Предисловие

Дэниел Хаусман

Предпосылки принимались без опоры на факты или вопреки фактам, а выводы делались на основании этих предпосылок столь логичным образом, что они неизбежно должны были оказаться неверными.

Томас Лав Пикок. Замок Кротчет

C самого своего зарождения в XVIII веке экономическая наука вызывала у ученых методологические сомнения. Скептики вроде Пикока встречались даже в первой половине XVIII века, когда экономика пользовалась огромным престижем. Ибо экономическая теория — странная наука. Многие из ее предпосылок звучат крайне банально, например: «индивиды могут оценивать альтернативы» или «индивиды выбирают наиболее предпочтительное для себя». Другие предпосылки экономической науки —это упрощения вроде «товары бесконечно делимы» или «индивиды обладают совершенной информацией». На этих банальностях и упрощениях, на этих «предпосылках, принятых без опоры на факты или вопреки фактам» экономисты возвели математически сложную теоретическую доктрину, выводы которой, хотя и вовсе не «неизбежно оказываются неверными», все же бывают неверными достаточно часто. Тем не менее бизнес, профсоюзы и правительства держат на работе тысячи экономистов и доверяются их мнению относительно последствий той или иной своей политики. Так является экономическая теория наукой или нет?

Это сложный вопрос. Что вообще означает признание экономической теории наукой или, наоборот, лишение ее этого титула? Называться наукой для экономической теории, безусловно, честь, и не стоит забывать, что вместе с научным престижем дисциплины растут и заработки экономистов. Но все же о чем мы спрашиваем, когда произносим: «Является ли экономика наукой?» Спрашиваем ли мы о целях экономической теории или о ее методах, о концептуальной структуре или о том, можно ли свести эко-

Перевод с английского Н. В. Автономовой.

номическую теорию к физике? Если экономическая теория —это все же наука, то можно ли сравнивать ее с естественными науками, или же она от них отличается?

В последние десятилетия ученые проявляют огромный интерес к философским вопросам экономической теории.

Десять лет спустя, когда выходило второе издание этой книги, экономисты находились в несколько лучшем положении, но сомнения не исчезли: как вернуть процветание, не обостряя бюджетный дефицит? Как восстановить рынки в плановых экономиках и избежать при этом экономического коллапса? Как искоренить повальную бедность в так называемых развивающихся странах? Неудивительно, что в подобной ситуации экономисты обратились к методологическим изысканиям в надежде найти какую-либо ошибку в прежних экономических исследованиях, вернее, в надежде обнаружить новые методологические указания по улучшению своей работы. Неудивительно также, что рядовые граждане, склонные оценивать экономистов исходя из текущего состояния экономики, а не из систематической оценки экономических теорий, начали сомневаться, все ли в порядке с экономической наукой.

Сегодня, в 2007 году, экономисты, напротив, на коне. Хотя за последние пятнадцать лет мир столкнулся с серьезными экономическими проблемами, например с международным финансовым кризисом 1997 года, постоянным высоким уровнем безработицы в Европе и серьезным экономическим упадком в Японии, развивающиеся страны продемонстрировали существенный экономический рост и общее улучшение состояния. В странах бывшего социалистического блока остаются весьма серьезные проблемы, но ситуация стабилизировалась и даже, по большей части, улучшилась.

Сомнения в ценности экономической науки, которые в 1970-е годы помогли пробудить интерес к экономической методологии, сейчас ослабли. Однако теоретические причины интересоваться экономической методологией, наоборот, укрепились. В предыдущих изданиях этой книги я приводил три такие причины. Во-первых, не только экономисты, но и антропологи, политологи, социальные психологи и социологи, подпавшие под влияние экономистов, утверждают, что «экономический подход»—это единственный разумный подход к изучению человеческого поведения. Это провокативное убеждение — что экономическая наука задает модель, которой должны следовать все остальные общественные науки,—очевидным образом придает вес вопросам экономической методологии в глазах представителей прочих социальных наук.

В 1970-е и 1980-е годы возникла довольно парадоксальная ситуация, поскольку одни экономисты громко заявляли об универсальной ценности экономического подхода к человеческому поведению, а другие всерьез сомневались в его ценности даже для самой экономики. Однако по мере того, как сомнения улетучивались, этот парадокс сглаживался. Впрочем, примерно в тот же период выяснилось еще одно парадоксальное обстоятельство, которое как раз является второй причиной резкого повышения интереса к методологии экономической науки. Пока экономисты громко заявляли о важности экономического подхода к человеческому поведению, когнитивные психологи и экономисты, вдохновленные работой этих психологов, доказали, что многие базовые утверждения современной мейнстримовой экономической теории опровергаются в ходе экономических экспериментов.

Наконец, есть особые причины, благодаря которым философы больше, чем раньше, заинтересовались методологией экономической науки. Современные философы науки убеждены, что многое о том, как нужно заниматься наукой, можно узнать из того, как ею занимаются в реальности. Хотя большая часть философов, занимающихся наукой, изучают естественные науки, экономическая теория представляет для философов особый интерес. Дело не только в том, что ей присущи описанные выше методологические особенности, но еще и в том, что моральные философы, независимо от того, привлекает их инструментарий экономики и теории игр или отталкивает, вынуждены примириться с экономической теорией благосостояния (она обсуждается в части III данной антологии).

Ввиду всех этих причин, неудивительно, что методология экономической науки вызывает сегодня такой живой интерес. В то время как торжествующие экономисты утверждают, что нашли единственно верный путь развития для всех общественных наук, психологи, специалисты по поведенческой экономике и нейроэкономисты ставят под сомнения базовые обобщения экономической науки и предлагают к ней совершенно новый подход. Возрождение интереса к теме экономической методологии произошло после нескольких десятилетий забвения, на протяжении которых философы ее в основном игнорировали, а философские изыскания экономистов —даже выдающихся — были спорадическими и зачастую носили полемический характер.

Цель этого сборника —помочь всем тем, кого интересует методология экономической науки, предложив им полное и современное введение в этот предмет. Я надеюсь, что эта книга окажется полезным инструментом как для проведения исследований, так и для преподавательской деятельности. Она знакомит читателя с обширным кругом методологических вопросов, а также с подходами разных ученых к этим вопросам.

В отличие от учебника, данная антология предлагает читателю также некоторую историческую перспективу. Методологические вопросы касательно экономической науки —цели этой науки, способы обоснования экономических утверждений, понятия экономической науки и их отношение к понятиям естественных наук и так далее —все это философские вопросы, а в философии обыкновенно не стоит пренебрегать знаниями прошлого. Мудрость прошлого нельзя заключить в учебник, а оригинальные тексты —вовсе не удел одних лишь историков-интеллектуа- лов. Значительная ценность философского текста заключается в той важности, которую этот текст имел в интеллектуальном контексте своего времени, а также в нюансах авторской аргументации. Я считаю, что очень многое можно узнать об экономической методологии, изучая, что думали о ней гиганты мысли вроде Джона Стюарта Милля или Карла Маркса. Тот, кто хочет всерьез разобраться в методологии экономической науки, должен разобраться сначала в ее истории.

