец в летнее и зимнее время содержат, довольствуют и стригут». Командированные вернулись в Петербург уже после смерти Петра в августе 1727 г. B это время, по сведениям, имевшимся в Сенате за 1726 r., в слободских полках Малороссии содержалось «для вкоренения к суконному делу доброй шерсти» 338 902 овцы. Ввиду того, что Малороссийская коллегия нуждалась в специалистах, Сенат по предложению Мануфактур-коллегии⁶³ распорядился послать туда Деревецкого и Волчкова «для определения к надзиранию у Малороссийских обывателей овец по кошарам, ибо они для того нарочно были в Шлезию (Силезию. — В.Ж.) посылан ^[90]ы» '[91].

B 1724 г. Петр предписал В.Новосильцову, президенту Коммерц-коллегии перевести русскому послу в Испании кн. Голицыну⁶⁴ деньги на покупку овец и баранов и сам писал об этом Голицыну[92]. За смертью Петра эта мера осталась, по-видимому, неосуществленной. Население (и близкие к нему местные власти) относились к мерам центрального правительства не только сдержанно, но и с большим недоверием в силу экономических мотивов. Сдача шерсти по казенной цене на фабрику при отсутствии надлежащей постановки сортирования шерстей давала овцеводам слишком малую выручку, не окупавшую трудов и расходов по содержанию улучшенных овец и приставленных к ним иностранных мастеров. Поэтому, несмотря на энергичные меры Петра и его ближайших преемников, разведение улучшенных овец в Малороссии подвигалось туго и скоро стало обнаруживать признаки упадка.

Наконец, из мер Петра по отдельным отраслям народного хозяйства следует упомянуть и о его заботах о развитии и улучшении рыболовства. Он отбирал во имя государственной пользы рыбные ловли из частного владения, велел описать все имеющиеся рыбные ловли в реках, озерах, источниках и заливах, переоброчить их и давать на откуп, запретил ловлю рыбы «самоловами», учреждал компании для морских рыбных и звериных промыслов, издавал правила о солении рыбы и приготовлении икры и т.д.*”

Гораздо меньше забот Петр проявил в деле общего улучшения русского сельского хозяйств. Западное сельское хозяйство производило на него, по-видимому, сильное впечатление своим большим порядком, лучшими орудиями и приемами работы, и он порывался иногда перенести что-нибудь к себе на родину’[93] ^[94]. Ho занятый другими неотложными делами, он ограничивался отдельными случайными мерами и едвали очень интересовался их результатами.

Еще в начале Шведской войны⁶⁵ Петр потребовал воздействовать на русских крестьян примером иноземных земледельцев и прислать их в Россию для поселения среди русских крестьян в разных нехлебородных губерниях. Шереметев⁶⁶, разоривший дотла Лифляндию и взявший там, по словам самого Петра «полону 12 OOO душ, кроме служивых», поступил гораздо проще. «Указал ты, государь, — отвечал он Петру 8 сентября 1702 r., — купя, прислать Чюхны и Латышей не малое число, и твоим государевым счастием и не купленных пошлю, и сколко, и то писано ниже сего; а мочно было и не одну тысечу послать, толко трудно было весть, и тому рад, что ратные люди взяли по себе; и к Москве посылка не дешева станет, кроме подвод, а подводы в конец разорились. Кой час приду в Псков, пошлю тотчас сто двадцать шесть семей, а в них шестьсот шездесят человек мужеска и женска полу, и в том числе свыше семи лет пятьсот тритцать три человека, а семи лет и ниже сто двадцать семь голов; а на корм им, и прогонных денег и на покупку, у которых одежи и обуви нет, изойдет пятьсот сорок восмь рублев дватцать три алтына

Себе имел». (ШтелинЯ. Подлинные анекдоты о Петре Великом, слышанные из уст знаменитых особ в Москве и Санкт-Петербурге, и извлеченные из забвения Я. Фон Штелиным. M., 1800. Ч. 1. С. 58). Еще в первую заграничную поездку, отъезжая из Голландии в Англию, Петр шел пешком от Бриля до Эльфорта, «поелику от сего города до Эльфорта находится множество садов и прокопов... дабы оныя обозреть». (Голиков И. Дополнение к Деяииям Петра Великого... M., 1791. T. V. С. 41). Характерен также рассказ, переданный Голиковым со слов барона Черкасова, что однажды во время путешествия по Франции Петр увидел священника, работавшего в саду около своего дома, остановил экипаж, подошел к нему и долго расспрашивал его. Узнав, что от своего собственного труда он получа- ег «несколько сот годоваго доходу от продажи шелку и плодов», больше, чем от своих бедных прихожан, Петр сказал спутникам: «Вот доброй человек, которой через собственные свои труды имеет во всем нужном достаток и живет хорошо. Напомните Мне о сем, когда возвратимся в отечество. Я буду стараться возбуждать и своих часто празднолюбивых деревенских попов, дабы они, упражняясь в обрабатывании полей и садов, снискивали тем надежнейший хлеб и лучшую жизнь, нежели каковую они без того имеют». (Голиков И. Деяния Петра Великого... Ч. V С. 348-349). He видно, однако, чтобы по возвращении в Россию Петр осуществил эту мысль.

