ГЛАВА ВТОРАЯ

Взгляды СЛУЖИЛЫХ ЛЮДЕЙ HA СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО. ДОМОСТРОЙ СИЛЬВЕСТРА. Были ЛИ СЛУЖИЛЫЕ ЛЮДИ ХОРОШИМИ ХОЗЯЕВАМИ? СЛУЖЕБНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ. НЕОБЕСПЕЧЕННОСТЬ ПОМЕСТНОГО ВЛАДЕНИЯ. НЕДОСТАТОК КАПИТАЛОВ.

Мы не имеем письменных памятников, которые свидетельствовали бы нам, как мыслили о сельском хозяйстве служилые люди XVI в. Полемика московских бояр с защитниками земельных владений духовенства и их филиппики против монахов не уясняют нам их положительных взглядов на то, как они сами хотели бы вести свое собственное хозяйство. Еще меньше мы знаем о хозяйственных размышлениях средних служилых людей. B «Домострое» Сильвестра нам дана яркая формулировка взгляда зажиточного русского человека XVI столетия на устроение домашнего потребительского хозяйства городского жителя и его торговой деятельности²⁶. Жили в городе и частью занимались торговыми делами и служилые люди, но их отношение к сельскому хозяйству «Домострой» почти не затрагивает, хотя и предполагает возможность владения землей и сельским хозяйством лицами, к которым обращены его наставления. «Домострой» был одинаково приложим к домашнему хозяйству священника, среднего служилого человека и богатого боярина. Ho его автор не интересовался специально сельским хозяйством и не ввел его в программу своей работы. Это очень досадный пробел, потому что по своему содержанию и характеру «Домострой» очень близок к обычным и вводным частям западной, так называемой, «.хозяйской литературы» (Hausvaterliche Literatur),

в рамках которой развивалось первоначальное движение агрономической мысли.

Главный принцип — соотносить расходы с имеющимися средствами, в главе XXVI «Како жити человеку сме- тя свой живот» читаем: «А во своем всяком обиходе, и в лавочном и во всяком товаре, и в казне и в полатах, или в дворовом во всяком запасе, или в деревенском, или в рукоделии, и в приходе и в росходе, и в займех и в долгех [долгу]: всегда себе смечать; и потому живешь; и обиход держишь: по приходу и расход»’’. Так же подробно мысль развивается в следующей XXVII главе: «Аще кто не разсу- дя себя живет». «Всякому человеку, богату и убогу, велику ^[27]

и мал у, разсудити себя и сметити, по промыслу и по добытку и по своему имению; а приказному человеку сметя собя по Государьскому жалованью, и по доходу и по поместью [и по вотчине] и таков двор себе держати, и всякое стяжание и всякой запас; по тому и люди держати и всякой обиход: по промыслу и по добытку [смотря]: по тому и ести и пити, и косити [и государю служити] и людей одевати, и с люд- ми сходиттия с добрыми.

Городской дом в то время был еще очень похож на деревенскую усадьбу, и при нем обычно устраивался плодовый сад и огород. Поэтому и автор «Домостроя» посвящает отдельную главу этой малой отрасли сельского хозяйства, культивировавшейся в русском городе XVI в. Он рекомендует запасать зимой навоз, класть его весной в подготовленные гряды, которые следует потом «в пору поливати, и укривлти и от морозу всегда беречи», «и гряды, всякое обилие полоти, и капуста от червья и от блохи беречи: и обирати и оттрясывати». B огороде садить дыни, капусту, свеклу, огурцы, морковь, стручье и всякий овощ. «А возле тына, около всего огорода борщу сеет». Если овощей уродится больше собственной потребности — излишек продать. Весь участок земли под садом и огородом должен быть хорошо огорожен, чтобы не могли проникнуть животные: от воров запирать ворота на ночь, иметь собак и сторожа. «А сад развадити про себя: ино прививка, от древа до древа, по три сажени и болши, — ино яблони ростут велики, обилью и всяким овощем не помешает ростет (овощи сажались в самом саду, между деревьями. — В.Ж.); а как будет густо, от ветья, по [под] деревием не растет ништо: ино борщу насеяти, — ино всегды плод». «А семена бы всякие у собя водить: ино велика прибыль — в торгу тово не купишь;

а будет слишком, и ты и продаш»[28] ^{[29] [30]. Хозяин должен бдительно следить за состоянием запасов, в порядке ли замки везде, не течет ли и не капает ли, не плесневеет ли что и не гниет ли, смотреть, как содержится скотина и как выполняются рукодельные и иные работы: «у мастеров... и у вучеников, и у торговцов, и у всяких приказчиков, всегда всево пересматривать и пытати; только все по наказу — ино добро; а не потому, — ино наказание»'*.}

Автор «Домостроя» подходит к сельскому хозяйству еще в главе LXI («Как двор строити, или лавка, или деревня или анбар»), но и здесь в нем виден прежде всего горожанин, который заботится о порядке домовых строений и заготовке запасов для собственного потребления. Он говорит о поддержании целости и чистоты дома, служб, двора и огорода, и ничего о полезном хозяйстве*'”. Даже говоря об уплате налогов с деревни и пользовании кредитом, он не связывает этот вопрос с ходом сельскохозяйственного производства и опять вспоминает о нем или об одном из видов деятельности рядом с торговлей в городе и городским хозяйством. «А всякому человеку с своего подворья как с лавки позем и с деревни и со всякого угодья дани и пошлины [давати] и всякого оброку и всяких даней, и всяких государских податей — на себе не задерживати, копити [помаленьку] не вдруг, а платити ранее, до сроку... A кто на срок всяких [великих] оброков, и всяких тяглей [податей] не платит, а от того откупается, — и две дани будет, ино уже вдвое будет платить. И, так неразсудные люди живут, в роботе и на правеже; и в долгу до коньца обнищает. A кто живет в росплате, и в управе, и всяких податей за собою не клачивает [задерживает], и долгу на себе безлепичново не водит [и не взращивает], и тот человек всегды без работы живет, и свободен, и при животе добро, и по смерти детем поминок и наделок; двор со всем запасом, или лавка с товаром, или деревня со всяким животом... A случится кому [у кого] денег занять, [или хле- ба в насыпы] бескобально, или в кобалу, или [на] заклад, или без росту, — ино бы [отнюдь] на срок платить: ино в впередь добрые люди верят. A хто на срок не платит, или росту наперед не уплачивает — ино с убытком и со студом [студою] платеж [платити же] и впредь никто не верит»*.

Натуральный строй хозяйства сказывается у зажиточного помещика или вотчинника обилием разного рода домашних производств. B доме должны быть все необходимые орудия и приспособления для всяких работ, «а всякому рукоделью и у мужа, и у жены всякая бы порядня и снасть была в под- ворыи: и плотьницкая и портново мастера, и железная, и сапожная; и у жены бы, [також] всякому ей рукоделью и домовитому обиходу всякая бы была порядня своя»**.

* Там же. Гл. lVII, С. IOl (2-я nar.). Скорее как общее моральное правило, обычное в устах религиозного наставника, чем как совет хозяина, звучат слова Сильвестра о неправдах землевладельца, перечисленных наряду с разными другими неправдами: в главе XXIV — «О неправедном житии»: «...Α на суседьстве кто не добр, или в селе, на своих христиан [крестьян] дани тяжкия и всякие уроки [оброки] незаконныя накладывает; ...или в работу, неповинных лукавством или насилием охолопит». Также в главе XXV [«О праведном житии»]: «Аще ли в селех, такоже и во граде и на соседьстве хто добр и у своих християн; или на власти, или на приказе: праведные уроки, в подобно время емлет; не силою, и не граблением и не мучением; а коли что не радилося, а заплатити нечим, — и он наровит; а у суседа, или у своево християнина чево не достало: на семена; или лошади или коровы нет, или государьские дани нечем заплатить, ино ево ссудити и подмочи; а у самого мало: ино [в людех самому государю] занятии; [а своему крестьянину дати], а о них болезновати от всея душа; а от всякаго обидящего бе- речи их в правде».

** Руководство большей части этих работ, в особенности обработкой получавшегося из собственного именья сырья, падало на хозяйку дома, организаторская роль которой обрисована в «Домострое» более яркими чертами, чем самого домохозяина. Добрая жена «от добры корысти не лишится, делает мужу своему все благожитие. Обретши волну и лен, сотвори благопотребно рукама своима, Бысть яко корабль, куплю деющи, издалече сбирает, в себе богатество. И востает из нощи; и даст брашно дому, и дело рабыням: от плода руку своею насадит тя- жание много. Препоясавше крепко чресла своя, утвердиг мышца своя на дело... Руце свои простирает на полезная; лакти же своя утвержает на вретено... Многоразлична одеяния, преукрашена, сотвори мужу своему, и себе, и чадом и домочадцем своим...» Жена должна вставать раньше всех: «а николи же бы слуги государыни не будили: государыня бы [сама] слуг будила», и «женам и девкам [и слугам] дело указати дневное всякому рукоделию», причем она должна сама знать и уметь выполнять все домашние работы, от печенья хлеба и приготовления всякой дру-