Чтобы читателю было проще понимать тексты, из которых состоит эта книга, я предварил их некоторыми вводными материалами. Каждая часть начинается с комментария относительно ее содержания. Кроме того, оставшаяся часть настоящего введения должна сделать содержание книги более доступным для читателя: далее вы найдете краткое введение в философию науки, в экономическую теорию, а также в исторические и современные подходы к экономической методологии.

Введение в философию науки

Поскольку наука—это один из видов когнитивной деятельности человека, философия науки является частью эпистемологии (теории познания), хотя философы науки сталкиваются также и с вопросами из области логики, метафизики, этики и даже эстетики. Проблемы философии науки встречаются уже в работах философов- досократиков, но самостоятельной ветвью философии она была признана только в XIX веке. Развитию ранней современной философии науки в XVIII веке наиболее поспособствовали Давид Юм и Иммануил Кант, а в XIX веке —Джон Стюарт Милль и Уильям Уэвелл. В конце XIX века монографии по философии науки писали преимущественно ученые или историки науки, такие как Эрнст Мах, Пьер Дюгем и Анри Пуанкаре. В первой половине XX века течение философии науки по большей части формировали так называемые логические позитивисты (многие из которых имели естественно-научное образование), хотя немалый вес имели также воззрения Карла Поппера. Современная философия науки —арена активных исследований и споров. Хотя ученые преимущественно сходятся во мнениях относительно основных ее понятий, тонкости таких концепций, как объяснение или доказательство, вызывают у них жаркие дискуссии. Стандартной доктрины или тщательно проработанной ортодоксии в философии науки не существует.

Вопросы из области философии науки, наиболее актуальные для экономической теории, можно разделить на пять групп.

1. Цели. Каковы цели науки и научного теоретизирования? Является ли наука прежде всего практической деятельностью с целью выявления полезных обобщений, или же она должна заниматься поиском объяснений и истины?

2. Объяснение. Что такое научное объяснение?

3. Теории. Что такое теории, модели и законы? Как они соотносятся друг с другом? Как они открываются или строятся?

4. Проверка, индукция и демаркация. Как проверяются и подтверждаются (или опровергаются) научные теории, модели и законы? Как различаются установки и практики у ученых и представителей других дисциплин?

5. Одинаковы ли ответы на эти четыре вопроса в отношении всех наук во все времена? Можно ли изучать человеческие поступки и институты так же, как мы изучаем природу?

Я разделил вопросы, которыми задаются философы науки, на эти пять групп только для того, чтобы структурировать свои дальнейшие рассуждения. Я опустил вопросы, касающиеся ненаблюдаемых постулатов научных теорий, которые имели огромное значение для логических позитивистов и их ближайших последователей, потому что для экономической науки они такого большого значения не имеют.

Современную философию наук проще всего понять, опираясь на позитивистскую и Попперову теории, которые, кстати говоря, до сих пор оказывают большое влияние на экономистов. Поэтому, обсуждая вышеперечисленные вопросы, я посвящу некоторое внимание предкам современных взглядов—взглядам позитивистов и попперианцев.

Цели науки

В зависимости от своего отношения к целям науки ученые делятся на две основные группы. Научные реалисты считают, что наука должна помогать людям делать точные предсказания, а в дополнение открывать новые истины о мире и объяснять его явления. Они считают, что цель науки — истина. Заявление об обнаружении истины должно подтверждаться достаточным количеством убедительных доказательств, хотя реалисты признают, что научные открытия и могут пересматриваться и корректироваться по мере роста и развития науки. Антиреалисты могут быть инструменталистами, то есть рассматривать цели науки как исключительно практические; либо же антиреалисты могут не соглашаться с реалистами в вопросах существования ненаблюдаемых постулатов научных теорий, в вопросах того, верны ли утверждения относительно таких постулатов, а также могут ли наблюдаемые доказательства обосновывать утверждения относительно ненаблюдаемых постулатов. Обратите внимание, что инструменталисты не отвергают теоретизирование. Они соглашаются с реалистами в том, что теории важны. Но они считают, что задача теорий —помогать людям предвосхищать и контролировать различные явления окружающего мира. Милтон Фридман в своем популярном эссе «Методология позитивной экономической науки», которое вошло и в эту антологию, поддерживает чисто инструменталистский взгляд на науку.

Кто же прав — реалисты или антиреалисты? У философов нет однозначного мнения на этот счет. Влияние реализма и антиреализма в последние несколько десятилетий существенно колебалось^[1]. Сами ученые также не имеют единого мнения по этому поводу. Реализм прочно закрепился во многих областях: сколько найдется людей, сомневающихся, что ДНК существует и является носителем генетического кода? Но зато проблемы и особенности квантовой механики сформировали у многих физиков весьма невысокое мнение о целях науки и привели их к анти- реалистическому взгляду на утверждения относительно квантовых явлений. Обсуждение актуальности спора между реалистами и антиреалистами для экономической науки можно найти в эссе Ускали Мяки и Тони Лоусона в части IV данной антологии.

Тому, кто надеется, что наука может при помощи теоретизирования открывать новые истины о мире, необязательно считать теории лишенными ценности, даже если они оказываются неверны. Астрономическая система Птолемея, в которой Земля помещена в центр Солнечной системы, веками использовалась для навигационных целей уже после того, как была опровергнута. Нет такой причины, по которой реалист не мог бы использовать теорию Птолемея для навигации. Реалист требует от науки большего, чем лишь быть источником полезных теорий, но это не повод отказываться от удобных рабочих инструментов.

Научное объяснение

Объяснение отвечает на вопрос «почему?». Оно устраняет недоумение и обеспечивает понимание. Многие считают, что объяснение—это способ сделать непонятные явления понятными, но на деле объяснения часто звучат куда более непонятно, чем те явления, которые они призваны объяснять. Сравним, например, тот всем известный факт, что вода при комнатной температуре является текучим веществом, с тем объяснением, которое физики дают этой текучести.

Философы расходятся во мнениях относительно того, что является главным элементом научного объяснения. Логические позитивисты, как и их последователи, логические эмпиристы, считали, что научные объяснения показывают, что объясняемое явление или закономерность являются следствием глубинной закономерности. Научное объяснение показывает, что то, что мы пытаемся объяснить, является предсказуемым явлением. Такое понимание объяснения было принято еще в Древней Греции, но наиболее систематическое развитие оно получило в XX веке, в эссе Карла Гемпеля^[2]. Гемпель развивает две основные модели научного объяснения: дедуктивно-номологическую и индуктивно-статистическую. Последняя, как и следует из ее названия, занимается вероятностными объяснениями и стремится развить логическое понимание, присущее дедуктивно-номологической модели.