две денги, опричь сухарей»’. Каков был результат этой попытки, неизвестно, и не видно, чтобы Петр интересовался им. Война отвлекла мысли и внимание в другую сторону. Ho к концу войны, занявшись переустройством центрального управления, Петр опять вернулся к мыслям об улучшении земледелия. Голиков сообщает, что в 1718 r., при обсуждении вопроса о коллегиях, Петр имел намерение создать «особую Коллегию Земледелия⁶⁷, как-то удостоверен я был о сем от почтейнейших старцов времян его»[95]. Мысль эта подсказывалась Петру с давних пор. Еще во время пребывания его в Англии в 1697 г. ученый богослов Френсис Ли в поданном Петру проекте преобразования управления Россиею в число намеченных коллегий включил «коллегию для усовершенствования природы», по образцу Лондонского Королевского Общества⁶⁸. B задачу этой коллегии должно было входить, между прочим, составление проектов, удобрение почвы и вообще обсуждение вопросов сельского хозяйства и собирание данных о производительности страньГ [96]. При самом обсуждении вопроса о коллегиях Петру был представлен бароном Люберасом проект учреждения, не в пример Швеции, особой «Экономии-Коллегии»⁶⁹. Люберас доказывал, что Швеция не нуждается в такой коллегии, «поелику ограниченное сего государства местоположение не предполагает того, чтобы оной стараться о распространении хлебопахотных земель, полей для выгона скота, о заводе лошадей, овец или другом достойном прилежания скотоводстве и прочих других полезных земных разведениях». Россия же, где земледелие и скотоводство являются основой всего народного хозяйства, находится в совершенно ином положении. Главной задачей нового ведомства Люберас ставил детальное собирание сведений о состоянии сельского хозяйства, затем составление кадастра земель, попечение о лесном хозяйстве, о земледелии, о рыбных ловлях, наблюдение купно с полицай-коллегией за хлебными ценами и народная перепись[97]. Петр не принял этого предложения и поручил заботу о сельском хозяйстве Камер-коллегии, имевшей главным образом фискальные задачи[98]. B мотивировке указа об учреждении Камер-коллегии сквозит, однако, характерная для Петра мысль о народнохозяйственной основе финансов: в управлении налогами Камер-коллегия «подли- ное определение учинить не может, пока совершенно неуве- домится о натуре (природе), о ситуации (состоянии), о расположении, о расходах и о оброчных статьях Государства, и надлежащих ко оному народов и провинций». Поэтому регламент Камер-коллегии предписывает ей «о состоянии, натуре и плодородии каждой провинции, и запустелых дворов и земель накрепко уведомлятися, и наипаче о том старатися, чтоб как возможно, запустелые дворы и земли помалу паки населять, и всякой пустоты, осторожным домодержав- ством, впредь престерегать и отвращать, и при сем чтоб леса, а наипаче потребныя деревья сохранены и во всех местах, где возможно, добрыя и при том другия потребныя вещи насаждены и возвращены были; також земледелие, скотские приплоды, и рыбныя ловли, везде по возможности умножать, к приращению приводить, и того ради имеет Коллегиум с Губернаторы и воеводами прилежно кореспондовать; и во всех таких к приращению всего Государства (надлежащих) делах, всяким образом споспешествовать»[99].

Вскоре после открытия действий Камер-коллегии Петр поставил ей специальную задачу: изменить принятый в России способ уборки хлеба. Весной 1721 г. он отправил в разные губернии и провинции (в 10 мест) 92 лифлянд- ских земледельцев (туземных и русских) с особыми офицерами, чтобы научить русских крестьян убирать хлеб не серпами, а косами с граблями, и предписал местным властям присмотреть за этим. Голиков приводит один из этих указов (тульскому воеводе Ивану Данилову⁷⁰): «Понеже в здешних краях в Курляндии в Лифляндии, также и в Прусах у мужиков обыкновение такое, что хлеб снимают вместо серпов малыми косами с граблями, что пред нашими серпами гораздо спорее и выгоднее, так что средний работник за десять человек сработает, из чего и видеть возможно, какое великое подспорье будет в работе, для чего хлеба умножать будут, того для сыскали Мы здесь таких мужиков, чтоб обучили Наших, из которых посылаем к вам в Тульскую провинцию девять человек с такими косами и прочими их инструментами; и когда они у вас явятся, тогда отправьте их на Епифань, на Веневу и в прочия хле- бородныя места, подсудствующия вашей провинции, чтоб в оных местах Наших Русских мужиков обучили хлеб снимать такими косами с граблями». Co своим обычным недоверием к инициативе русских людей Петр продолжает: «И понеже хотя что добро и надобно, а новое, то Наши люди без принуждения не сделают: того ради разпоряди сам, и пошли верных людей, чтоб конечно нынешним летом выучить сколько возможно; также во всей провинции вели та- кия косы и грабли делать, и сроку дай, чтоб от сего числа в то лето все в вышепомянутых местах хлебных так косили, а ныне сколько выучишь, и сколько сим образом скосят, где и чьи мужики, о том Нам рапортуй Сентября в последних, или Октября в первых числах; ибо взыщется на вас; и пока они там будут жить и обучать, велите им давать денег по полтине на месяц каждому и квартиры, где жить...» K этому циркулярному указу Петр приписал: «Всем сим мужикам давать денег по полтине на месяц, как в указе написано; однакож которые хорошо будут обучать Наших, то по разсмотрению своему для потешения им деньгами или другим чем учините и прибавку, дабы прилежнее обучали, и велите за ними смотреть»[100]. Вместе с этим циркуляром местным властям Петр послал указ президенту Камер-коллегии кн. Голицыну⁷¹ (11 мая 1721 r.), буквально повторяющий содержание первого циркуляра с требованием, чтобы Камер-коллегия со своей стороны понудила губернаторов и воевод к скорейшему исполнению дела[101]. Эта мера была, по-видимому, не безуспешна. Через пять лет, уже после смерти Петра, вследствие просьбы лифляндских косцов из Тамбовской провинции об отпуске их домой, Сенат затребовал ведомости от Камер-коллегии, и она донесла, что «помянутых Лифляндских и Курляндских мужиков послано в Губернии и Провинции в десять мест девяносто два человека, а по ответствию де из тех Губерний и Провинций крестьян обучено в Московской Губернии восемьсот-девять человек, кос сделано 1874, грабель 1782; в Нижегородской обучено четыре тысячи двести семдесят девять, кос сделано 6066, грабель 88; в Киевской обучено шесть сот два, кос и грабель сделано 661, Переяславской Провинции... обучено семь тысяч шестьсот девять, кос и грабель сделано тож число: и того обучено тринадцать тысяч триста человек; кос сделано 16 211, грабель 10 141; а в Тамбовской Провинции по объявлению оной обучено русских мужиков многое число, и Лифляндские косцы живут праздно; а из Тульской, из Калужской, из Казанской, из Елецкой, из Шацкой Провинций о тех косцах ведомостей не прислано». Сенат постановил, согласно мнению Камер-колле- гии, лифляндцев «отпустить, дав им жалованье по отпуск, да на проход до домов их по пропорции мест; а чтоб то обучение в косьбе хлеба не было от мужиков кинуто, того Камер-Коллегии велеть смотреть Земским Комисарам вкупе с обретающимися на вечных квартирах Штаб- и Обер- офицерами, и по всякой возможности всем уездным людям вводить в обычай, чтоб хлеб, вместо серпов, съимали косами, понеже из того польза собственная их обывательская та, что вместо многих жнильщиков один человек показанными косами хлеб убрать может; а в которых Провинциях такие посланныя косцы еще обывателей не обучили, на тех провинциях взыскивать Камер же Коллегии: для чего и за каким препятствием чрез многое время упущено, и жили оные косцы праздно, и принуждать, чтоб оные к косьбе хлеба обучили, а как обучат, то об отпуске их чинить против вышеписанного»[102] ^[103].