Если судить по «Домострою» о типе московского служилого человека XVI столетия, то он представится нам хозяином, прежде всего, не хуже монастырских старцев. Ho «Домострой» рисует идеал хозяина. B действительности же служилому человеку, если он по своим наклонностям и отвечал идеалу «Домостроя», мешали стать хорошим хозяином непреодолимые внешние обстоятельства, к тому же имевшие тенденцию развиваться и дальше, в более неблагоприятную для него сторону. Над сельским хозяйством служилого человека тяготела та же губительная сила, которая вообще затрудняла культурное развитие Московского государства — государственные потребности, внезапно выросшие не в меру имеющихся средств. Громадному политическому целому, оказавшемуся вдруг в непосредственном соседстве с сильными врагами и вынужденному отбиваться от них на растянутых пограничных линиях, понадобилась большая вооруженная сила. Создавать ее нужно было наспех, с теми средствами, какие имелись под рукой, т.е. пользуясь для этой цели единственным свободным ресурсом — землей. C конца XV в. и в первую половину XVI в. укрепляется и расширяется поместная система, а с ней и вотчинным землям присваивается служилая роль. Землевладелец развивается в своей деятельности и в своих заботах: с одной стороны, он должен нести государеву службу, быть воином, с другой — он сам должен добывать себе доход для исправного отбывания службы из данного ему поместья или собственной вотчины, обычно из того и другого вместе. Успешное разрешение борьбы с волжскими татарами и продвижение южной границы вглубь черноземной степи больно ударило по хозяйству служилых людей, отняв у них необходимые рабочие руки. Если даже монастыри сильно страдали от бегства крестьян, то для служилых людей — при скудности их капиталов, дробление вотчины по наследству и за долги, жертвования на гой пищи и мытья белья до шитья, тканья и вышивания золотом и шелком. Если тканей и сшитых одежд более чем достаточно для домашнего обихода, то излишек она должна продать, если недостаточно — прикупить, следя за тем, чтобы ничто даром не пропадало, даже малые обрезки, которые должно собрать, аккуратно сложить и спрятать на случай починок. (Там же. Гл. XX. С. 28-29 (2-я nar.), гл. XXIX-XXXI. С. 50-56 (2-я паг.).) помин души — дело обстояло гораздо хуже. Вотчины, в которых они естественно видели наиболее прочное владение, и о которых больше заботились, неудержимо таяли и переходили монастырям. Часть крупных землевладельцев — потомков бывших удельных князей — была разгромлена Грозным²⁸, и к концу XVI в. крупное землевладение служилого человека, где могло еще держаться хорошее земледельческое хозяйство, сильно убыло и частью сосредоточилось в руках возвысившихся новых сильных людей, которым при их заботах о карьере и обремененности политическими, военными и административными делами, было не до сельского хозяйства. Служилому же человеку среднего достатка было тяжело справляться с хозяйством еще и потому, что правительство, не располагая достаточным запасом населенных земель, при самом наделении поместьем давало в счет служилого оклада пустопорожние земли. Правда, служилые люди получали кроме поместья еще и денежное жалование, но оно назначалось и в действительности уходило главным образом на подготовку к походу и военное снаряжение служилого человека. Только в «Диком поле»²⁹, на плодородных новых местах, куда население шло охотно, заселение помещиками данных им порозжих земель шло успешно[31]. Служилый человек, конечно, был далеко не бессребреником и старался извлечь из зависимых от него людей возможно больше дохода. По-видимому, барская пашня была широко распространена на вотчинных и поместных землях. Вдобавок широко применялся в земледелии и труд холопов. Ho усиленный нажим на труд зависимых людей при открывшейся для них возможности

убегать на вольный степной простор опять-таки приводил к запустению имений и упадку хозяйства.

Большим хозяйственным неудобством поместий была необеспеченность поместного владения, не говоря уже об опале, постигавшей и сильных и слабых земледельцев. Правительство часто отбирало поместье без всякой вины со стороны помещиков) чтобы передать их другому служилому человеку или монастырю. Неуверенность в завтрашнем дне побуждала помещиков к торопливому хищническому использованию поместной земли. Нередко помещик совсем не жил в поместье и не старался засевать его, а просто сдавал земли соседним крестьянам за оброк в краткосрочную аренду, что так же приводило к разорению имения, так как арендаторы старались извлечь из своего кратковременного пользования землей возможно большую выгоду. Сельскохозяйственный кризис, медленно подтачивавший служилое землевладение во вторую половину XVI в., в начале XVII в. перешел в совершенную катастрофу для многих, особенно мелких и средних служилых людей. Значительное количество поместных и даже вотчинных земель были покинуты и остались без владельцев. Некоторые служилые семьи вымерли, некоторые дети боярские попали в кабалу и в крестьяне*. После Смуты³⁰ новое правительство не могло сразу справиться с все возрастающей разрухой и только с 30-х гг. XVII столетия наступает перелом, и население начинает оправляться. Бедствия Смутного времени заглаживаются довольно быстро потому, что население, разбежавшееся по ближайшим лесам, скоро возвратилось на прежние места и стало восстанавливать запущенные хозяйства; вернулась и часть более дальних беглецов. Правительство стало усиленно раздавать в поместья дворцовые земли, запас которых был еще велик и пострадал меньше, чем денежная казна государства. Вначале (1612-1613 гг.) раздавались крупные имения думным и московским чинам, затем (1614-1625 гг.) всем вообще служилым людям для восстановления и упорядочения государственной службы. Поместья и жалованные вотчины давались по преимуществу в сравнительно

Готье Ю.В. Замосковный край... С. 247, 307-308.

мало опустошенных северо-восточных уездах Замосковного края³¹. Служилый класс, хозяйственно восстановленный, пополненный новыми силами, начинает чувствовать под собой твердую почву и понемногу все крепче и крепче забирает в свои руки данную ему землю. Если в XVI в. в первую пору развития поместного землевладения тон задавало поместье, сообщая свои черты и вотчине, то в XVII в., наоборот, поместье постепенно сближается с вотчиной. Само вотчинное владение значительно расширилось путем пожалований за заслуги лицам, участвовавшим в освобождении столицы и избрании нового царя, в последующих войнах, а также посредством распродажи поместий и порозжих земель, для пополнения государственной казны. Большая уверенность служилого человека в прочности его владений не могла не побуждать его тянуться к деревне и приобретать интерес к сельскому хозяйству. C другой стороны, во второй половине XVII в. напряжение государственной службы (кроме периода польских войн) слабеет и дворянин получает наконец возможность подолгу оставаться в деревне. Показателем этой тяги к деревне являются многочисленные, особенно с 70-х гг. XVII в., уклонения от службы*.

Были ли, однако, служилые люди XVII в. хорошими хозяевами? B большинстве — едва ли. Как ни прогрессировало в XVII в. служилое землевладение, перетянув к себе значительную часть дворцовых земель и почти все черные земли, преобразовывая поместные земли в юридическую форму, близкую к вотчинам, все-таки ему было далеко до цельности, устойчивости и богатства монастырского землевладения, которое при всех затруднениях его дальнейшего роста, еще оставалось на первом месте. Служилому человеку, взятому из массы, недоставало капитала. Это затрудняло расширение его земельных владений и улучшение хозяйства, а в случае острой нужды в деньгах для других целей вело к задолжно- сти, имевшей и теперь тот же результат, что и в XVl в. — переход имения в чужие руки. Деньги давали по-прежнему монастыри, но в роли земельных ростовщиков выступали теперь новые люди — приказные дельцы («дьяки»), также гости.

Там же. С. 324-329, 310-313, 380-381.

Прослеживая историю 407 имений в Московском и других уездах Замосковного края, Готье нашел, что за 50-60 лет (с 20-х до конца 70-х и середины 80-х гг. XVII в.) только одна треть имений удержалась в руках одних и тех же владельцев”. Большим препятствием земледельческому прогрессу была и дробимость имений. Мельчали старые княжеские вотчины, дробились и крупные вотчины нетитулованных старых родов. Поместья же были в огромном большинстве случаев еще более мелкими, чем вотчины. B них часто встречалось так называемое жеребьевое владение, возникшее уже при первом наделении поместьем и дробившееся дальше на все более и более мелкие доли между наследниками первых владельцев. При жеребьевом владении пахотные участки всех помещиков лежали в общей меже, так что каждый имел одну или несколько полос в каждом поле. Сенокосы, лес и выгоны для скота оставались в общем пользовании. Крестьянские дворы делились между владельцами, но если их было меньше, чем совладельцев, то они оставались в общем владении. Иногда жеребьи владения были настолько незначительны, что помещик совсем не имел крестьян".

Вотчины в XVII в. в среднем были крупнее и цельнее поместий и мельчали не так сильно: в них реже встречалась чересполосица. Ho даже и на этих гораздо более благоприятных для сельскохозяйственной культуры землях хозяйство служилого человека едва ли могло идти хорошо. Недостаток капитала и необходимость отлучек по служебным делам не могли не оказывать своего влияния и здесь. Давал себя чувствовать и недостаток рабочих рук, т.к. бегство крестьян на юг продолжалось и в XVII в., а с другой стороны, от более слабых, мало влиятельных владельцев переманивали к себе крестьян более сильные[32] ^{[33] [34]". Потягаться в хозяйстве с монастырями могли только люди очень богатые и знатные, из новой, выдвинувшейся после Смутного времени аристократии, или близкие ко двору уцелевшие остатки старой аристократии. До нас дошли сведения о хозяйстве двух типичных}

представителей таких сильных людей XVII в.: боярина Б.И. Морозова и кн. Н.И.Одоевского³².