В дедуктивно-номологическом объяснении утверждение, подлежащее объяснению, логически выводится из набора истинных утверждений, среди которых обязательно должен быть хотя бы один закон. Схематически эта модель выглядит так:

Верные утверждения относительно исходных условий

Законы

Утверждение, подлежащее объяснению

Линия обозначает дедуктивный вывод. Описание события или закономерности логически выводится из законов и верных утверждений. Для этого необходим хотя бы один закон. Логический вывод о том, что яблоко красное, из истинного обобщения, что все яблоки в корзинке у Билла —красные, не объясняет, почему яблоко красное. «Случайные обобщения», в отличие от законов, не являются объяснениями.

Дедуктивно-номологическая модель —случай детерминистского, или нестатистического объяснения. Располагая только статистической закономерностью, мы не можем логически вывести из нее того утверждения, которое подлежит объяснению, но можем показать, что то, что оно утверждает,—весьма вероятно. Именно это делает индуктивно-статистическая модель Гемпеля.

Даже когда дедуктивно-номологическая модель ограничена нестатистическими объяснениями, она не решает проблемы контрпримеров. Аргумент может удовлетворять всем условиям дедуктивно-номологической модели, но не быть при этом объяснением. Например, тот факт, что кто-то регулярно принимает противозачаточные таблетки, не объясняет того, что этот кто-то не беременеет, если этот человек не живет половой жизнью или если это мужчина. Но при этом то, что этот человек не беременеет, все равно является следствием «закона», гласящего, что те, кто принимает противозачаточные таблетки согласно инструкции, не беременеют^[3]. Можно вычислить высоту флагштока, зная длину его тени, угол подъема Солнца и закон перемещения света по прямой, но это не поможет нам объяснить высоту флагштока. Аналогичное заключение, тем не менее, поможет объяснить длину тени^[4].

В чем же здесь ошибка? На уровне здравого смысла нам понятно, что тот факт, что женщина принимает противозачаточные таблетки, не имеет причинного влияния на то, забеременеет ли она, если она не живет половой жизнью. Нам также понятно, wto мужчина не может забеременеть, независимо от того, принимает он противозачаточные таблетки или нет. Аналогичным образом, солнечный свет и тень не имеют существенного причинного влияния на высоту флагштока. Похоже, что объяснения событий все же должны ссылаться на причины этих событий^[5]. Однако в теории объяснения есть две проблемы, связанные с указанием причины событий. Во-первых, причинными являются большинство объяснений событий, но не все. Во-вторых, утверждение, что объяснения событий ссылаются на их причины, само по себе не слишком информативно. В отсутствие теории причинной связи причинная теория объяснения — пустышка, но даже при наличии такой теории заявление, что объяснить — значит привести причину, будет лишь поверхностным. Существование солнца имеет причинное влияние на урожай пшеницы, но не объясняет цену на зерно.

Объяснение человеческого поведения связано с дополнительными сложностями. Большинство объяснений человеческой деятельности имеет простую форму. Можно объяснить, почему актор купил те или иные акции или сменил работу, сославшись на релевантные убеждения и желания этого актора. Когда экономисты объясняют поведение в рамках функции полезности, они приводят именно такие объяснения.

Этот способ объяснения проблематичен с философской точки зрения. Попытавшись интерпретировать подобные объяснения как неполные или небрежные дедуктивно-номологические, мы обнаруживаем, что в них трудно найти какие-либо очевидно существенные или достоверные законы. Объяснениями служат такие банальности, как «люди делают то, что является для них наиболее предпочтительным». Некоторые философы утверждают, что подобные выводы вообще не являются эмпирическими, что эти выводы следуют из самих понятий действия и предпочтения^[6]. По мнению этих философов, объяснения человеческого поведения решительно отличаются от объяснений, принятых в естественных науках. Объясняя, почему кто-то поступил так, как поступил, мы не пытаемся отнести этот поступок к категории какой-то общей закономерности. Вместо этого мы ссылаемся на мотивы, двигавшие актором.

Действительно, объясняя поступок человека, мы приводим мотивы, побудившие его совершить этот поступок. Но по сути своей отличаются ли объяснения, ссылающиеся на мотивы, от объяснений, используемых в естественных науках? Можно ли рассматривать их как (приблизительно) дедуктивно-номологические или как причинные? Можно ли оценивать их так же, как оцениваются объяснения в естественных науках? Тут философы расходятся во мнениях. Большинство экономистов-теоретиков пытались привести объяснения экономических явлений к виду объяснений, типичных для естественных наук. Почему бы объяснениям через мотивы не быть также научными объяснениями через причины?^[7] Но есть и существенное меньшинство не согласных с этим экономистов, к которым принадлежит, например, такой выдающийся ученый, как Фрэнк Найт (глава 4). Они утверждают, что объяснение действий через мотивы фундаментальным образом отличается от обычных научных объяснений.

Научные теории и законы

Большинство философов раньше считали, что наука развивается, когда ученые открывают новые теории и законы, но экономисты с большей охотой рассуждают о моделях, чем о законах и теориях. В последние двадцать лет, однако, философы изменили свою точку зрения^[8], и сегодня существуют философские исследования, которые лучше позволяют оценить теоретические построения экономистов.

Экономистам случается иногда рассуждать и о законах. В экономической науке существует понятие закона спроса, закона Сэя, закона цены и так далее. Поэтому давайте вначале скажем несколько слов о законах и той роли, которую они играют в науке. Научные законы не являются, разумеется, предписывающими законами, которые определяют, что и как должно происходить в мире (не стоит думать, что Луна хотела бы сойти со своей орбиты вращения вокруг Земли, но закон гравитации запрещает ей это делать). Научные законы —это, грубо говоря, закономерности, существующие в природе, но не просто закономерности. Рассмотрим обобщение «никакой золотой самородок не весит более тысячи тонн». Даже если это утверждение истинно всегда и везде, оно является лишь случайным обобщением и не несет объяснительной ценности. В чем же заключается разница между случайной закономерностью и настоящим законом?

Вместо того чтобы перечислять все те неудовлетворительные ответы, которые давали на этот вопрос философы разных времен, давайте вернемся на шаг назад и спросим: а есть ли в экономической науке настоящие законы? Возьмем, например, закон спроса. Он гласит, грубо говоря, что, когда цена какого-либо товара снижается, люди стремятся приобрести большее количество этого товара, а когда повышается —то меньшее. В отличие от законов физики, таких как закон Бойля, гласящий, что давление и объем газа обратно пропорциональны друг другу, «закон» спроса асимметричен: он связывает причины (изменения цены) со следствиями (изменениями величины спроса). Если вначале произойдет рост величины спроса, то цена скорее повысится, чем понизится. Во-вторых, «закон» спроса не является (во всяком случае, в данной формулировке) универсальной истиной. Например, если одновременно с падением цены происходит изменение во вкусах, величина спроса может и не возрасти. Таким образом, мы видим, что понятие закона не слишком подходит тем, кто интересуется экономической методологией.