B том же 1721 r., отправляя Бестужева⁷⁷ послом в Швецию, Петр в числе «препорученных ему собственных комиссий» указал ему, «чтоб он принимал в его службу и присылал в Россию довольное число мастеровых искусных в разных знаниях людей, а именно, по причине лежащих под одним параллельным кругом городов Стокгольма и Петербурга, садовников, земледельцев, людей, искусных в знании и хождении за лесом»*''.

От последних лет жизни Петра дошло несколько свидетельств, указывающих, что он был озабочен тогда организацией агрономической подготовки правительственных агентов и распространением агрономических знаний. Так, 5 февраля 1772 г. в инструкциях Герольдмейстеру⁷³ он отметил, что «здесь... особливо в економических делах почитай ничего нет» (в смысле подготовки) и приказал ему «пока Академииисправятся,учиниты.. краткуюшколу; и... отвся- кой знатных и средних дворянских фамилий обучать еконо- мии и гражданству указную часть»[104] ^[105]. 23 января 1724 г. Петр набросал на проекте Академии наук памятную заметку о посылке молодых дворян для обучения в чужие края, в которой между прочим отмечено «прежде всего должен тот, кому пред некоторым временем сие было приказано, сыскать способное место, в которое бы послать молодых людей для обучения домоводству»". По свидетельству Голикова, от 3 января 1723 r., в кабинете Петра осталась записка, писанная его ^ [106] рукои: «о смотрителе в земле плодоносия» .

Пожалуй, самым интересным памятником последних лет жизни Петра является его приобщение русских людей к западной агрономической литературе того времени. B 1723 г. он поручил архиепископу новгородскому Феодосию⁷⁴ распорядиться о переводе обширного, незадолго перед тем вышедшего новым (четвертым) изданием трактата барона Гоберга (Hohberg) «Georgica curiosa»⁷⁵. Организация перевода была поручена выходцу из Чехии, известному знанием немецкого языка Феофилу Кролику⁷⁶, асессору Синода и архимандриту Новоспасского монастыря, а он передал книгу переводчикам Синода Розенблуту и Василью Козловскому⁷⁷. B 1724 г. Петр потребовал их к себе в работу, и ему были представлены статьи из седьмой книги — о земледелии, десятой — о пчелах и червях шелковых, одиннадцатой — о водах, двенадцатой — о лесах. Петр был неприятно поражен действительно подавляющим многословием трактата, вычеркнул из представленных ему частей перевода все, по его мнению, лишнее и дал переводчикам для продолжения их работы характерное наставление: «Понеже немцы обыкли многими рассказами негодными книги свои наполнять только для того, чтобы велики казались, чего, кроме самого дела и краткого перед великою вещью разговора, переводить не надлежит; но и вы- шереченный разговор, чтоб не праздной ради красоты и для вразумления и наставления о том имущему был, чего ради о хлебопашестве трактат выправил (вычерня негодное) и для примера посылаю, дабы по сему книги переложены были без излишних разсказов, которые время только тратят и ...охоту отъемлют».