Материалы, относящиеся к хозяйственному управлению Морозова, были собраны и разработаны Забелиным³³, и нам остается только привести из них то, что представляет интерес для нашей темы. Забелин характеризует Морозова как человека узко мыслящего и неизменно практического и в государственных делах, и в его собственном хозяйстве. Он отовсюду старался (не исключая и общения с иноземцами) извлекать «практические, прикладные, наиболее выгодные пользы», «соблюсти выгоды и порядки хозяйственные, те именно порядки, посредством которых наживают больше денег, открывают источники доходов, не всегда думая о последствиях». Происходя из старой, но обедневшей боярской семьи, Морозов своим богатством был обязан милости двух первых Романовых, к которым он был близок³⁴. От Алексея Михайловича он получил два богатых приволжских села — Лысково и Мурашкино, с большим количеством земли (всего около 17 100 дес.) и множеством разных угодий, кабаками и таможнями. Кроме пожалований, Морозов присоединил к своим, сравнительно небольшим родовым вотчинам (подмосковное село Павловское с деревнями в Звенигородском уезде и галицкое село Воз- несенское с деревнями же 600 дес.) довольно много имений, так что в год его смерти (1662) за ним числилось, по крайней мере, 8000 дворов, т.е. приблизительно 20 000 крестьян и около 80 000 дес. земли помещичьей, крестьянской и лесных угодий в разных местностях России. Управление всеми этими вотчинами было довольно сложно и строилось по типу государственного управления (как и в монастырях). Ha местах управляли помещики, которые о всяких делах должны были спрашиваться у старшего приказщика, жившего в главной большой вотчине (например, в Мурашкине для нижегородских вотчин), а старшие приказщики сносились с центральным боярским приказом, в котором сидели два самых приближенных к боярину главных приказщика, и где дела вершил уже сам боярин. Приказщи- чьи отписки и донесения, присылаемые сыскные дела, допросные речи читались перед боярином, и он налагал на

них резолюции («подписывал»), так же как и на подаваемых ему челобитных. B соответствии с резолюцией посылалась грамота. Приказщику давался наказ, в котором ему предписывалось при вступлении в должность переписать все крестьянские и бобыльские дворы и в них людей и «что под которым крестьянского тягла», осмотреть все вотчинные земли и записат'ь все в книгу по статьям, закрепивши поповою рукою и своею, судить крестьян вместе со старостой, целовальниками и выборными[35], смотреть за полицейским порядком. Крестьянам запрещалось отлучаться безъявочно из вотчины, покупать себе лошадей «без записи», на продажу вина не сидеть (не курить) и табаку не держать, картами не играть и в кабаках не пропиваться. Приказщику предписывалось с соседями мирно жить и от дурных соседей своих крестьян оберегать, не принимать от мелких помещиков беглых крестьян. Последнее требование, однако, включалось, по-видимому, больше для соблюдения приличий, потому что тут же, как главная задача управления, указывалось привлечение на землю новых людей: «вотчину строить, крестьян... собирать, в пустые дворы сажать и за ними смотреть, чтобы они лес под пашню расчищали и пахали не оплошно». B имениях Морозова была барская пашня, которую предписывалось держать тоже «неоплошно», заставлять крестьян пахать во всех полях указанное количество десятин, «посев, ужин и умолот вести на строгом отчете». «Как станут пашню пахать... чтобы пахали без целизен и выпахивали нй-мягко, пахали-б в пору, не опоздав, бо- роновали-б мягко-ж. И будет крестьяне станут пахать с це- лизнами и нй-мягко не учнут выпахивать, и хлеб на той пашне будет недоброй, а у них крестьян, на их жеребьях в тех годах хлеб родится добр; и тот доброй хлеб велят с их жеребьев имать на боярина, а им отдавать с боярской пашни худой хлеб... И сеяли чтоб хорошо, и высевали хлеб весь и хитрости б над хлебом никакой не чинили. Как поспеет,

тот хлеб пожать и попрятать, не оброняв, как бы было прибыльнее и спорее, и тому хлебу ужинныя и умолотныя книги прислать ко мне к Москве»”. Количество боярской пашни определялось на выть (12-16 дворов) по 1 десятине в каждом поле, а в более хлебопашных — по 2 и даже по 3, причем боярская десятина считалась в 80 сажен длин- нику и столько же поперечнику, т.е. более 400 кв. сажен. K пашне присоединялось и соразмерное количество боярского сенокоса. C выти считалось доброй земли по 6 дес., средней по 7, худой по 8 во всех трех полях. Обычной мерой пахотного тягла и обычным наделом крестьян считался «осмак выти» — % дес. доброй земли, 1¾ средней и 2 худой во всех трех полях. Людей мужеского пола на каждый двор считалось в среднем около 3 человек. B богатых промышленных вотчинах выти были значительно меньше — по 1-7 дворов. Распределение крестьян по вытям производилось приказщиком, но по соглашению с самими крестьянами — «миром», который в этом деле твердо защищал свои интересы. Денежный оброк с выти в вотчинах Морозова колебался от 6, 10, 15 до 20 и 24 рублей, составляя в среднем во всех нижегородских вотчинах 15 p. Минимальный размер оброка взимался в том случае, если крестьяне сидели на большой боярской запашке, и притом на крупных жеребьях, так что на выть приходилось около 6 дворов, максимальный — если крестьянам отдавались в пользование и все боярские угодья вотчины, с освобождением OT всякого боярского изделья, повозов и т.д. Круглым числом CO двора приходилось по рублю с четвертью или без четверти. При оброке в 15 рублей с выти дополнительно брались еще столовые запасы: свиного мяса 10 туш (15 пудов), круп гречневых 5 четвертей, вина 14 ведер, 5 баранов, 10 гусей мерзлых, 10 поросенков, 10 куриц сухих, 1 сыр, 12 пластей сухой рыбы, 250 яиц мерзлых, 20 фунтов масла коровья, меду от улья по гривенке (фунту). C дыму по курице живой, 10 яиц, 3 обуви лаптей. Кроме того взимались еще в зависимости от местности специальные дополнительные сборы. ^[36]

«Глаз и рука вотчинника не пропускали без внимания и без побора никакой мелочи в крестьянских промыслах, как и в производительности почвы и ея разных угодьев. Где ловили рыбу, раков, он брал рыбу и раки; где росли орехи, малина, брусника и T.n., он брал орехи, ягоды, грибы; где крестьяне работали деревянную посуду, он брал посуду, ложки, чашки и т.д.»\

Женский пол в подмосковных имениях и в Москве был обоброчен льняною пряжею, которая потом рассылалась в дальние вотчины к крестьянкам и бобылкам, которые ткать горазды, для тканья полотен. Они же обязаны были и выбелить эти полотна. B неурожайные годы и при падежах скота боярин обычно прощал крестьянам третью долю оброка. C бобылей, владевших только дворами, а не землею, собиралось оброку по 20 коп. с двора. Собранные денежные оброки и доходы, столовые обиходы и всякие другие запасы отправлялись в Москву на крестьянских подводах («повозная» повинность). Подводы собирались с крестьян, смотря по количеству запасов, иногда больше, иногда меньше, иногда от двора по подводе, а иногда по подводе с целой выти, а то и двух, и трех.

Кроме сборов на помещика, с крестьян взималось еще на содержание приказщика — в год на три праздника (Рождество, Пасха, Ильин день) по алтыну с дыму и хлеб-соль, от судных дел — пошлинные деньги с рубля по алтыну, свадебные куничные в своей волости — 2 алтына 2 деньги убрусно- го, при выдаче за волость — вывозу 4 алтына 2 деньги. Кроме того приказщик получал пашни в поле по десятине, и иногда и до 5 десятин, и сенных покосов по 40 или 50 копен с условием, чтобы он заставлял крестьян пахать и косить на него не «насильством», а лишь «честью и по доброте», что практически означало одно и то же.

Положение приказщика, однако, не из легких. Он должен был неусыпно следить за боярской прибылью и в случае малейшей оплошности попадал под сердитую руку грозного хозяина”. Раз, например, Морозов узнал, что один местный ^{[37] [38] приказщик не посеял для него ржи на боярской пашне, оставив ту землю впусте. «...И то он сделал не гораздо, сдуро- вал... — немедленно пишет раздраженный боярин. —... учинить ему... наказанье, бить кнутом перед крестьяны на сходе и ему приговаривать: не дуруй и боярскова не теряй. Да на нем же доправить указный мой хлеб 10 четей ржи, что ему указано мое жалованье со крестьян, и всыпать в мою житницу. Да и про то сыскать; для чего ржи не сеял? Или оттого — с крестьян посул взял, чтобы им на меня не сеять; и буде взял, и чтб взял?»*}

Приобретая вотчину, Морозов, прежде всего, заботился об увеличении взимаемых с нее сборов. Так, получив большие нижегородские вотчины, он тотчас послал туда своего родственника Траханиотова³⁵ для их «устройства». Тот увеличил оброк против прежнего дворцового вдвое и почти втрое, прикрыв эту тяжелую для крестьян меру освобождением их от работ на боярской пашне, столовых запасов и всякого изделья. Кроме того им были отданы в безоброчное пользование пустоши, пахотная земля и сенные покосы. Ho потом как-то вышло так, что и при большом оброке крестьяне продолжали давать натуральные поборы и отбывать трудовые повинности. За получением оброков и натуральных доходов помещик зорко следил сам, посылая ежегодно в начале ноября старшим приказщикам особую грамоту, в которой предписывал, с самыми точными подробностями, что и как собрать и доставить в Москву. Сроком доставки всегда назначалось 25 декабря. Когда запасы привозились на боярский двор, они принимались по накладным счетам, мерою и весом. O получении каждой посылки боярин всегда отвечал с точностью, как она принята. Если чего не доставало или что приходило попорченным, за то строго взыскивалось с приказщиков и приемщиков. Боярин требовал, чтобы приказщики заботились о расширении посевных площадей и сенокосов посредством расчистки зарослей и лесов, больше радеть и правда и раденье показати. A кто, ваш брат, государю своему, при своем брате (т.е. перед другим прикащиком) прибыль учинит и во всем радеет, и тех больше и жалуют». (Там же. С. 21. — B.T.)

* Там же. Кн. 2. февраль. С. 465. — В. T.

причем требовал, «где чищено, на сечах подбирать дрова в сажени, а дрязг и узлы, и велеть этот дрязг жечь». Сохранился один приказ его (от 23 мая 1651 г.) даже о введении искусственных лугов: он предписывал приказщикам сел Мурашкина и Богородского готовить землю по указанию полковника Егана Александрова Графорта, чтобы ее «посеять на меня заморским £аженем реинзатом». Чем кончился этот опыт, неизвестно.