Затронутая нами тема весьма сложна, поскольку в формулировках экономических утверждений, таких как «закон» спроса, возможны небольшие изменения. Можно, например, утверждать, что такие законы ограничены условием ceteris paribus: при прочих равных условиях, увеличение цены снижает величину спроса на продукт, а снижение цены ее увеличивает. В своих собственных исследованиях я поддерживаю именно эту идею, выдвинутую когда-то еще Джоном Стюартом Миллем (см. первый раздел этой книги). Согласно дедуктивно-номологической модели объяснения экономисты могут использовать для объяснения экономических явлений такие обобщения, как закон спроса, только если эти обобщения являются истинными законами.

Однако многое можно сказать в защиту использования откровенно причинного взгляда на объяснение, при котором не требуется ссылаться ни на какие законы; так поступает, например, Джеймс Вудворд. Независимо от того, является ли закон спроса законом в полном смысле слова, существует определенная область, в которой он почти всегда оказывается истинным, и в рамках этой области можно пользоваться им для определения причины ценовых изменений. у-

Интеллектуальные концепции, значение которых подчеркивали логические эмпиристы,—научные теории —также не слишком хорошо подходят для экономической науки. Одна из черт, которые позитивисты считали критической для построения теорий, —постулирование ненаблюдаемых сущностей и свойств для объяснения наблюдаемых явлений—для экономической науки нетипична. Несмотря на то что убеждения и предпочтения очевидно не поддаются наблюдению, они не являются теми новыми утверждениями, которые постулируют экономисты. Кроме того, когда экономисты говорят о теориях, то речь обычно идет об отраслях экономической науки (таких как теория игр, теория фирмы или теория монополистической конкуренции), а не об аналогах Ньютоновой теории гравитации или Максвелловой теории электромагнитного излучения.

В естественных науках теории это, как правило, наборы законообразных утверждений, которые «сообща» позволяют описать, предсказать и объяснить явления в какой-либо области. Логические позитивисты уточнили, как это происходит, сказав, что теории формируют дедуктивные системы. По мнению позитивистов, теории являются прежде всего «синтаксическими» объектами, термины и утверждения которых интерпретируются при помощи «правил соответствия»^[9]. Сейчас я объясню, что это значит.

Логические позитивисты находились под сильным влиянием тех прорывов в формальной логике, которыми были отмечены конец XIX и начало XX века, и утверждали, что логическая выводимость—это формальное отношение между предложениями, независимое от значений этих предложений. Например, они считали, что можно вывести предложение «г» из предложения «S и г», ничего не зная о том, что утверждается в предложениях «s» и «г». Логики изучали возможность создания формальных языков, лишенных всех тех двусмысленностей, которые присущи обычным языкам. В этих формальных языках существовала бы четкая граница между вопросами, касающимися синтаксиса, и семантическими вопросами, касающимися значения и истины.

Логические позитивисты надеялись, что при помощи формальных языков можно будет выражать научные теории. Из аксиом теории, считали они, все теоремы будут вытекать чисто формально (так же, как «г» вытекает из «s и г»). Однако для того чтобы теория имела значение и сообщала нам что-то об окружающем мире, ее все равно требовалось истолковать. «Правила соответствия» должны были обеспечить это толкование, а также возможность проверки теории. Изначально правила соответствия задумывались как четкие дефиниции каждого из теоретических терминов, но вскоре позитивисты осознали, что недооценили сложность связи между теорией и данными наблюдений.

Научные теории обычно нельзя формализовать так, как это надеялись сделать логические позитивисты; воззрения позитивистов несправедливы по отношению к тому, как теории строятся и используются. Более того, проблемы связи теории и наблюдений в той формулировке, в которой их рассматривали позитивисты, неразрешимы, и нерешенными остаются также проблемы, связанные с классификацией законообразных утверждений. Многие философы науки сегодня согласны с более свободным и неформальным определением теории как набора истолкованных законообразных утверждений, а не с прежним ее определением как набора систематически связанных друг с другом неистолкованных, чисто синтаксических предложений.

По-настоящему насущная задача для всех, кто интересуется экономической наукой, —понять, что такое научная модель, потому что экономические теории строятся преимущественно на основании моделей. Научные модели, в отличие от научных теорий, могут быть и материальными (как уменьшенные модели самолетов, которые подвергаются испытаниям в аэродинамической трубе), и лингвистическими. Однако так же, как и законы с теориями, они репрезентативны. В отличие от законов и некоторых теорий, моделями можно манипулировать, их можно исследовать и модифицировать. Хотя иногда и стоило бы задуматься, насколько верны отдельные части экономических моделей, экономисты чаще оценивают модели с точки зрения их плодотворности или полезности.

Согласно одному из существующих мнений, которого придерживаюсь и я (и которое критикуется в эссе Сагдена, включенном в настоящую антологию), модели принадлежат к тому же логическому типу, что и предикаты типа «имеет две ноги», или к тому же типу, что и определения таких предикатов¹¹. При таком толковании модель выбора потребителя между двумя товарами не выводит никаких утверждений об окружающем мире. Она является предикатом типа «является системой потребления с двумя благами» или определением такого предиката. Конечно, экономисты все же делают утверждения о мире. Они делают их используя модели, предполагая, что предикаты, которые эти модели составляют или определяют, являются истинными или ложными относительно существующих в мире систем явлений.

Если мы упростим эту точку зрения до предела, то она заключается в следующем. Ученые формулируют не «теории», вроде «все тела притягивают друг друга с силой гравитации», а «модели», вроде «нечто является ньютоновской системой только в том случае, если все тела в нем притягивают друг друга с силой гравитации и...», а затем на основании этих «моделей» выводят эмпи- ^[10]

рические утверждения, вроде «вселенная является ньютоновской системой». В таком преувеличенно упрощенном виде эта точка зрения выглядит практически смешно, заставляя нас удивляться, что вообще заставляет серьезных философов ее защищать.

На то есть две причины. Во-первых, если мы надеемся суметь воспроизвести утверждения науки формальным образом, понимание моделей как предикатов имеет существенные технические преимущества. Во-вторых, такая точка зрения позволяет систематизировать два типа достижений, встречающихся при создании научной теории. Хотя в конечном итоге главное достижение ученых—это те утверждения о мире, которые модели позволяют им сделать, для развития науке недостаточно только подмечать связи между уже известными свойствами вещей. Совершенно необходимая часть научных исследований — это создание новых концепций, новых способов классификации явлений. Значительная часть научных усилий посвящена размышлениям об этих концепциях, поиску их связи с другими концепциями и изучению их следствий. Такие научные разработки популярны среди экономистов, которые часто изучают следствия, вытекающие из предпосылок совершенной рациональности, совершенной информации и совершенной конкуренции, не заботясь об их непосредственном эмпирическом применении или проверке.

Оценка и демаркация

Большинство людей эмпирически подходят к теории оценки: они считают, что для принятия или отвержения утверждений об окружающем мире ученым необходимы свидетельства, которые можно пронаблюдать или как-то иначе воспринять. По мнению таких эмпиристов, экономисты могут верить, что индивиды, как правило, предпочитают большее количество товаров меньшему, только в том случае, если этот вывод сделан ими на основании опыта.