Перевод был закончен уже после смерти Петра. B 1730 г. он был совершенно готов и хранился частью в Синоде, частью в библиотеке Феофила Кролика. B 1745 г. о нем вспомнил барон Черкасов⁷⁸, потребовал его к себе и, просмотрев несколько глав, возвратил обратно переводчику Василью Козловскому[107]. Так книга эта и не увидела света в России. Насколько она была сокращена переводчиками, неизвестно (рукопись перевода книги не описана, и мы не имеем никаких указаний на то, сохранилась ли она еще и где находится в настоящее время). Нам удалось достать первую часть немецкого оригинала, образующую объемистый том в 870 страниц folio. Автор, вынужденный оставить свою родину — Австрию — из-за религиозных убеждений (он перешел из католичества в протестантство), остался, однако, австрийцем в душе, посвятил свою книгу «высокохваль- ным сословиям господ обоих эрцгерцогств Австрии». Го- берг писал свои советы к естественным, экономическим и юридическим условиям Австрии. Гоберг писал свой трактат в преклонном возрасте (родился в 1612 r.), имея за собой долгий практический опыт управления собственными крупными имениями в Австрии и обширное знание сельскохозяйственной литературы. Участвуя в Тридцатилетней войне, он имел много случаев наблюдать различные способы ведения хозяйства в Германии и Австрии. При самом составлении книги он пользовался советами многих любителей сельского хозяйства — крупных землевладельцев, высших чиновников и ученых. Он был вообще широко образованным человеком в духе своего времени, что отразилось в его изложении, пересыпанном многочисленными цитатами из разных, по преимуществу древних авторов. Ho его книга далека от собственно научных исканий и представляет собой типичный образчик весьма распространенной в XVII и XVIII вв. так называемой «хозяйской литературы» (Hausvaterliche Literatur). Гоберг начинает с обстоятельного обзора агрономической литературы в различных странах, начиная с древнеримских писателей, очень хвалит между прочим из более новой литературы широко распространенный в Германии трактат болонского сенатора Petrus de Crescentiis и Theatre d'Agriculture Olivier de Serres⁷⁹ и подробно характеризует предшествующую ему немецкую литературу. Он черпал из разнообразных источников и по вспомогательным знаниям. «Nulla enim Professio amplior, quam Oeconomia... представляющая как бы океан, в который сами собой текут каналы, потоки и ручьи из всех специальностей (fakultaten) и наук...»

Весь труд слагается в основном из двух частей[108], каждая из шести книг, разделенных на много кратких глав, издан роскошно по типу старинных протестантских библий, с гравюрами. B первой книге уделено много места характеристике качеств и обязанностей самого домохозяина, изобилующей моральными наставлениями — о богобоязненности, христианском поведении, отношении к жене и детям, прислуге, работникам и крепостным крестьянам. Хозяин должен любить свое дело и хорошо обучиться ему, соблюдать умеренность в образе жизни, остерегаться азартных игр, алхимии, судебных кляуз, великолепия и расточительности в еде и одежде, роскошных построек, поручительства за других, вести свои расходы по приходу так, чтобы ему оставался хотя бы малый избыток, который он мог бы хранить на случай экстренных расходов; так он поддержит свое доброе имя и кредит (Кн. I, Гл. I, XXXVII, LXXIX — LXXXIV, CXXX, Кн. II, Гл. XXIII и другие). При обучении молодого дворянина необходимо следить, чтобы он был хорошо подготовлен по латыни И B правилах разного языка, имел бы навык к чтению, усвоил бы хорошие манеры, чтобы прилично являлся при дворе, в университете выбирал бы не теологию или медицину, а политику и юриспруденцию, историю, математику, в особенности же арифметику, геометрию, архитектуру и счетоводство (Кн. II, Гл. VI. С. 153-154).

При управлении имением надо хорошо обследовать обстановку (климат, почва, соседи, населенность местности), подобрать хорошего управляющего и других служащих, но самому внимательно вникать во все дела. Хозяин должен быть как часы, по которым шла бы вся работа в доме и хозяйстве. Он должен всем подавать пример своим трудолюбием, разумом и советами, указывать всем их работу. Ему не надо легкомысленно уклоняться от принятых в стране обычаев земледелия и пробовать новые формы и выдумки, т.к. последние являются скорее химерами, плодом пустых отвлеченных соображений и фантазий (Кн. I. С. 153-154, 175-176). Автор говорит довольно подробно об отношении домохозяина к работникам и крепостным. Работников надо хорошо подбирать, давать им работу по силам, задавать урок на следующий день накануне и не в общих словах, а точно указывая каждому, что именно он должен делать, хорошим работникам мелкие недочеты и ошибки прощать, платить справедливое жалованье. Если они честно работают, и платить им надо честно, а не задерживать платы и не прибегать к разного рода уловкам для урезывания ее, «отжиливая несколько крейцеров». Такой «худой барыш» может тяжело отозваться на самом хозяине, подрывая его репутацию, и он в самое нужное время может остаться без рабочих. He должен хозяин и обходиться грубо, резко, высокомерно ни с прислугой, ни с работниками, ни с крепостными. C последними он должен обходиться справедливо и по-христиански, не обременять их «по старому обыкновению», а защищать от притеснений со стороны собственных служащих и посторонних, помогать им в случае бедствий. Он должен сам выслушивать их просьбы и жалобы, приглядываться к ним, чтобы при разборе спорных дел легче представить себе, кто прав. Когда на крестьян упадут чрезвычайные повинности (при проходе войск и расквартировании их), хозяину следует самому встретить главных командиров, хорошо угостить их вином, габер-супом, мясом, дичью, рыбой, фруктами и др., переговорить с ними и оградить крестьян от притеснений. Хозяин должен следить, чтобы его собственные служащие не налагали на крестьян лишнего бремени под предлогом государственных повинностей. «Можно снять шерсть C ОВЦЫ, HO не следует сдирать с нее шкуру». Даже в том, чего он вправе требовать, хозяин должен действовать с возможной умеренностью, и если он кому-нибудь смягчит повинности из милости или сострадания, от этого ему не будет вреда (с. 174— 175). B голодное время хозяин должен суметь прокормить своих работников и крепостных, для чего, по австрийской поговорке, он должен иметь три запаса, равные трем годам дохода: один хранить в ларе, другой в амбаре, а третий в кошельке. Если хозяин заметит по некоторым признакам, что надо опасаться дороговизны, он должен тем лучше наполнять свои амбары и тем больше сокращать свое потребление. Хозяин вообще должен приучать себя и своих близких к грубой и обыкновенной пище, чтобы легче было переносить трудные времена. Умеренность — лучшая копилка во времена дороговизны (Кн. II. Гл. XXIV С. 177-178). При продаже своего хлеба хозяин должен предварительно осведомляться, где можно получать больше прибыли или убытка, и направлять его туда, где можно получить наибольшую пользу. Свои закупки хозяин должен делать не у обыкновенных мелких торговцев, а у купцов и в таких местах, где всего дешевле и лучше (с. 261). O связи имения с рынками говорится, между прочим, и в начале книги (города, удобные водные пути — гл. XIV первой книги). Помимо текущей деятельности, хозяин должен заботиться об улучшении своего хозяйства — употреблять избыток доходов на выплату прежних долгов, осушать болота и превращать их в поля, луга, виноградники, пруды и озера, засевать голые места в горах и других местах древесными семенами и т.д.