Bo всех вотчинах, где была боярская пашня, Морозов требовал, «чтоб заводили неоплошно плодовые сады — яблонные, вишневые, грушные, сливные и всяких ягод, а также хмельники». B подмосковном селе Павловском, в управлении котором Морозов принимал самое близкое участие, сады строились постоянно и каждый год увеличивались посадкой новых кустов и деревьев. Боярин сам следил и за посадкой огородных растений. Черенки вишен, слив и яблонь он посылал за своей печатью и давал подробные наставления приказщику, как их сажать, «поговоря с садовником», наказывая следить, чтобы садовники черенков не перемешали. Кроме садовников к уходу за садами и разными работами в них привлекались крестьяне, как на одну из форм барщинной работы. Сбор плодов производился со строгим учетом, причем часть их посылалась к боярскому столу, часть продавалась[39].

B подмосковных селах Павловском, Иславском, Котельниках трудно было справляться со всеми работами одними

собственными крестьянами и туда брали наемных людей. C весны в Павловском работало больше сотни наемных рабочих, гораздо меньше податливых на понуждение к труду, чем крепостные крестьяне. Приказщик и приставы не могли сладить с ними и точно выполнять боярские приказы' .

B конце концов Морозов стал прибегать к заселению этих сел вызываемыми из-за рубежа белорусами, более скромными и трудолюбивыми, давая им те же льготы и ссуды.

B обширном хозяйстве Морозова так же, как и в других крупных хозяйствах, была значительно развита переработка полученного зерна в вино. Винокурение давало Морозову большие выгоды от продажи вина на месте и от подрядных поставок в казну. Из нижегородских вотчин он ставил в казну до 10 000 ведер (в 1651 г.) Так же он имел свою таможню и свои кабаки. B одном Лыскове в морозовских кабаках служили (по выбору от мира) до 36 крестьян. Сверх того всею вотчиною крестьяне строили всякие кабацкие заводы: поварни, выходы, «анбары», избы. Ha кабацких службах наживались и некоторые богатые крестьяне, промышлявшие на стороне винным откупом и разного рода торговлей, причем им иногда ссужал значительные суммы на торговые обороты сам Морозов. ^[40]

Второй доходной промышленной статьей у Морозова было поташное или «будное» дело (от «буда» — завод), заведенное в нижегородских вотчинах вскоре после их приобретения (около 1650 r.). Поташ отправлялся за границу, причем, по свидетельству Кильбургера, он считался самым лучшим из русских сортов поташа'¹. Как ловкий промышленник, Морозов пользовался сЗоим положением при государе, с разрешения последнего, отправлял свой поташ в Архангельск без дорожных пошлин, выручая с этого промысла до 3000 рублей в год. Он не платил в казну ни копейки. Работа на поташных заводах производилась крестьянами, которые тяготились ею и неохотно шли в нее.

Наконец, в вотчинах Морозова существовало обширное рыбное хозяйство. B боярском домашнем обиходе, при строгом соблюдении постов и при обычае угощать гостей на пирах роскошными рыбными блюдами, потребление рыбы было очень значительным. Рыбные ловли налаживались везде, где было можно. У Морозова была целая слобода (Селецкая в Рязанском уезде), жители которой (29 дворов) занимались исключительно рыбной ловлей, платили рыбный оброк и не несли никаких других сборов.

Повсюду в московских вотчинах -------- B подмосковных

и иных — устраивались рыбные заводы и ловли. И, несмотря на обилие доставляемой на боярский двор свежей рыбы, ее все-таки не хватало, и в подмосковных вотчинах у Морозова были еіце и наемные рыбные ловли. Ha боярских озерах и прудах разводились еще употреблявшиеся для украшения боярских пиров лебеди.

Таково было хозяйство крупного землевладельца и видного государственного деятеля середины XVII в. B нем начинают проступать некоторые новые черты, указывающие на большую широту взглядов (заботы о садах, интерес к заграничной новинке), но в общем преобладает столь характерное вообще для Московского государства стремление выжать из доступных источников дохода все, что они могут дать. Входить во все мелочи крестьянской жизни, чтобы

См.: Курц Б.Г. Сочинения Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915.

не оставить ни единого шага крестьян без побора, не брезгуя никакими пустяками, всюду выискивая для себя прибыль, — такова суть хозяйственной мудрости Морозова. B его распоряжениях по хозяйственному управлению если и сквозит иногда облик государственного деятеля, то только в виде неутомимого прибыльщика, высматривающего, не найдется ли какого нового источника казенного дохода, а не созидателя и организатора. Любопытно, что обращаясь от государственных дел к собственному хозяйству, Морозов сразу забывал о государственных интересах и действовал как частный промышленник, не думающий ни о чем, кроме своей прибыли, и старающийся добывать ее даже в прямой ущерб казне.

Таким же духом веет и в переписке по вотчинным делам другого сильного человека — князя Никиты Ивановича Одоевского. Он был ближним боярином, занимал самые видные должности, был более родовит, чем Морозов, и даже более богат, хотя его богатство было не столько родовое, сколько приобретенное вследствие его брака с дочерью известного богача того времени Ф.И.Шереметева³⁶. Последний передал по наследству почти все свои имения сыну князя Никиты Якову³⁷, но в течение долгого времени ими управлял князь Никита. По отзывам современников-иностранцев, князь Никита был человек умный и просвещенный, усердно занимавшийся литературой и историей (по словам Потоцкого)³⁸, «мудрый муж», «достойный наивысшего почтения» (Рингубер)³⁹.

O хозяйственном управлении кн. Н.И.Одоевского известно меньше, чем Б.И.Морозова. He очень давно была найдена и опубликована Ю.Арсеньевым его переписка (и его сына Якова) со сравнительно небольшой и небогатой Покровской вотчиной (в Галицком уезде), перешедшей к Одоевским от Ф.И.Шереметева.

Вотчина эта тянулась длинной полосой по берегам реки Неи, притока Унжи, в пределах позднейшего Макарьевского уезда Костромской губернии. B ней было 45 небольших селений, в которых насчитывалось всего 146 дворов крестьянских и 75 бобыльских, с 561 чел. мужского пола (346 крестьян, 149 бобылей и 66 захребетников, живших, кроме одного, на крестьянских дворах, вероятно, в качестве батраков) . Казалось бы, такая вотчина не могла привлекать к себе особого внимания новых владельцев, тем более, что она свалилась к ним как дар с неба. И, однако, они сразу прибирают ее к рукам и крепко держат ее и дальше, вникая во все подробности управления, стараясь по-своему быть справедливыми, но не упуская ничегв, что можно получить, и мало считаясь с временными затруднениями, в какие попадали крестьяне. Правда, ввиду дальности и малого плодородия Н.И.Одоев- ский оставил ее на оброке, как было и при Ф.И.Шереметеве, с дополнительным сбором столовых запасов и иных предметов в натуре[41].

Перейдя к новому владельцу, крестьяне понадеялись на облегчение натуральных сборов и послали о том князю Никите челобитную, ссылаясь на свою бедность и скудость, но ошиблись в расчетах: «...а то вы, б...ны дети, — писал 23 марта 1650 г. князь Никита старостам и выборным крестьянам, — своровали, что на мужиках оброшнова мяса не- доправили: для чево мужики Федору Ивановичю (Шереметеву) мясо платили, а как за меня достались, так и бедны стали. И ныне яз мяса купил на Москве, а дано за пуд по 13 алтын, по 2 деньги, и вам бы на крестьянах деньги доправить тотчас и прислать ко мне, к Москве с оброчными деньгами вместе, а не доправите за мяса денег, и оброшных денег всех сполна не пришлете, и вам у меня, старостам и выборным крестьяном, быть битым кнутьем, да велю доправить пени на человеке по десети рублев».

Ho вот прошло больше 20 лет. Князь Н.И.Одоевский уже наладил управление вотчиной, и, казалось, мог бы спокойно встретить неожиданные неприятности, возникающие в хозяйстве OT стихийных бедствий, и войти в положение пострадавших крестьян. Ho он и тогда остался верен принятому правилу выжимать из крестьян все, что можно. B 1673 г. случился неурожай, и Н.И.Одоевскому была послана челобитная от «всех крестьянишек» села Покровского с жалобой, что они «оскудали от хлебнаго недороду: рожк.. не родилась, вызебла и вымокла», «и пити, ести стало нече- во, впрямь, государи, помереть голодом, едим траву», — «не велите, государи, с нас своего, государева Рожественского оброку имать и правит сево году, только бы нам, сиротам и без оброку государевым справитца, заплатить стрелецкой хлеб и емские и полоняничные деньги... а столовой обиход вам, государем, выплатим сполна». Крестьяне просили отпустить их «кормитца по окольным вотчинам, чтоб нам голодом не помереть». Казалось бы, просьба довольно скромная в столь трудных обстоятельствах. Ho она пришла очень некстати. Сын князя Никиты Яков Никитич, которому номинально принадлежала вотчина, жил широко[42] ^[43], вошел в долги, и хотя у обоих князей было много других вотчин и большое царское жалованье, они испытывали нужду в деньгах. «Не статное то дело, — отвечал крестьянам Никита Иванович в резолюции на их челобитную, — что с вас оброку не взять: на сыне, князь Якове долгу больши дву тысечь рублев, чем плотить: таки и в предь не бейте челом, какая на вас пропасть пришла, ин как с казаками приобщатца, так вы, а плутает приказщик, что вас, челобитников и отпускает»’¹'. Кроме