Точка зрения эмпиристов не лишена некоторой противоречивости. Кант в своей «Критике чистого разума» утверждал, что существует некоторое количество «синтетических» истин о мире, вроде аксиом евклидовой геометрии, которые могут быть известны человеку a priori, то есть без конкретного чувственного подтверждения. Кант полагал, что эти предположения автоматически следуют из самой возможности осознанно познавать мир. Никакие наблюдения или опыт, считал он, не могут заставить нас поверить, что эти предположения неверны.

Современная физика довольно жестоко обошлась с верой Канта в то, что аксиомы евклидовой геометрии являются априорными

истинами, но Кантона вера в существование синтетических априорных истин все еще имеет сторонников среди экономистов так называемой австрийской школы, особенно в лице Людвига фон Мизеса и его последователей. Они утверждают, что основные постулаты экономической науки являются как раз синтетическими априорными истинами^[11]. Я не стану обсуждать здесь эпистемологические воззрения представителей австрийской школы, но читателю следует знать, что некоторые методологи сомневаются в верности эмпирического подхода к оценке утверждений о мире.

Несмотря на свою кажущуюся очевидность, эмпирический подход к оценке утверждений о мире имеет свои недостатки. Во-первых, кажется маловероятным, что истины-определения, вроде «у треугольников три угла», требуют проверки или что наша вера в такие утверждения должна основываться на результатах наблюдений. Чтобы понять, что утверждение «этот квадрат круглый» является ложным, нам также не требуются эксперименты. Логические позитивисты попытались решить эту проблему, отделив синтетические утверждения—утверждения об окружающем мире — от аналитических или противоречивых утверждений, истинность или ложность которых зависит исключительно от логики и значения терминов, используемых в этих утверждениях^[12].

Однако даже ограничившись исследованием синтетических утверждений, мы не решаем всех проблем. Как утверждал в XVIII веке Юм, наблюдение устанавливает истинность лишь отдельных утверждений о конкретных событиях либо свойствах вещей в определенное время в определенном месте. На чем же тогда основывается наша вера в обобщения или в единичные утверждения о том, чего мы еще не наблюдали? Как писал Юм: «Если нам покажут тело одинакового цвета и одинаковой плотности с тем хлебом, который мы ели раньше, то мы не задумываясь повторим опыт, с уверенностью предвидя, что этот хлеб так же насытит и поддержит нас, как и прежний; основание именно этого духовного, или мыслительного, процесса мне бы и хотелось узнать»^[13].

Иными словами, Юм бросает нам вызов: покажите мне убедительное доказательство какого-либо обобщения или утверждения о чем-то, чего вы не наблюдали, основанное лишь на отчетах о чувственном опыте. Это доказательство не может быть дедуктивным, поскольку дедуктивные умозаключения ненадежны: каждый следующий кусок хлеба может оказаться смертельным. «Индуктивное» доказательство также не подходит, поскольку у нас есть только индуктивные, то есть сомнительные основания считать такие доказательства достаточно убедительными.

Так Юм излагает свою проблему индукции. Прежде всего эта проблема касается того, как и чем должны подкрепляться или доказываться единичные утверждения о вещах или обобщениях, которых человек не наблюдал на практике. Вопрос обнаружения обобщений не является в ней основным. По моему мнению, проблема индукции Юма в такой формулировке является, как он и пишет, неразрешимой.

Если эту проблему индукции нельзя решить, остается два варианта действий. Либо можно отрицать, что у нас вообще есть достаточные причины верить обобщениям о мире, независимо от того, сколько у нас имеется предполагаемых свидетельств. Именно к такому скептическому выводу пришел Юм —хотя он и признавался, что за пределами своего кабинета этим выводом руководствоваться не мог. Либо же можно раскритиковать Юмово изложение проблемы. Я предпочитаю второй подход. Ошибка Юмовой проблемы индукции связана с его представлением о том, что нужно для доказательства обобщения. Юм хочет, чтобы каждое обобщение, сделанное на основании одних лишь чувственных данных, доказывалось отдельно. Если же мы, наоборот, ослабим требования по отношению к доказательствам и позволим включить в них все предполагаемое научное знание о мире, мы столкнемся со сложной, но не неразрешимой проблемой индуктивного умозаключения, над которой и бьются ученые. Наблюдения и эксперименты играют критическую роль в росте и коррекции эмпирического знания, но людям ни к чему прослеживать истоки своих знаний до самой их экспериментальной основы^[14]. Выражаясь метафорически, узнавать о мире новое —все равно что перестраивать корабль находясь на нем в открытом море. Узнавая новое о мире, люди полагаются и на наблюдения, и на те обширные знания, которыми они считают, что уже располагают.

Этой метафорой мы обязаны Отто Нойрату, члену Венского кружка, колыбели логического позитивизма. Однако в большинстве своем логические позитивисты не одобряли подобного холистического взгляда на научное знание. Напротив, Рудольф Карнап и другие ученые прилагали значительные усилия, чтобы разработать индуктивную логику, канон мышления, согласно которому выводы можно было бы делать с определенной степенью вероятности на основании лишь базовой логики, математики и отчетов о наблюдениях^[15]. Эти труды не увенчались успехом, но работа Карнапа указала ученым путь к более перспективным подходам, которые используются и сейчас^[16].

Взгляды Карла Поппера на индукцию куда более радикальны. В 1930-е годы Поппер осознал, что результаты экспериментов и наблюдений имеют отношение к истинности или ложности утверждений о мире только в контексте системы предварительно принятых убеждений^[17]. Но на этом он не остановился. Он предположил, что такие обобщения, как «любая медь является проводником электричества», несмотря на то что не могут быть подтверждены, могут быть фальсифицированы (опровергнуты) единичными сообщениями о результатах наблюдений. В сущности, Поппер утверждал тем самым, что никаких доказательств истинности обобщений не существует! Впрочем, писал он, научные обобщения можно «подкрепить», но, по его мнению, подкрепление не является ни надежным основанием считать теорию верной, ни достоверной основой для совершения предсказаний. Обобщения остаются не более чем гипотетическими предположениями, независимо от того, как часто нам не удается их фальсифицировать.

Многие поняли Поппера так, что ложность обобщений иногда может быть убедительно доказана на основании истинных предпосылок, в которые входят только отчеты о наблюдениях. Проблема индукции при этом «решается» путем принятия половины скептического заключения Юма: достаточных причин верить, что универсальные обобщения истинны, не бывает, так что от скептицизма нас спасает только возможность найти достаточно причин верить, что обобщения ложны. Эта же возможность обеспечивает научный прогресс. Наука движется вперед, делая смелые предположения и затем устраняя ошибки.