Значительная часть второй книги посвящена перечислению сельскохозяйственных работ по месяцам, а также гигиеническим и медицинским советам; в последних подчеркивается необходимость умеренности в пище и питье, с поучительными историческими примерами. Целая (третья) книга содержит характеристику обязанностей хозяйки дома (с моральными, кулинарными и медицинскими советами и указанием способов истребления насекомых).Дальней- шие книги трактуют о садоводстве (четвертая — о виноградниках и фруктовых садах, пятая — об огородах и разведении лекарственных трав, шестая — о цветоводстве). Вторая часть содержит следующие отделы: седьмая книга — о земледелии, восьмая — о коневодстве, девятая — о молочном хозяйстве, десятая — о пчелах и шелковичных червях, одиннадцатая — о водном хозяйстве (рыба и водные птицы), двенадцатая — о лесах и пастбищах.

При всех своих недостатках, трактат Гоберга, конечно, положил бы солидное начало специальному изучению сельского хозяйства в России. Для того времени он был одним из лучших европейских руководств[109]. Ho дело с его изданием, за смертью Петра, затянулось настолько, что его уже успели заменить для русских любителей сельского хозяйства аналогичные, но более сжато изложенные произведения (см. ниже).

Петр, действовавший в раскаленной атмосфере войны и преобразований, слишком надеялся на указ, регламент и строгие меры взыскания. Сельского хозяина из русского дворянина не вышло. B то время иначе и быть не могло. Петр, прежде всего, должен был выработать из дворянина специалиста военно-сухопутного и морского дела — «доброго офицера», отчасти образованного гражданского чиновника — «секретаря». B мирное время, наступившее после окончания Северной войны, на дворянина легла еще новая обязанность — сборщика и контролера за сбором подушной подати, которая шла на содержание армии. Местное дворянство избрало из своей среды комиссара для сбора податей, которые частью пересылались прямо расквартированному в местности полку на его содержание, частью пересылались центральному правительству. Дворянину было пока не до собственного хозяйства, которое по большей части управлялось заглазно, с помощью приказщика. Однако жизнь развивалась, постепенно перестраивалась, предъявляла новые требования и вскоре стала все больше и больше тянуть русских дворян к деревне и хозяйству, а затем и к агрономическим улучшениям. Уже при Алексее Михайловиче, во время передышек от войны, дворянство упорно стремилось пожить на покое в своих имениях и понемногу затягивало узел крепостного права, и в то же время старалось освободить себя от крепости государству, сближая поместья с вотчинами, а крестьян с холопами. Этот процесс, как ни покажется странно на первый взгляд, продолжался и при Петре, напрягавшем обязанности всех классов, в том числе и дворянства, до величайшей степени. И не только продолжался, а даже усилился, между прочим, и благодаря мерам самого Петра, дававшим непредвиденные им результаты. Прежде всего, Петр много сделал для консолидации дворянства как единого класса. Дворянство объединялось, проникалось некоторым корпоративным духом и получило как бы свой представительный орган в лице гвардейских полков. He имея достаточно силы для открытой борьбы за расширение своих прав и мало интересуясь своим политическим положением, OHO было достаточно влиятельно для отстаивания своих материальных интересов, в особенности при более слабых правительствах после Петра. Петр желал обеспечить государству постоянный контингент служилых людей, который не требовал бы нового напряжения финансовых средств, и издал известный указ 1714 г. о единонаследии, чтобы сделать землевладение основой служебного положения дворянской «фамилии». Противоречивший старому обычаю новый порядок наследования был отменен по настоянию дворян вскоре после смерти Петра, а превращение поместий в вотчины осталось и было закреплено". Так же, имея в виду только государственный (фискальный) интерес, Петр закрепил слияние ^[110] крепостного крестьянства и холопства, подготовлявшееся задолго до того стараниями помещиков". «Два вида его (холопства. — В.Ж.), задворные и деловые люди, устроенные на пашне, с поземельными наделами, еще задолго до подушной переписи были поверстаны в тягло наравне с крестьянами. Теперь и остальные виды холопства, юридические и экономические, слуги светских господ и духовных властей, дворовые пашенные и непашенные, городские и сельские, сбиты были в одну юридически безразличную массу и резолюцией 19 января 1723 г. положены в подушный оклад наравне с крестьянами, как вечные крепостные своих господ»’ ". Заставляя народ тянуть изо всех сил государственное ярмо, Петр меньше всего церемонился с крестьянами. Он гнал их тысячами на работы в верфях и на постройку городов и крепостей, где они работали впроголодь и в ужасных санитарных условиях, создававших высокую смертность. Спокойно смотрел он и на эксплуатацию крестьян помещиками, интересуясь крестьянами только как источниками государственного дохода и рекрутства. Преследование беглых крестьян становилось при нем все строже и строже"'*.