того, из доходов с имений, унаследованных от Ф.И.Шере- метева, нужно было выплачивать довольно много по благочестивым обязательствам, принятым на себя этим боярином и перешедшим к его наследникам. Bce это заставляло Никиту Ивановича и его сына быть очень бдительными к своим доходам и не спускать крестьян. Нельзя сказать, чтобы они совсем не входили в нужды крестьян: они терпеливо разбирают подаваемые им многочисленные челобитные, иногда кое-что делают для просителей, но всегда очень внимательно разведывают, не скрывается ли в просьбах какого-либо обмана. Очень много челобитных с просьбами о разных льготах было подано князю Никите в неурожайном 1673 r., и относительно их большей части он требовал предварительно произвести подробное обследование хозяйства просителей, причем угрожал приказщику, если тот будет мирволить крестьянам*. Иногда Н.И. (и его сын также), предлагая приказщику обследовать положение крестьян, тут же давал и ответ ших от неурожая. «...Подали мне, — пишет он от31 августа 1673 г. приказщику, старостам и выборным крестьянам, — Покровские крестьяне шесть челобитен, а в них двадцать два человека челобитников бьют челом, чтоб им заемнаго хлеба не платить... а только роздать хлеб, да не взять, что им давать вперед будет (?). И вам бы самим у них осмотрить хлеба в гумнах и в житницах, будет съели или испродали, ино жниво знать, и заемной хлеб на крестьянех одноконешно выбрать и всыпать в житницы мои, на ком мочно весь... ино в полы и в треть, или хоти и в четверть, только б одноконешно заемной хлеб выбрать, как мочно, и всыпать в житницы мои». B другом случае, на челобитной крестьян, также пострадавших от неурожая, об отсрочке взыскания с них взятого взаймы хлеба князь Никита написал: «...Досмотрить у них самим вам (т.е. приказщику, старосте и выборным крестьянам) хлеба безо всякие корысти в житницах и в гумнах, родился ль у них хлеб, и будет у кого родился, и с тех заемной хлеб взять ныне, а будет у кого хлеб не родился и взять нечево, и том дать сроку до нового году с поруками, а в по- рушных записях писать, будет оне и в новый год того хлеба не заплатят, и тот хлеб взять на порутчиках».

* Резолюция начелобитнуюбоктября 1673 r.: «Сыскать, мочно ли им оброк заплатить или не мочно, и о том отписать ко мне. A естли солжешь, неправдою сыщеш, тебе от меня быть в наказанье, не токмо что наживеш, и старое потеря- еш». Такие же резолюции о предварительном расследовании имущественного положения просителей без всяких указаний, как удовлетворить их просьбы — от 6 октября, 2 ноября, две от 29 ноября, от 20 декабря 1673 г. [Арсеньев Ю. Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевсктий... С. 65, 81-82, 83-84, 86 (разд. nar.).)

В.Я. ЖЕЛЕЗНОВ

V

на их просьбу'¹. B сравнительно редких случаях решение давалось прямо по челобитной".

B следствие разного рода обстоятельств крестьяне князей Одоевских бывали часто на краю нищеты, и тогда им приходилось давать льготу. Ho, уменьшая временно оброк, Никита Иванович и Яков Никитич постоянно следили за тем, чтобы земля продолжала платить, что с нее положено, и передавали при сбавке оброка часть земли, с которой снимался оброк, другим, более благополучным крестьянам и таким образом свой доход собирали полностью" ". B материалах, опубликованных Арсеньевым, имеется только один случай, когда князь Никита удовлетворил просьбу о перечислении крестьянки в бобылки”". Престарелым и совершенно

* Например, 18 ноября 1672 г. Никита Иванович на челобитной о ссуде хлеба на посев положил резолюцию: «...будет оне впрямь бедны и своево хлеба у них нет, и им дати хлеба моево, ржи, по четверти человеку (просили по две и столько же овса), на семена в заем, с поруками до нови, а в новь на них та рожь взять, а овса моево не давать до весны, весною, кому лучитца, бедным крестьяном дадут на семена».

** Резолюция сентября 1673 r.: «...Дать лготы на год, или на два, покаместа оправитца».

*** Так, на просьбу одного крестьянина о сбавке с него полдесятины земли князь Никита положил 17 сентября 1672 г, резолюцию: «...Допросить всех крестьян, мошно ль ему на том тягле быть, и будет не мошно, и него тягла збавить и положить, на ково миром укажут, а на нем оставить тягла по силе, чтоб тягло в пусте не было». B том же году одна вдова просила «выпустить (ее) в бобылки, покаместа детишки подростут», но князь Никита, руководствуясь тем же мотивом, «чтоб тягло в пусте не было», приказал — «будет та вдова правдою бьет челом, и ей дать лготы, покаместа дети подростут, на два года, а тегла с нее не сы- мать, потому что дети у нее». Даже отпуская обнищалого крестьянина на сторону, на заработки, князь неизменно оставлял за ним тягло: «...Дать ему лготы на год и покормитца ево отпустить за старою порукою, будет поручаетца, а тегла с него не сымать» (резолюция 30 сентября 1673 r.). To же делал и князь Яков Никитич; «...Допросить всех крестьян, мочно ли им на тех тяглах быть, и будет не мочно, и них тягла збавить... и положить на него мочно, чтоб то сбавочное тягло в пусте не было» (резолюция 10 сентября 1684 r.). Также и на челобитной нескольких крестьян князь Яков, сбавляя с них платежи, ставил непременным условием, «чтоб те збавочные тягла в пусте не были» (резолюция 3 июня 1684 r.). (Арсеньев Ю. Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский... С. 89, 93, 97, 104, 111 (разд. паг.).) Кроме приведенных, много других аналогичных случаев.

**** Случай был действительно исключительный. У просительницы утонул муж, и она осталась с малолетними детьми (двумя мальчиками и тремя девоч-

неспособным к земледельческому труду крестьянам КНЯЗЬЯ Одоевские разрешали постригаться в монахи'.

Испытывая постоянно денежную «нужу», князь Никита, однако, не очень верил, что и его крестьяне могли нуждаться. Даже в неурожайный 1673 г. на просьбу крестьян о сбавке им оброка с трех рублей до двух по случаю скудости и хлебного недородуГ«чтоб нам, сиротам, врознь не розбрестися», князь писал приказщику понизить оброк только «на скудных крестьянах, которым не в мочь всего оброку заплатить», а с прожиточных крестьян взять по прежнему окладу и прислать ему не позже 1 октября, «а не пришлете тех оброчных денег к Покрову, велю доправить на вас... A что крестьяне бьют челом, что у них хлеб не родился, И TO оне лгут: был у меня Макарьевской игумен со светынею, и он сказывал, что хлеб ржаной и яровой, милостию Божниею, родился ныне добрый. За то их Бог и не милует, что не похвалят Бога и бьют челом ложно, и есть, и оне сказывают, что нет...»”.

Помимо оброков и натуральных сборов князья Одоевские использовали свою новую вотчину и для обработки земель в подмосковных имениях. Взяв в свое управление Галицкую вотчину, кн. Н.И. сразу же перевел из нее «15 семей из малых долей, семьянистых, пожиточных, у которых сына по два и по три», в подмосковные вотчины села Городню и Колюбакино, вымененые у Шереметевых. Кроме того, из Покровского высылались в подмосковные вотчины ежегодно на известный срок некоторое количество работников для разных работ — вспашки паренины, посева ржи и сенокоса. Иногда в подмосковных вотчинах нанимали работников ками): «скудна и бедна, нет, государь, у меня кобыленка, ни коровенка, никако- ва крестьянскова заводу, а кормлюся, государь, Христовым имянем» (резолюция 1 октября 1673 т.).Арсеньеѳ Ю. Там же. С. 90 (разд. nar.).

* «...Будет он стар, и одинок, и увечен, и ево отпустить постричься, только б непострижен нигде на стороне не жил» (резолюция князя Н.И. 1 июля 1672 r.). «Буде он стар и увечен, а на тегле ево останутца дети, и тягло пусто не будет, и ево велеть постричь при себе, а не пострнгшися б нигде не жил» (резолюция кн. Якова Никитича 23 января 1682 г.)

*’* Арсеньеѳ Ю. Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский... С. 67-68.

на сенокос, и тогда с крестьянских всех вотчин, в том числе Галицкой, производился особый сбор с крестьянских и бо- быльских дворов, по 10 денег со двора на уплату наемным работникам[44]. Из самого Покровского в Москву чаще всего высылались наемные работники для плотничьих работ, «со всею плотничною снастью». За получением денежного оброка и натуральных сборов князья Одоевские следили не хуже Морозова. B 1684 r., назначив в Покровскую вотчину нового приказщика — Афанасия Огафонова, князь Никита писал ему, что часть Рождественской доли оброка[45] ^[46] он получил и требовал: «...Как к вам ся моя грамота придет, и вам бы одноконечно оброшные мои деньги Рожественского сроку достальные с крестьян собрать сполна, а что прежних сроков со крестьян же не выбрано оброшных денег, и вам бы тем деньгам у Василья Шевандина (прежнего приказщика) и у старост взять роспись, и те деньги прежних сроков с крестьян выбрать же, и те деньги все прислать ко мне, к Москве тотчас. Сам ты, Афонасей видел, какая у меня денежная нужа, одноконечно б вам оброшные мои деньги, собрав все сполна, без недобору, прислать ко мне, к Москве»"’*.

Кроме сборов в пользу вотчинника, крестьяне Покровской вотчины уплачивали государственные повинности — стрелецкий хлеб, запроской четвериковый хлеб, ямские и полоняничные деньги. Стрелецкий хлеб за крестьян Покровской вотчины князь Никита обыкновенно платил своим собственным хлебом в Москве, а с крестьян, взамен того, брал лошадьми или деньгами. Bce эти сборы производились под наблюдением приказщика, при посредстве старосты и выборных целовальников. Злоупотребления со стороны приказщика при этом едва ли были возможны, потому что крестьяне, привыкшие к самоуправлению еще при Шереметеве, и не стеснявшиеся беспокоить князей челобитными, конечно, сумели бы раскрыть их".