Поппер прямо отвергал такую простую интерпретацию своих идей^[18]. По его мнению, отчеты о наблюдениях могут быть ошибочными и изменяться. В ходе проверки обобщения ученый по традиции считает их верными. При этом он неминуемо рискует отвергнуть обобщение, которое на самом деле является истинным. Более того, сделать вывод о ложности интересного научного утверждения редко удается на основании единичных отчетов о наблюдениях. К примеру, чтобы использовать наблюдения о том, как люди делают выбор, для проверки теории игр, экономист должен предположить, какие факторы влияют на предпочтения людей. Проверяя теорию, ученые выводят из нее следствие, сопряженное с дополнительными гипотезами и описанием исходных условий. Если следствие не подтверждается наблюдениями, ученые вынуждены заключить, что проблема в проверяемой теории, а не в неизбежных дополнительных предпосылках.

В своих автобиографических заметках Поппер пишет, что к философии науки его привела проблема, которую он называет «проблемой демаркации»: чем отличается научная теория от ненаучной?^[19] Этот же вопрос, хотя и иначе сформулированный, задавали себе логические позитивисты. Они хотели научиться отличать научные теории от «бессмысленной» метафизики, чтобы тратить силы только на то, что способствует развитию науки. Как мы уже видели, проблема демаркации касается отделения научных теорий от прочих видов теорий. Но Поппера не меньше волновал вопрос отделения установок, правил и практик, принятых в научном сообществе, от всех остальных установок и практик. Часто важна не сама теория, а то, что люди о ней думают и что с ней делают. Ньютонова теория движения вполне могла бы стать основой какой-нибудь причудливой секты, а астрология, напротив, могла бы быть подвергнута тщательному научному анализу Наиболее важная часть проблемы демаркации касается различий в установках ученых и не-ученых, а не различий между научными и ненаучными теориями.

По мнению Поппера, отличительной чертой ученых является «критическая установка». Они следуют методологическим правилам, которые приводят их к смелым предположениям, а затем придумывают для них самые каверзные проверки. Методологические правила требуют, чтобы в случае, если предположение не выдержало проверок, ученые не искали этому оправданий, а считали свою теорию опровергнутой и предлагали новые предположения на проверку^[20]. Как отмечали многие авторы, среди которых были Томас Кун и Имре Лакатос, хорошо, что ученые не следуют этим правилам^[21]. Поскольку теории всегда сталкиваются с неразрешимыми сложностями, Попперовы правила требуют, чтобы все они были отвергнуты как ложные. Но теории —слишком важная часть научной практики, чтобы отказываться от них не имея альтернативы. А альтернативу не так-то просто создать.

Вопросы, которые задает Поппер, возможно, важнее тех ответов, которые он предлагает. Последователи Поппера, такие как Кун и Лакатос, а также некоторые социологи науки вслед за ученым пытались прояснить, что же отличает науку от остальных отраслей знания. Но современные исследования в области оценки и демаркации отличаются не только от исследований позитивистов, но и от разработок Поппера. Несмотря на противоположность подходов, и Поппер, и позитивисты рассматривали теорию оценки с точки зрения проверки отдельных теорий фактами. Большинство современных философов науки отвергают такой подход к проблеме оценки. Их заботят не вопросы оценки отдельных теорий, но вопросы выбора между разными теориями и их сравнения. Проверка сегодня понимается как многосторонний процесс со- поставлення альтернативных теорий. Более того, в ходе проверки ученые многократно, а не один раз делают выбор между теориями. Ученый может, например, вполне оправданно считать, что теория T лучше подтверждена, чем теория T^f, но зато теория T' предлагает более интересные исследовательские возможности. Однако, хотя большинство современных философов науки соглашаются, что теория оценки включает в себя много разных задач и что решать их нужно с точки зрения выбора из альтернативных вариантов, ученые расходятся во мнении относительно того, какие из этого нужно сделать выводы.

Согласно одному из подходов, авторство которого многие приписывают Томасу Куну, рациональность тех выборов, которые ученые делают, рассматривая несколько теорий, вообще сомнительна. В своей классической работе «Структура научных революций» Кун предложил взгляд на науку и философию науки, радикально отличный от ортодоксии логических эмпиристов, распространенной во время написания этой книги. Используя яркие примеры из истории науки, Кун подчеркивает жесткость тех ограничений, в рамках которых проводятся обычные научные исследования. Чтобы определить величину какой-либо константы или решить подробную теоретическую задачу, требуются ресурсы и энергия, которые ученые тратят крайне неохотно, если не уверены, что общая теоретическая система («парадигма»), в рамках которой они работают, более или менее верна. Без такой уверенности подробные эзотерические исследования никогда бы не были проведены. Хотя практикуемая подобным образом повседневная, возможно даже догматическая, «нормальная наука» и не имеет цели открывать новшества, она тем не менее, пишет Кун, открывает «аномалии»—задачи, которые нельзя решить в рамках конкретной нормальной научной традиции. Такие аномалии способны поколебать уверенность научного сообщества в верности принятой парадигмы и могут, если им сопутствует развитие альтернативной парадигмы, привести к научной революции.

Взгляды Куна на научную революцию особенно неоднозначны. Он утверждает, что разногласия между учеными во время научной революции могут быть столь глубоки, что сделать рациональный выбор просто невозможно^[22]. Из-за того, что ученые из разных лагерей имеют свои определенные взгляды на стандарты оценки теорий, а также на предмет изучения науки и научную практику, консенсуса они могут достичь только при помощи нерационального убеждения. Таким образом, согласно иррационалистской интерпретации теории Куна, парадигма, побеждающая в ходе научной революции, вовсе необязательно объективно оказывается «лучше» своей предшественницы.

Кун отрекся от столь экстремального толкования своих взглядов, а многие историки и большинство философов науки сочли подобные иррационалистские заключения необоснованными. Однако же они продолжают существовать в работах отдельных социологов науки, которым случалось отстаивать и более экстремальные точки зрения. Некоторые из таких авторов даже отрицают, что предмет исследования ученых вообще имеет какое-либо влияние на те взгляды, которые эти ученые отстаивают^[23].

Однако, отвергая очевидный иррационализм Куна, мы все равно отдаем должное тому вкладу, который он внес в современную философию науки. Он не только раскрыл глаза философам на сложности, связанные с личным отношением ученых к своим исследованиям, но и продемонстрировал им, что теории о науке, построенные без достаточного внимания к научной практике, с большой вероятностью будут ошибочными. Хотя немногие философы науки считают себя последователями Куна, в этом большинство из них с ним согласно. Несмотря на то что и Поппер, и многие логические позитивисты были подкованы в науке и испытывали живейший интерес к естественным наукам, особенно к физике, современные философы науки подходят к решению задач философии науки на менее абстрактном уровне, уделяя все большее внимание деталям научной практики. Как экономисты могут давать рекомендации фирме только в том случае, если они выяснили, что позволяет фирме процветать, так же и философы могут давать рекомендации ученым только в случае, если они выяснили, что именно способствует научному прогрессу. По моему же мнению, ни о фирмах, ни о науке вообще нельзя ничего узнать, если не изучить как следует фирмы и ученых.