Наконец, усиленное внедрение Петром новых форм быта, заимствованных с Запада, сказалось увеличением потребностей дворян, быстро усвоивших внешние черты европейской цивилизации. Правда, при Петре образ жизни русского дворянина был еще весьма умеренный* "*. Ho будучи очень скромным в собственных привычках, Петр поощрял роскошную обстановку и широкий образ жизни у своих вельмож. Требуя OT нижних чинов скромности в одежде

и домашнем обиходе, Петр считал необходимым для высших

*****

соответствующее их положению представительство ^{[111] [112] [113] [114] [115]}

Тяга дворян к деревне к концу правления Петра, с прекращением военного времени, становилась все сильнее. Дворяне, надолго оторванные от своих имений, рвались к сельской жизни и ради отдыха от тяжелой службы и для исправления запущенных или расстроенных в их отсутствии хозяйств. Яркий пример такого стремления издают слезные просьбы видного петровского деятеля фельдмаршала Шереметева. Среди людей, воспитывавшихся в петровской государственной школе, попадались уже и любители сельского хозяйства, которые задумывались об агрономических улучшениях, приглядывались к иноземным приемам хозяйства и интересовались агрономической литературой. До нас дошло мало сведений о таких любителях, но мы можем догадываться об их существовании по людям, выросшим в атмосфере петровского времени, как Волынский, Татищев⁸⁰, Черкасов. От Волынского сохранилась составленная им еще при Петре обстоятельная инструкция управляющему его имением, ярко отразившая в себе и старые традиции крупных московских вотчинников, и дух петровской политики и регламентаций. Молодой администратор, успевший выдвинуться энергией и способностями, старается прежде всего обеспечить в своих деревнях добрый административно-полицейский порядок, не отступая перед тягостями, какие могут быть сопряжены с ним для населения. Инструкция начинается приказом «смотреть, чтоб нигде не сидели вина и табаком никтоб не торговал... и чтоб разбойники и плуты никакова пристанища у крестьян моих и в моих лесах не имели... Также чтоб люди и крестьяня краденых лошадей и протчаго отнюдь ни у кого не принимали ничего».

якоже на сопротивтого многие разоряются, когда они в уборе выше чина своего и имения поступают: того ради напоминаем Мы милостиво, чтоб каждый такой наряд, экипаж, и ливерею имел, как чин и характер его требует». М.М.Щербатов ведет начало «повреждения нравов» в России с Петра, который сперва под влиянием Лефорта, а затем и собственных заграничных впечатлений старался ввести у нас «люцкость, сообщение и великолепие», в чем ему много помогли женщины. «... Жены, до того нечувствующие своея красоты, начали силу ея познавать, стали стараться умножать ее пристойными одеяниями и более предков своих распростерли роскошь в украшении. О, коль желание быть приятной действует над чувствиями жен». (,Щербатоѳ MM. O повреждении нравов в России: записки князя М.М.Щербатова// Русская старина. 1870. T. II. С. 27-28.)

Для обороны от воров и разбойников десятским раздаются фузеи, а крестьянам копья, устанавливаются караулы и сигналы. Над самими крестьянами учреждается строгий и бдительный надзор: «...Всякой десятской в своей деревне каждой вечер и каждое утро должен десяток свой обойтить по всем дворам, — все ли ночевали в домах своих, и нет ли кого прибылых посторонних... A ежели за кем что увидит, или пьянство, или мотовство, или какое-нибудь непотребство, те конечно тогож дни всякой десятской должен о своем подчиненном приказщику объявить, а приказщик того виноватаго должен взять и при собрании знатных мужиков, то есть: старост, выборных и всех десятских, розыскать, и по розыску смотря, по вине чинить наказанье». Десятский должен был смотреть, чтобы крестьяне без его позволения никуда и не для чего не в свои собственные угодья не ездили и не ходили; «при поездках на ближние торжки и не дале десяти верст», также должны были спрашивать разрешения у десятского, который обязан был при этом смотреть «над мужиками и над бабами, дабы они ничего без ведома десятских не покупали и не продавали; и притом же и того б смотрели, чтоб не лакомились по лабазам и не пили б по кабакам». «И когда возвратятся с котораго торжку крестьяне, то каждой десятской в своем десятке должен пересмотреть всех, — не пьян ли кто, и что купил, то купленое, или что продал, деньги осмотреть». Для дальних поездок должны быть выдаваемы паспорта, за подписью приказщика и приходского священника на срок не свыше трех месяцев, а при возвращении должно проверять, «подлинно ли он то исправил, за чем ездил или ходил куда». Инструкция требует, чтобы даже престарелые, сироты и вдовы, поскольку они могут работать, не ели бы хлеб втуне, а отдавались бы в работу «крестьянам, которые наживные», и если хозяева будут жаловаться, «что они работать ленятца, таким чинить жестокое наказанье, понеже и закон Божий учит, дабы никто туне хлеба не ял». Подросших сирот мужеского пола Волынский требует пристраивать к работе или отдавать в солдаты, а девок выдавать замуж, у себя или на сторону, «имая за них вывод». Наконец, Волынский заботится и о христианском воспитании своих крестьян через местных священников.