B документах, опубликованных Арсеньевым, преобладают челобитные, в которых крестьяне сгущали краски, рисуя свои затруднения, но даже учитывая это, получается впечатление, что жизнь крестьян Покровской вотчины при князьях Одоевских была довольно безотрадна. Иногда челобитник, изображая свое бедственное положение, попутно раскрывает картину какого-то общего захудания’[47] ^[48].

Такого же вотчинного типа было и хозяйство царя на его дворцовых землях. Вообще, московский царь «в своей жизни, в своем домашнем быту... остается вполне народным типом хозяина, главы дома, типическим явлением того строя жизни, который служит основою экономическаго, хозяйскаго быта во всем народе. ...Это был помещик с широкими царственными размерами жизни Вотчинный тип отражался на всех мелочах и порядках его домашней жизни и хозяйства. Это был простой деревенский, следов[ательно] чисто русский быт, нисколько не отличавшийся, B основных

чертах от быта крестьянскаго, сохранявший свято все обычаи и преданья, весь строй и все начала древней русской жизни в той ея форме, какая была выработана веками для отдель- наго, единичнаго, частнаго хозяйства и домоводства, для от- дельнаго, независимаго существования русской семьи, более или менее достаточной, зажиточной и домовитой». Самый город Москва оставался «большою усадьбою великаго госпо- даря-вотчинника, так что и самое его распространение условливалось роспространением потребностей и нужд этой усадьбы. Целыя слободы и улицы существовали как домовыя службы, удовлетворявшия только этим потребностям»'.

Дворцовые земли управлялись по типу помещичьих, и на них, особенно в селах, ближайших к Москве, и в XVII в. сохранилась десятинная пашня. C более отдаленных сел и волостей взимался натуральный оброк — «посольный хлеб»; в некоторых, по преимуществу очень дальних, местностях во дворец собирали денежные сборы. K концу XVII столетия оброчное хозяйство в дворцовых вотчинах становится преобладающим". Высший надзор за правильностью хозяйства на дворцовых землях поручено воеводам, в наказах которых часто содержатся хозяйственные наставления, сходные с наставлениями монастырских старцев и крупных землевладельцев — бояр: здесь также на первом месте стоят заботы о расширении пашни и о тщательной ее обработке. «...Тех государевых дворцовых сел крестьяном, — читаем в царском наказе вяземским воеводам Ф.В.Волынскому и И.С.Урусо- ву⁴⁰, — в тех селех и впред пашня на Государя велети пахати на Государевых десятинах, или на пустошах, где земля лут- че и хлебороднее: а о том порадети, чтоб пашни вспахивали перед прошлыми годы с прибылью, и сена на Государя также велети косити в пору, не испустя времени. A как тех Государевых дворцовых сел крестьяне пашню пахати учнут, и к ним приставити детей боярских, а приказати им, чтоб крестьяне пашню упахивали гораздо, и мягко, и не через борозду, и пахатиб землю лутчую... а того беречи, чтоб те дети ^{[49] [50]}

боярские, которые будут у пашни приставлены, крестьяном убытков никаких не делали и посулов и поминков никто ничего у них не имали; а лутчеб то, чтоб крестьяном велети па- хати уроком, десятинами, и десятины им розверстати, и потому на них и пытати»*. Также в наказе кузнецкому воеводе Голенищеву-Кутузову предписывается «пересмотрети пашенных крестьян... да на кого будет мочно, перед прежнею пахотою, Государевы десятинные пашни прибавить., чтоб Государеве казне было прибылнее, а крестьяном бы не в бол- шую тягость, чтоб отнюдь никто в избылых не был, и Кузнецкою б пахотою на Кузнецких и иных Сибирских городов на служилых людей, и на ружников, и на оброчников, годовое хлебное жалованье, их оклады, без Московские присылки, хлеба напахати...»’".

Заботы о расширении пашни в Сибири продолжаются весь XVII в. Так, в наказной памяти ленских воевод служилому человеку Осипу Боярщине с товарищами рекомендуется тщательно измерить десятинную пашню, произвести пробные умолоты, ссыпать хлеб в «государевы анбары», «а анбары б были сухие, не из сырого лесу», и т.д.“* B наказе, данном 19 февраля 1664 г. тобольскому воеводе князю Алексею Голицыну⁴¹, по-прежнему предписывается «роспросити Сибирских Тоболских служилых и торговых и посадцких людей и пашенных крестьян, и самим высмотрить накрепко, мочно ль в Тоболску и Тоболского уезду в слободах к старой пахоте прибавить великого государя десятинной пашни и посопного хлеба и сена косить, и будет мочно, и им велеть к старой пахоте к десятинной пашне и посопного хлеба и сена косить прибавить, смотря по людем и по семьям и по прожиткам, чтоб в государевой пашне прибыль учинить...» Кроме того, наказ предлагает вызвать на государеву пашню охотников — «охочих волных людей из подмоги, и на лгот- ные годы, и на ссуду». Для наблюдения за обработкой предписывается выбрать везде приказщиков «из тамошних из лутчих людей, кого будет пригоже, чтоб кому пашня была за ^{[51] [52] [53] обычай», которые бы смотрели «почасту, чтоб те крестьяне великого государя пашню пахали все сполна, без недопашки ... и жили бы они... себе проча, пашни на себя пахали перед прежним с лишним, и дворами бы своими и всяким заводом строились...». Где крестьян мало, предписывается посылать туда присылаемых на Москву ссылочных людей. Вообще требуется, «чтоб в Сибирских городех Тоболского розряду на всяких служилых людей, и на ружников и на оброчников хлеба напахать без присылки, из города в город из острогу в острог хлеба не посылать»1.}

Вотчинным духом проникнуты и предписания дворцового управления относительно приобретения лошадей хороших пород. B наказе астраханским воеводам Петру Головину и Алексею Зубову⁴², данном 24 мая 1625 r., строго внушается, чтобы ни сами воеводы, ни другие служилые люди не покупали у татар лучших лошадей по дешевой цене и не отправляли бы их в коренную Россию в свои имения, потому что этим наносится ущерб дворцовому ведомству, закупающему лошадей у приходящих с табунами в Москву ногайских и юртовских татар⁴³. Если лучших лошадей раскупят на месте, в Москву будут пригнаны только худые лошади, «а из тех лошадей на Государеву конюшню выбрати не из чего». Поэтому воеводам предписывается покупать лошадей только для собственных местных нужд, понемногу, с явкой в таможне, «а что у них (татар) будет продажных лошадей, и они б с теми базарными лошадми приходили к Государю, к Москве, по вся годы; а как они Нагайские люди, и Юртовские Татаровя учнут, с базарными лошадми, ко Государю к Москве выходи- ти, и Государь их за то учнет жаловати, велит им видети свои Царские очи, и отпускати велит их с Москвы в Астарахань без задержанья»".

Такой же политики дворцовое ведомство держалось и позднее, при царе Алексее: в известном уже нам наказе тобольскому воеводе князю Алексею Голицыну от 19 февраля ^{[54] [55] 1664 г. предписывается по-прежнему: «И впредь бы воеводы у Калмыцких людей лошадей не покупали и в Руские городы не выгоняли, а покупали б воеводы лошади для тутошныя нужи на чем дров и воды привезти и для Московского подъему к подводам в прибавку, а не в отсылку к Москве и по городом в свои поместья и вотчины, и воеводам и посланником Сибирским, которые будут посланы в Сибирь для каких дел с Москвы, покупать лошади и выгонять из Сибири никакими мерами не велети; а которые воеводы из которых городов пошлют лошади на Русь, и те лошади велети имать на великого государя, а людей их которые поедут с лошадми сажать в тюрму... да и у тутошних бы Сибирских инозем- цов и у слуя^илых людей воеводы, и головы и дьяки потомуж лошадей не покупали и даром не отымали, да и покупать воеводам у служилых людей лошадей не надобе, посылают их в Сибирь на подводах, а назад из Сибири поедут они на подводах же...»*.}

B хозяйстве московских царей видное место занимали сады, которыми они живо интересовались и тратили много средств на их устройство и поддержание в порядке. Даже при Московском дворце, при всей тесноте царской усадьбы было несколько небольших садов с фруктовыми деревьями, ягодными кустами и цветами. Кроме московских у царя было много садов в окрестностях Москвы и разных городах. По переписи 1702 r., царскому обиходу принадлежали 52 сада, огород и набережные берсеневские и другие сады в Москве. «Садоваго строенья во всех этих садах было: 46 694 дерева яблонных, кроме почек, прививков и пеньков; 1565 д[еревьев] груш, 42 д[ерева] дуль; 9136 д[еревьев] вишен; 17 кустов винограду; 582 д[ерева] слив; 15 гряд клубни- цы; 7 д[еревьев] орехов грецких, куст кипарису, 23 д[ерева] черносливу, три куста терну, 8 д[еревьев] кедру, 2 д[ерева] пилты, 2 д[ерева] черешнику; и сверх того множество кустов и гряд вишен, малины, смородины красной, белой и черной; крыжу, байбарису и серебориннику или шиповнику краснаго и белаго. B том числе в одних только московских садах было: 14 545 д[еревьев] яблонных, 494 груши, 2994 д[еревьев]

Дополнения к Актам историческим. T. 4, N^s 138.

вишен, 72 гряды малины, 14 кустов винограду, 192 сливы, 260 гряд да 252 куста смородины красной, 74 гряды черной. Bce садовое «слетье» верховых и аптекарских садов подавалось про государев обиход в кушанье. Из всех остальных садов, московских и городовых, часть поступала также на обиход государя, а остальное продавалось»[56] ^[57].