Некоторым выдающимся философам науки удалось разработать такие способы оценки теорий, которые позволяют учесть всю сложность научной работы, не отрицая при этом рациональности науки. Многие из предложенных подходов заслуживают обсуждения, особенно труды современных байесианцев, хотя сейчас у нас и нет возможности все их обсудить.

Тем не менее нельзя умолчать о работе Имре Лакатоса «Методология программ научных исследований», которая оказала существенное влияние на экономическую методологию в 1970-е и 1980-е годы. Лакатос начинал свои исследования в области философии науки как последователь Поппера. Он критически относился ко многим отдельным мыслям Поппера, в частности к идее, что научная честность требует от ученого готовности немедленно отказаться от своей теории в случае очевидного ее неподтвер- ждения. Однако при этом Лакатос настаивал, что основная идея Поппера верна: если ученые будут стремиться вопреки реальности оправдывать свои теории, столкнувшись с очевидными сложностями, они никогда ничему не научатся на опыте. По мнению Лакатоса, философия науки должна заниматься не правилами оценки теорий, а правилами изменения и сравнения теорий. Вместо того чтобы спрашивать, достаточно ли хорошо теория T подтверждена фактическими данными, ученые должны интересоваться, является ли новая версия теории T усовершенствованием по сравнению со старой. Оценивая теорию, главное, что нужно понять,— это прогрессируют ли сторонники теории Т, работая над ней, так же быстро, как сторонники конкурирующих теорий.

По мнению Лакатоса, модификации теории способствуют ее усовершенствованию, если не производятся ad hoc. Изменения могут быть ad hoc в трех смыслах. Если изменения теории вообще не имеют новых проверяемых следствий, она является пустой и ненаучной. Изменения, не являющиеся в этом первом смысле ad hoc, считаются «теоретически прогрессивными». Если проверяемые следствия теоретически прогрессивного изменения не подтверждаются наблюдениями, такое изменение «эмпирически не прогрессивно», то есть является ad hoc во втором смысле. Лакатос считает, что длительный процесс изменения теории в целом является прогрессивным, если получаемые модификации неизменно оказываются теоретически прогрессивны и периодически бывают эмпирически прогрессивны. Когда ученые пересматривают свои теории в надежде их улучшить, вносимые ими изменения всегда должны иметь новые и проверяемые следствия; иногда эти проверяемые следствия должны подтверждаться экспериментами и наблюдениями. Кроме того, весь процесс многократного изменения теории должен быть последовательным. Экономисты не могут развивать свою науку, рассматривая не имеющие к ней отношения обобщения из области химии. Добавив к денежной теории обобщение, гласящее, что медь проводит электричество, мы получим новые проверяемые следствия, но подобное изменение будет ad hoc в третьем смысле.

Лакатос настаивает, что главную роль в науке играют научно-исследовательские программы. Эти программы состоят из серий связанных друг с другом теорий, у которых есть «твердое ядро». Это ядро согласно «негативной эвристике» должно сохраняться на протяжении всех изменений теорий, принадлежащих к исследовательской программе. Кроме того, исследовательская программа содержит «позитивную эвристику», которая направляет ученых в ходе изменений теории. Конкретные изменения в рамках исследовательской программы должны оцениваться согласно тому, насколько они теоретически и эмпирически прогрессивны, а также насколько они соответствуют позитивной эвристике исследовательской программы. Сравнивая конкурирующие исследовательские программы, нужно руководствоваться их общей прогрессивностью. Лакатос, в отличие от Куна, считает, что наука страдает, когда какая-то одна исследовательская программа начинает в ней доминировать.

Методология научно-исследовательских программ, предложенная Лакатосом, содержит несколько неоднозначных черт. Вызывает вопросы однобокое значение, придающееся прогрессу. Тот факт, что серия теорий Т, T' и Т" демонстрирует несомненный прогресс, ничего не говорит нам о том, насколько хорошо Т" соответствует практическим данным. Почему значение придается только «инновационным предсказаниям», тем новым следствиям, которые есть в теории T^ff по сравнению с теорией Т? Лакатос также чрезмерно упорен относительно существования специфического твердого ядра, которое определяет конкретную исследовательскую программу Предполагаемое «твердое ядро» любой исследовательской программы неизменно меняет свою формулировку и претерпевает разнообразные изменения.

Итак, обратившись к современной философии науки в поисках жестких правил для оценки теорий в свете практических данных, мы будем разочарованы. He-философов это может даже обескуражить и навести на скептические или релятивистские выводы. Но скептицизм и релятивизм — слабое утешение, когда ученому необходимо решить, как победить бедность, или придумать, как стране достичь экономического роста и не вызвать экологической катастрофы. И как показывает это короткое введение в предмет, философы серьезно продвинулись в оценке теорий, даже если их знания и нельзя упорядочить в виде подробных правил безо всяких исключений.

Единство науки

Изучая экономическую теорию, мы сталкиваемся не только со стандартными задачами из области философии науки. Мы также хотим знать, должны ли общественные науки, включая экономическую теорию, строиться по образцу естественных наук, например физики. Человеческие существа и их социальное взаимодействие как объект исследований отличаются от планет или белков. Должны ли цели и методы социальных теоретиков совпадать с целями и методами ученых-естественников?

Как я упоминал в начале этого введения, тех, кто сомневался, можно ли считать общественные науки «настоящими» науками, волновали в основном вопросы структуры или концепции теорий и объяснений в общественных науках, а также вопросы целей создания теорий об обществе. Философы утверждали, что помимо или вместо предсказания и объяснения—целей естественных наук— науки общественные должны давать людям понимание. Классическую дискуссию на эту тему можно найти в данном сборнике в эссе Макса Вебера; ее также касается в своей работе Фрэнк Найт^[24].

Вебер, как и многие другие, считает, что общественные науки должны обеспечивать обществу понимание явлений «изнутри». Такое понимание позволяет социальным теоретикам сопереживать акторам и считать происходящее «понятным». Вебер утверждает, что социальные теоретики неминуемо классифицируют общественные явления в терминах разнообразных культурно значимых категорий и что объяснения их должны даваться в этих же терминах, иначе они не смогут ответить на вопросы людей. Таким образом в общественные науки привносится обязательный элемент субъективности, которого в естественных науках можно избежать. Но при условии, что социальные теоретики объясняют общественные явления в этих значимых терминах, Вебер не возражает против причинного (дедуктивно-номологического) объяснения. Впрочем, и здесь общественные науки отличаются от естественных. Вебер полагает, что, как бы сильно теоретики ни были заинтересованы в закономерностях, люди хотят понимать конкретные события, отдельно взятые и во всех подробностях, вместо того чтобы, как в естественных науках, воспринимать отдельные явления как случай общей закономерности. Я считаю, что это отличие лишь смещает акцент объяснения и не требует поиска отдельного вида объяснений.