Определив задачи и границы полицейского надзора за крестьянами, Волынский устанавливает и меры к облегчению лежащих на них повинностей. Он требует, чтобы десятские собирали «подати поголовныя не тогда, когда спрашивают, и не по третям года, но по вся месяцы: понеже так будет мужикам легче». Кроме того, он предписывает брать подати не с душ, а раскладывать весь требуемый оклад по тяглам, чтобы налог падал равномерно на много- и малосемейных. Инструкция предписывает далее организацию призрения неспособных к работе, вдов и малолетних сирот за счет помещика, собирая для этого, а также для приобретения церковной утвари и позаимствований на необходимые нужды десятую часть «из всего, что в котором году от всех плодов Всевышний Бог милостиво подаст нам». Чтобы дать возможность пристроить своих бездомных людей, Волынский приказывает «накрепко во всех деревнях заказать, чтоб крестьяня отнюдь чужих работников, или по их званию батраков и казаков, также и работниц не наймывали, а брали б вместо того своих крестьян и крестьянок». Среди этих пространных наставлений административно-полицейского характера сравнительно мало места занимают чисто хозяйственные предложения. B них Волынский выступает как разумный и заботливый хозяин, желающий повысить свой доход за счет более широкого использования имеющейся площади и сельскохозяйственных улучшений.

Он требует, прежде всего, строгой и подробной отчетности. «По вся годы во всех деревнях в генваре переписывать крестьян всех по дворам: кто он имянем, и скольких лет, и женат, или вдов, и что у него детей мужеска и женска полу, и в каковы лета, и что он платил государственных податей в прошлом годе, и сколько имеет скота, а именно: лошадей, коров, овец и свиней; и что под ним тягла, и сколько какова хлеба он себе в год посеял, и что моей вспахал пашни; и только ли одною пашнею кормится, или какое имеет ремесло, или под какой извоз в прошлом году или в работу наймы- вался, и где. И такие подлинные книги держать вам у себя, а с них такия ж ко мне присылать по вся годы, подписывыя под теми книгами перечни...» «Также присылать книги имян- ные и деловым людям: кто в которой деревне, в каковы лета, и что за кем работы за самим и за детьми... и что кому идет месячины. По тому ж писать деловых вдов и девок, с летами, и что у которой скотины и протчего моего вручено».

Для помощи приказщикам Волынский предписывает учить по деревням несколько детей (конюховых, крестьянских сирот и др.) грамоте. Bce мужики должны быть распределены по тяглам, по четыре человека в тягле — «два человека работников мужескаго пола и две женскаго; а работников счислять — мужской пол от двадцать лет, а женской, как замуж выйдет». «И повинен всякой, имея целое тягло, вспахать моей земли две десятины в поле, а в дву потому ж... A которая земля учреждается под мелкой хлеб: под пшеницу, под горох, под конопли, под мак, просу, репу и лен, — оную пахать и собирать всем поголовно, кроме положенной на них десятинной пашни». Собственные наделы крестьян Волынский устанавливал в большем размере: «Також на каждое целое тягло уровнять земли крестьяном их собственныя во всех деревнях: когда тягло вспашет на меня две десятины в поле, то надобно, чтоб собственной ему земли было на всякое тягло против того вдвое, которую не запуская конечно, повинен всякой крестьянин сам для себя вспахать и всю землю посеять, не отговариваясь тем, что посеять нечем или не на чем пахать, понеже на то им определяется ссуда». Волынский настаивает на том, чтобы крестьяне исправно работали и на себя: «И тако всеми мерами ленивцев к тому принуждать и накрепко того за ними смотреть, чтоб у них земля напрасно пуста не лежала. И есть много таких, которые, имея земли и леняся работать, отдают из оной половину или и больше внаймы, что весьма запретить во всех деревнях. И того накрепко смотреть, под кем целое тягло, и чтоб у него меньше двух лошадей конечно не было, а у кого больше, то и лучше. Токмо еще есть такие плуты мужики, что нарочно, хотя бы он мог и три лошади держать, однакож держит одну, и ту бездельную, чтоб только про себя ему самую нужду вспахать, без чего пробыть нельзя; и хотя бы и невейной хлеб есть, только бы меньше работать ему».

Волынский предписывает «прежде всего весною землю во всех деревнях измерить, и сделать мерныя BO всех ПОЛЯХ десятины, а чего не достанет против крестьянских тягол, то расчистить и распахать в будущую осень нынешняго года неотложно, и как выше показано, везде всякой хлеб семянной завесть хороший и нынешний год полное число посеять».

Как владелец обширных земель, мало используемых под сельскохозяйственную культуру, Волынский прежде всего настаивает на увеличении пашни. «Надлежит в деревнях прилежно смотреть, чтобы умножить хлеба; того ради, где возможно, прибавить пашни больше». Он заботится и о сельскохозяйственных улучшениях: о неупущении «удобнаго времени к работе», выборе хороших семян, более частого сева, более глубокой и аккуратной вспашки и боронования, лучшего удобрения. Последнее, видимо, его сильно озабочивало, «понеже у нас земли старыя и почти везде выпахались, отчего и хлеб родится худо, и хотя бы и довольно кладен на землю навоз был, но уже и то мало помогает». Поэтому он рекомендует применять способ, который «некоторые домостроители сыскали... отчего земля так родит хлеб, как бы новая», а именно, прибавлять к навозу золы, получаемой от сжигания хвороста, сухих листьев, хвои.