B XVII в. было положено начало и русскому виноградарству и виноделию. Из царской грамоты, посланной 17 января 1659 г. в Астрахань воеводам кн. Львову⁴⁴³ и Беклемишеву⁴⁴, видно, что в предыдущем году из Астрахани в Москву было прислано в двух посылках 48 бочек церковного вина, всего 1379 ведер, «а делано то церковное вино в Астрахани, из винограду наших Великого Государя садов и из покупного винограду». Грамота предписывает устроить в Астрахани прибавочные заводы, для чего посланы к местному иноземному мастеру ученики с наказом, чтоб он учил их, а они учились бы с великим раденьем: ученикам же особо сказано, «чтоб им тому питейному строению однолично изучиться вскоре и впред бы им то питья уметь строить самим без мастера: и им за то будет наше Великого Государя жалованье...»"*.

Царь Алексей Михайлович, с его живым темпераментом, настолько заинтересовался сельским хозяйством, что

взял под свое особое попечение одно из подмосковных сел Измайлово, где завел обширное образцовое хозяйство. Он начал устраивать Измайлово в хозяйственном отношении с 1663 r., когда он стал переселять туда и в принадлежащие к Измайлову пустоши крестьян из других вотчин. B этом же году он распорядился послать туда сельскохозяйственные орудия, сделанные на железных заводах — 600 сошников, 100 плугов, 200 косулей, 1000 топоров, 1400 кос'.

B Измайлове была заведена большая царская пашня, садоводство, пчеловодство и другие хозяйственные статьи. Была даже сделана попытка устроить шелководство. Для пашни и сенных покосов были подготовлены ИЗ-ПОд лесу «розчист- ные поля», или «розчисти»; на полях построены «смотриль- ни» (башни для наблюдения за работами); все речки и ручьи были запружены плотинами, большею частью каменными; выкопаны пруды, выстроены мельницы, каменные риги и токи, льняные и другие дворы и амбары. Были вызваны специалисты по разным отраслям хозяйства: псковские «льняники», сумские черкесы, которые умели водить всякую животину, старцы из Лубенского Игарского монастыря для садового виноградного строенья, из Астрахани виноградари и специалисты по разведению тутовых деревьев, немцы для ботанической части и аптекарского огорода, живописец Петр Эммин для декоративного садоводства. Кроме того был главный механик — немец, немцы-подмастерья и русские мастера". ^{[58] [59]}

B рабочую пору на измайловских полях работали наемные люди. Одних жнецов бывало до 700 человек в день. Царь очень часто сам присутствовал на работах, особенно во время посева, который происходил всегда с некоторыми торжествами и религиозными обрядами, яровой — в начале мая, а ржаной — с 1 августа.

Однако при всем внешнем порядке и благообразии хозяйство в Измайлове велось так же, как и повсюду, т.е. с чересчур большим нажимом на крестьян, так что крестьяне, переведенные туда из других вотчин, не выдерживали условий работы в новой обстановке и бежали массами. Когда царь Алексей умер, и исчез страх бдительного надзора, крестьяне в большинстве покидали Измайлово. B поданном вскоре после смерти царя докладе сообщалось: «В село Измайлово в новую слободу и в приселки и в деревни на вечное житье перевезено крестьян 664 семьи, а ныне... на лицо только 183 двора, а 481 двор в бегах, а которые крестьяне и в остатке и те наготове бежать мало не все»*.

Как у всякого богатого вотчинника, и у царя в доме было много всякого рода рукодельных работ, причем особенно замечательны были по тонкости и художественности производимых изделий иконописная палата на царской половине и мастерская палата, или «Светлица», на царицыной. Светлицей называлась совокупность мастерских, где постоянно работали более 50 женщин, мужних жен, вдов и девиц — мастериц и учениц, занимавшихся шитьем белья («белое шитье») и вышиванием золотом, серебром и шелками («зо- лотное» или «золотое» шитье).

Здесь же мастерицы выполняли и другие работы по изготовлению разных материалов для одежды — вязанье, тканье, сученье, изготовление шнурков, поясков, тесемок и т.д. Собственно тканьем полотен занимались две большие городские слободы, в Москве Кадашевская и в Твери Константиновская (переведенная впоследствии в Москву), и два села Ярославского уезда — Бреитово и Черкасово («хамовые» села и слободы, вероятно, от индийского слова «хаман» — тонкое ^[60] полотно). Производством занимались хамовники (ткачи) и деловицы: ткальи, пряльи, бральи, швеи, задельницы, бель- ницы или беляницы и бердники. Работа была распределена на годовые уроки (дела), причем хамовники изготовляли в год по семи полотен тонких (двойных) и по семи полотен тверских (тройных), мастерицы — ткальи — по шести полотен двойных и по восьми тройных. Полотна ткались мерой в длину 14 аршин[61]. Ha покупку припасов, необходимых для производства работ, на лен, мыло, золу, ничаницы (тонкие веревки) и окончины для окон выдавалось из царицыной казны денежное жалованье, смотря по делу. B Кадашевской слободе хамовники и бердники получали по 30 алтын, деловицы все кругом по 17 алтын. Кроме того, выдавалось хлебное жалованье, также по размеру дела. Ha целое дело шло в Кадашове в 1631 г. по 10 четвертей без полуосмины ржи и по 7 четвертей без полуосмины овса. B ярославских селах в 1670 г. — по 10 четвертей с осминою ржи и по 6 четвертей овса. Жители слобод и сел наделялись дворовой землей (около 200 кв. саженей) и полевой для посева льна (по Ѵг десятины в поле, а в дву по тому ж). Ha каждое селение назначалось определенное количество дел, которые разверстывались между жителями. B селах Бреитове и Черкасове в 1625 г. было 154 дела без двенадцатой доли дела, в 1670 г. на 248 дворах 200 дел с третью. B 1671 г. в Бреитово и на посадах жило 233 человек мужского пола и 234 человек женского. B Черка- сово — 134 мужчин, 135 женщин**.

Царь Алексей и его бояре Морозов и Одоевский, при всем интересе их к сельскому хозяйству, едва ли читали какие-либо агрономические сочинения и возможно, что даже и не знали об их существовании на Западе, интересовавшим их, однако, своими техническими диковинками.

Полотна в царицыных слободах ткались двойные из двойной пряжи, глад- кие и полосатые; тройные — из тройной пряжи, потолще, тоже гладкие и полосатые; тверские, тоже тройные, составлявшие третий сорт, похуже первых двух. Одно двойное полотно считали за 1 Ѵг полотна тройных. Кроме того, ткались разного рода скатертные полотна, убрусы, утиральницы, полотенца, изготовлялись нити и бель[е].

'^г>> Забелин И. [E.] Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. M., 1869. T. 2: Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. С. 648—670.

Ho в их время к нам донесся первый отголосок западной агрономической и камеральной литературы в «Политике» известного Юрия Крижанича⁴⁵, написанной им в первой половине 60-х годов XVII в. в его тобольском изгнании. После смерти митрополита Сарского и Подонского Павла «Политика» Крижанича вместе с другими его книгами поступила на Московский печатный двор и тогда же была «взята к государю» (митрополит Павел умер 9 сентября 1675 г.)⁴⁶. B 1676 г. она отмечена уже в числе книг царской библиотеки. 12 августа 1681 г. сын Алексея Михайловича и его приемник на престол юный Федор Алексеевич приказал взять ее из книгохранительной палаты вверх к себе в числе других книг⁴⁷. Успел ли познакомиться с ней царь Алексей, мы не знаем (он умер в конце января 1676 r.), но почти наверное можно сказать, что она была хорошо известна в московских правящих кругах последней четверти XVII столетия'¹. B ней к нам впервые постучалась подлинная западная государственная и экономическая наука, но время было слишком беспокойное, чтобы просвещенные русские люди могли тогда же активно отозваться на нее. Ответ был дан позже — Петром — в духе, очень сходном с предложениями ученого хорвата.

Крижанич был очень широко образован и хорошо знал немецкий язык и немецкую экономическую и агрономическую литературу. По общему складу своих экономических воззрений он подходил к формировавшемуся во второй половине XVII в. течению экономической мысли, в котором идеи меркантилизма в области промышленной политики соединялись с высокой оценкой земледелия и признанием народного благосостояния основой финансового благополучия государства. Он высказывается за умеренность в налогах («за прекрутым казны збиранием последует земли опустение. Наилучи приход есть умеркование»), отмечает зависимость богатства государя от народного благосостояния ^*

(«в кралеству убогом несть лезно (нельзя) кралю быть бога- ту. Краль аще хощет сам постати богат, первле мора- ет (должен) проскорбеть (заботиться), да подданники будут богаты: и промыслить, да будет в кралеству обилие всячины и дешевина... да тежачество (земледелие), ремество, торгов- ство и народное господарство со всяким тщанием и рачением будут справована (отправляемы)»).

B отделе о торговле Крижанич говорит, что государство считается богатым, когда в нем есть золото, серебро и иные руды, но что оно богаче, если изобилует вещами, употребляемыми для одежды — шерстью, льном, коноплей, мехами, и еще богаче, если изобилует предметами питания: маслом, вином, медом, солью, пшеном сарачинским, пшеницею, перцем, гвоздикою, сахаром, всяким житом, овощами и фруктами, лекарственными и красильными растениями, скотом, рыбой, птицами и дичью. Наконец, высшего предела богатства государство достигает там, где хорошо организована внутренняя и внешняя торговля, где устроены хорошие пристани и рынки, и где поэтому «цветет всяко рукоделие и те- жачство, и великое морское торговство: яко же ся деет в Ar- личанской и Брабанской земле»*.

Обращаясь специально к земледелию”, Крижанич замечает, что в России следует особенно много говорить о земледелии, потому что русский народ обладает «косным разумом», мало изобретателен, а кроме того, в России нет никаких книг о земледелии и других промыслах, в-третьих, русские люди ленивы и непромышленны и «сами себе не хотят добра учинить, аще не будут некако силою принужены», и, наконец, потому, что в России власть вполне самодержавна и может своими повелениями вводить новые полезные обычаи, что было бы невозможно в других странах.

* Безсонов П. Русское государство в половине XVII века: рукопись времен царя Алексея Михайловича / Открыл, [снабдил примеч.] и изд. П.Безсонов. M., 1859.T.l.C. 5-7.