Волынский заботился об увеличении и улучшении скота в своих деревнях, приказывая покупать и давать крестьянам на ссуду мелких лошадей, покупать скот для барского двора и раздавать его на руки скотникам и бабам в «партикулярное смотрение», чтобы обеспечить удобрение и исправное снабжение господского двора: «однакож и то худая прибыль, что не держать скотины: первое, что когда навозу не будет, тогда не надобно и хлеба ожидать; второе, если довольствоваться мясами и живностию и маслом купленным, а не домашним, стоит и то путнаго падежу». Подобно своему предшественнику в предыдущем веке, Волынский заботился об очистке прудов и сажанье в них мерной рыбы, об устроении садов («понеже во всем Дмитревском уезде славные яблонные сады... чтобы было дерев тысяча или две») («чтобы было в три года во всех местах сто ульев»), старался привлекать беглых. Возвратившемуся беглецу он приказывал давать дом, лошадей и скота на обзаведение и не взыскивать на нем никакой барской работы в течение года.

Наконец, Волынский принимал меры к заведению в своих деревнях необходимых ремесел, предписывая набирать «выростков» из бедных семейств и отдавать их в ученье ремесленникам (коновалам, кузнецам, колесникам, бочарни- кам, сани делать и проч.). Ремеслу же должны были обучаться и не очень успевшие в грамоте, которые не годились в писцы.

Кроме барщины на господской земле Волынский устанавливал по принятому у вотчинников обыкновению и сбор особых доходов и столовых припасов. «...Велите во всех деревнях купить молодых овец и молодых свиней и раздайте на кажное тягло по одной овце и по одной свинье неимущим крестьяном, и по прошествии года брать с кажнаго тягла в год в Декабре месяце по пуду свинаго мяса, по три фунта масла коровья, да по одному молодому барану. B Июне месяце с них же с кажнаго тягла по три фунта шерсти овечьей и по пяти аршины посконнаго холста. И притом еще с васильевских и с никольских крестьян сморчков сухих по одному фунту, малины сухой по одному фунту, а с батыевских, вместо сморчков и малины, брать по два фунта грибов сухих. Да когда мне случится быть в Москве или Петербурге, тогда с кажнаго тягла брать по одному гусю, по одной утке, по одной русской курице, по одному поросенку и по двадцати яиц». Волынский оговаривается здесь, что от таких сборов можно освободить крестьян малоимущих или пострадавших от какого-либо бедствия: «Однакож чинить разсмотрение по вся годы, ежели кто весьма не может того заплатить, тех свидетельствовать, и буде подлинная невозможность, или какой чему урон был, на тех того не взыскивать тот год»[116].

Петровская реформа отразилась на положении служилого класса в разных направлениях. C одной стороны, она сильнее запрягла его в ярмо общегосударственных нужд, заставив без конца тянуть служебную лямку и отдавать главные силы государству; с другой — она усилила его привилегированное положение за счет крестьянства, вооружила техническими знаниями и привила привычку и интерес к чтению светской литературы. Последующие десятилетия были временем постепенного укрепления материальной и культурной мощи дворянства, ставшего передовым и руководящим сословием, с требованиями и интересами которого власть должна была считаться всего более. B самом конце Петровского правления человек, проникнутый его общим духом, но принадлежащий к классу, враждебному служилому сословию, попытался напомнить о государственном характере отношений между помещиками и крепостными, но голос его остался не услышанным. Посошков видел в помещиках только временных агентов государства по надзору за крестьянами, которым свойственно злоупотреблять своими правами, и которых государство должно поэтому строго контролировать и ограничивать[117]. Посошков вовсе не желал делать послаблений крестьянам в исполнении доли их обязанностей, возлагаемой на них государством: «... B лености б пребывать им не попускать, дабы от лености во всеконечную скудость не приходили...» «Помещики... смотрели бы за крестьянами своими, чтоб они кроме недельных и праздничных дней не гуляли, но всегда б были в работе... A буде кой крестьянин станет лежебочить, то бы таковых жестоко наказывали...» «Крестьянину надлежит летом землю управлять неоплошно, а зимою в лесу работати, что надлежит про домашний обиход или на люди, от чего бы себе какой прибыток учинить». Каждый целый двор крестьянский должен иметь земли столько, чтоб он мог высеять озимого — четыре, да ярового — 8 четвертей, да сена — накосить 20 копен. Ho вместе с тем Посошков требует и ограничения помещичьей эксплуатации: «А и сие не весьма право зрится, еже помещики на крестьян своих налагают бремена, неудобь носимая; ибо есть такие безчеловечные дворяне, что в работную пору не дают крестьянам своим единаго дня, ежебы ему на себя что сработать. ...Или что наложено на их крестьян оброку или столовых запасов, и то положенное забрав, и еще требуют с них излишняго побору... И тако творя, царство пустошат...» Он предлагает «и помещикам учинить

«Крестьяном помещики невековые владельцы; того ради они не весьма их и берегут, а прямый их Владетель Всероссийский Самодержец, а они владеют временно».

расположение указное, по чему им с крестьян оброку и ина- го чего имать, и по колику дней в неделю на помещика своего работать и инога какого сделья делать, чтобы им сносно было Государеву подать и помещику заплатить, и себя прокормить без нужды». Для определения такого законного размера повинностей Посошков проектировал устроить совещание из «высоких господ и мелких дворян», мнение которого было бы доложено государю и утверждено им. За нарушение установленных таким образом норм Посошков предлагает «у такого помещика тех крестьян отнять на Государя и землю; то на то смотря и самый ядовитый помещик сократит себя, и крестьян разорять не станет»'. Справедливый и историко-юридически солидно обоснованный совет Посошкова пришелся, однако, не вовремя: фактически наступавшее преобладающее влияние дворянства опрокидывало стоявшие на его пути юридические препятствия и не допускало образовываться новым. ^*