** Третий раздел: «Об тежачеству». Крижанич напоминает и здесь основной принцип: «убого кралество, убог краль: богато кралевство, богат краль». Ибо только «от блага подданных людей, наполняется казна кралева». Земледелие же «есть всему богатству корень и основание: тежак (земледелец) бо кормит и бога- тит и себе, и реместника, и торговца, и болярина, и краля».

«На умножении и на совершенстве тежачества (земледелие. — В. T.) в России Крижанич рекомендовал следующие меры: во-первых, необходимо перевести на русский язык сокращенно западные «добрыя книги» о сельском хозяйстве. По животноводству он указывает малоизвестную книгу Aldrowandus’a⁴⁸, по земледелию — знаменитый трактат Колера («а Колер есть написал книги об тежанию поля, и огра- дов, и како ся имают сохранять и уживать (употреблять) вся- ки земельны овощи»). Это был очень полезный совет, и если бы ему тогда же последовали, русские любители земледелия начали бы учиться по немецким образцам на полстолетия раньше, чем это случилось в действительности. Трактат Колера⁴⁹ был одним из первых крупных явлений столь широко развившейся впоследствии в Германии «хозяйской литературы» (Hausvaterliche Literetur), по которой наши сельские хозяева учились до начала XIX столетия.

Затем Крижанич советует учредить особый корпус специалистов: разведчиков («углядников»), которые разузнали бы, где роскошно родится или может родиться всякий хлеб, технические растения, травы, где удобнее разводить овец, лошадей, волов, свиней, рыб. И тогда надо предписать жителям и земледельцам тех местностей, чтобы они со всем тщанием занялись разведением и умножением таких культур, чтобы можно было иметь много избытков на продажу. Самыми выгодными продуктами земледелия Крижанич считал красильные растения, рекомендуя посеять около Астрахани известный ему бухарский сорт ревеня, с успехом культивируемый в немецком городе Вратиславле: «а из того бы сему царству многа корысть была на всякий год», ибо мы бы «сами дбма сукна красили, и не бысмо толико блага Немцем за красила (краски) давали: и трЗвы тыя бысмо им продавали». Крижанич недоумевает, почему в России запрещено употребление табаку, и настойчиво советует ввести эту выгодную новую культуру. Она удалась бы, по его мнению, особенно около Каспийского моря, по нижней Волге и по Дону, и русский табак не уступал бы немецкому: «... Велика бы з него могла быть прибыль казне Господарёвой, и польза всей земле: неколико бо сот или тысучь рублев на год бы остало на Руси, что ся извозит вон за табак». «Могло бы ся то зелье и в сей земле сеять окол Астрахани, на Подонью, и у Башкиров. Насеять неколико нив, и добыть из Немец майстора, кий e умел приправлять и сукать (сучить)» и продавать бы готовый табак калмыкам, сибирским, татарским и черкасским народам, и литве и белорусам. Крижанич не видит особого греха в употреблении табаку и не верит в искренность официального мнения о нем. Истинной причиной запрещения курения табаку Крижанич считал боязнь убытка для страны, производимого отливом денег за границу за ввозимый оттуда табак, но ведь запрещение в конце концов бессильно, табак все равно привозят тайком и только берут за него дороже в 10 и 20 раз. При разрешении продажи табаку последовала бы тройная выгода: 1) «казне Госггодаревой бы ся чинила корысть», 2) «многи... бе- xy дома остали в народу, кои ся ныне вон извозят» и 3) люди радовались бы свободе, ибо с их шеи было бы снято двойное ярмо: телесное в виде царского запрещения и наказания и духовное в виде напрасного предрассудка.

Крижанич почему-то не разделял уверенности высших московских кругов в возможности насаждения в России шелководства и также скептически относился к разведению винограда, полагая, что если его и можно было бы акклиматизировать, то только для приготовления уксусу и водки, а никак не вина, хороший же виноград царь мог бы, по его мнению, заказать возделывать для себя в Персии.

Крижанич считал очень выгодным для России животноводство, пчеловодство и изготовление поташа. Последний («пепел») надо, впрочем, жечь умеренно, чтобы, когда привезут его к Архангельску, его не оказалось слишком много, и цена на него не упала бы. Для животноводства он советует разузнать, нельзя ли завести в широких размерах пастбищное скотоводство, как в Венгрии, т.е. поискать удобные и безопасные от разбойников пастбища и завести там большие стада — например, у башкир, ногайцев, мордвы, черемисов и сговориться также с калмыками, чтобы они разрешили русским пасти стада на их землях. Рекомендует пользоваться водяной силой, где окажется удобным для постановки разного рода «мельниц, ступ и делальниц» («ступа суконная, коею ся на воде ототкает сукно»), «ступа крупной» (крупорусины), «мельница хлебная», лесопильная и т.д.

Кроме «углядников», выясняющих возможности распространения и улучшения сельскохозяйственных культур, Кри- жанич предлагает учредить еще подготовку специалистов по сельскохозяйственной архитектуре («градильников»), которые возводили бы, по образцу немцев, разные сельскохозяйственные постройки. Особенное внимание Крижанич советует обратить на сельскохозяйственные орудия. «Како вояк без оружия, тако и тежак без орудия, есть некорыстен» (негоден). «Наши люди, якоже во многих иных промыслех разумом недалеко досягают; тако и в земли тежанию многу скудость разума и леность да неработливость свою оказуют». У русских земледельцев или нет, сколько нужно, необходимых орудий и сосудов, «или нечисто, тупо, некорыстно, нестройно, непригодно оно имают». Поэтому надо учредить особых надзирателей («урядников»), которые посещали бы крестьян и смотрели, имеют ли они хорошие сельскохозяйственные орудия и иные приспособления. И у кого чего не окажется, они будут принуждать его купить, если не сможет на наличные деньги, то в кредит («да платит со временом»). Уездные начальники или государевы областные наместники должны держать у себя склады сельскохозяйственных орудий ,(«всяко орудие кметско железно на продаю») и продавать крестьянам «без прибыли, по указной цене, верно и по весу» — «ножи, серпы, косы, мотыки, заступы, рала, топоры, млаты, клещи, оскорды (скребки), скобли, трезубы, зубачи, вилы, железные обручи, подковы, гвоздье, сковрады, мельнично же- лезье, сведры (ведра), цепы, длета (долота), вудицы (удочки), горны железные, котлы, медники, и иное». Также разного рода посуду. Надо обратить внимание и на выработку специальных орудий применительно к разным видам работ. Например, топоры в России «есуть все едного обличия и едныя меры», тогда как в других странах топоры бывают «разного обличия, малы и велики, широки и вузки, легки и тяжки, такова разность много спосабляет на скорее делание и на добывание времена». За неимением хорошо приспособленных орудий русские строят двор полгода, тогда как при хороших орудиях можно было бы сделать эту работу в два месяца.

Для уборки хлеба Крижанич очень советует воспользоваться опытоу немцев и применять вместо серпов косы.

«Немцы при жатве стройно наряжают косы, вместо серпов. Прибияют к ним некия клинцы или зубцы (грабли. — В.Ж.) и тако с великою скоростию косами сенными пожинают жито». Такой способ желателен для России, где вследствие частых дождей нужно убирать хлеб очень скоро. «Али здесь, с огорчением прибавляет Крижанич, — все супротивно деяться вижу», ибо «и сенныя косы в некоих местех есуть тако малы, да ся мало что разлучают (мало чем розняться) от житных серпов».

Наконец, Крижанич предлагал научить крестьян строить каменные и глинобитные постройки, крыть хорошо крыши соломой, а еще лучше соломой с глиной, что легко сделать и что предохраняло бы от пожаров.

Это было самое большее, что допетровская Россия могла услышать о сельском хозяйстве. Ho ей было тогда не до заимствования западных агрономических усовершенствований. Нельзя сказать, однако, чтобы во второй половине XVII в. русское сельское хозяйство находилось в застое, не говоря уже об упадке. По мере того как страна изживала кризис, начавшийся еще в XVI в. и усиленный Смутным временем, происходило значительное экстенсивное распространение и интенсификация сельского хозяйства, главным образом, в смысле обращения порозжих земель в культурные и восстановления трехпольной паровой-зерновой системы. Перелог постепенно сокращается⁵⁰. K концу XVII в. паровая-зер- новая система «опять завоевала себе первенствующее место в Замосковье»[62] ^[63]. Что касается земледельческих орудий, то они остались такими же, как и в XVI в."

Жизнь русского землевладельца — служилого человека, во второй половине XVII в. текла по-прежнему в тесных условиях тогдашнего государственного строя и культурного быта, то привлекая его к деревне временными передышками в войнах, то отталкивая опять к тяжелой походной службе.

Потребности были очень ограничены. Служилый человек, даже крупного чина, жил в доме, немного отличавшемся от зажиточной крестьянской избы, и обнаруживал свое богатство только обильными праздничными пирами, на которые собирал у себя много гостей, дорогой одеждой, богатым выездом и многочисленными слугами. Обилием последних объясняется в большой мере та внимательность, какую обнаруживали к сбору «столового обихода» даже такие большие бояре, как Морозов и Одоевский. B конце XVII в. этот крепко сложенный старый быт дает трещину, через которую все больше и больше просачивается иноземное влияние. Ho стать культурным сельским хозяином было трудно даже и богатому боярину, потому что над ним все еще продолжала тяготеть служба, направляя его внимание и интерес в сторону, далекую от хозяйства, а культурные влияния шли главным образом из области искусства, военной и промышленной техники. Хозяйство же продолжали вести по старине, т.е. предоставляя техническую сторону дела умелости, усердию и сообразительности крестьян, и следя лишь за исправностью в отбывании работ и извлечением возможно большего дохода из всяких крестьянских дел и промыслов.