Некоторые современные философы, находясь под влиянием Вебера и прогрессирующей философии языка (особенно работ Витгенштейна), выступили с еще более радикальными заявлениями. Эти философы утверждают, что закономерности в поведении людей обусловлены не естественным законом, а правилами или ипсшишу- тами. «Понять» какое-либо человеческое действие значит открыть те правила, которыми руководствовались люди, совершая это действие. А понимание правил, по мнению Питера Уинча и прочих, это задача того же рода, что и понимание значений. Для выполнения этой задачи требуется толкование, а не эмпирическое построение теории и проверка. Уинч исключает возможность применения методов естественных наук при изучении человеческого поведения и институтов, и его взгляды вызвали шквал яростной критики^[25].

Свободная воля человека —еще одно явление, которое заставляет ученых усомниться в возможности существования общественной науки. Мы задумываемся —а что, если наличие свободной воли делает поведение человека от природы непредсказуемым и не подвластным никаким законам? Эта мысль соблазнительна, но ошибочна. Даже если поведение людей не подвержено детерминистским законам, в нем зачастую наблюдаются закономерности. Конечно, если Уинч и прочие правы, эти закономерности отличаются от законов природы, но они все же существуют. Мы не только можем предсказать поведение людей, которых хорошо знаем, но и зачастую знаем, как поведут себя люди незнакомые. Мы рискуем собственной жизнью, полагаясь на эту свою способность каждый раз, когда переходим дорогу перед машинами, остановившимися на красный сигнал светофора. Можно думать что угодно о свободной воле, но в человеческом поведении все равно наблюдается единообразие, которое социальные теоретики вполне оправданно могут попытаться определить.

Ошибочное предположение, что свободная воля человека делает невозможным существование общественных наук, также питает, как мне кажется, и прочие аргументы в пользу невозможности научного исследования общества. Ожидания и убеждения, в том числе вера в общественные теории, влияют на человеческое поведение, что позволяет ученым делать самоисполняющиеся и само- опровергающиеся утверждения о людях. Такая возможность предполагает, что в общественной науке возможны парадоксы. Однако связанные с этим сложности не столько принципиальны, сколько специфичны и ограниченны^[26]. Социальный теоретик вполне может учесть в своих расчетах реакцию людей, которые знают о той или иной теории.

Экономистам становится все очевидней, что для понимания поведения людей исключительно важны человеческие убеждения и ожидания, а не только та реальность, к которой эти убеждения и ожидания относятся. Люди могут, как отмечает Фрэнк Найт, ошибаться или неправильно что-то понимать. В первом приближении экономисты абстрагируются от связанных с этим сложностей. Они предполагают, что люди владеют совершенной информацией. Предполагая, что люди верят в факты, какими бы они ни были, экономисты могут не заботиться о том, во что люди верят на самом деле.

Однако как только экономисты выходят за пределы этого первого приближения, они сталкиваются со сложностями, которым нет аналога в естественных науках. Дело в том, что утверждения, говорящие об убеждениях (и желаниях), являются, выражаясь философским языком, «интенциональными»^[27]. Они следуют своей собственной логике. Из неинтенционального утверждения, такого как «Соединенные Штаты вторглись в Ирак в 2003 году», и второй предпосылки «вторжение в Ирак в 2003 году было большой ошибкой» можно сделать вывод «в 2003 году Соединенные Штаты совершили большую ошибку». Но из этой же второй предпосылки и интенционалъпого утверждения «президент Буш хотел, чтобы Соединенные Штаты вторглись в Ирак в 2003 году», мы не можем сделать вывод о том, что «президент Буш хотел, чтобы Соединенные Штаты совершили большую ошибку». Логика убеждения, желания или любого другого интенционального термина всегда так или иначе «субъективна». Эти особенности логики и вытекающая из них необходимость «субъективно» подходить к ожиданиям отличают экономическую теорию от естественных наук (за возможным исключением узкого раздела биологии). Однако значимость этих отличительных особенностей остается неясной. Экономисты австрийской школы (в настоящем сборнике они представлены Джеймсом Бьюкененом и Виктором Ванбергом) утверждают, что они имеют огромное значение.

Наконец, последняя особенность общественных наук заключается в той роли, которую они играют в управлении поведением людей. Согласно одному из существующих мнений, экономическая теория служит экономической политике тем же, чем естественные науки служат для практической деятельности — она помогает политикам выбирать нужные средства для достижения своих целей. Подобная практическая роль научного знания представляется достаточно беспроблемной. Акторы имеют некую цель, которой они хотят достичь, а ученый предоставляет им необходимое «ноу-хау». Согласно этому мнению экономическая теория важна для политики только как источник описательной, свободной от оценочных суждений информации. Она имеет такое большое значение просто потому, что предоставляемая ей информация так актуальна. Подобное мнение о влиянии экономической теории на политику звучит во многих эссе, вошедших в эту антологию.

Однако многие ученые с этим мнением не согласны. Они утверждают, что между экономической теорией, политикой и ценностями существует куда более сложная связь. Запросы и интересы политиков или частных предпринимателей влияют на то, какими вопросами задаются социальные теоретики, а также на то, какой круг решений они рассматривают. Это влияние может быть совсем простым: в конце концов, экономисты тоже люди, их соблазняют деньги и престиж. Влияние может быть и более тонким, таким, например, как стремление избегать тех научных методов или выводов, которые традиционно считаются в обществе «неразумными» или «безответственными». Действительно, нельзя отрицать, что идеология оказала влияние на многих социальных ученых. Однако глубина этого идеологического и оценочного влияния требует трезвого анализа. То, что враждебно настроенный критик примет за идеологию, может на деле оказаться трудом безукоризненной интеллектуальной чистоты.

Существуют и другие, более благовидные случаи взаимосвязи между экономической наукой и установками ученых. Из-за того, что политики редко обращаются к экономистам с четко сформулированными целями, экономисты могут играть существенную роль в определении целей. В самом деле, как утверждали философы вроде Джона Дьюи, разграничение целей и средств, которое порой бывает столь оправданным и необходимым, в данном случае может оказаться ошибочным. Крупнейшие экономисты последних двух веков были также и социальными философами, нашедшими в экономической теории вдохновение для своих общественных идей. Некоторые ученые утверждают, что нормативная экономическая теория, или экономическая теория благосостояния, которой посвящен раздел III настоящей антологии, является на самом деле частью «позитивной» экономической науки, исследующей способы достижения поставленных целей. Однако большинство экономистов согласны, что ее движущей силой являются морально-этические убеждения. Майкл С. Макферсон и я исследуем философские основания нормативной экономической теории в главе 13.

Немного познакомив читателя с открытиями философии науки и показав ему как многое еще предстоит открыть, это введение рискует разочаровать читателей, рассчитывавших получить исчерпывающую информацию о предмете. Но сознавая, как много еще предстоит сделать, читатель должен отдать должное и тому, как много уже было сделано. У логического позитивизма сегодня так немного последователей, но это объясняется лишь тем, что позитивисты были так преданны ясности и точности, так интеллектуально честны и отважны, что сумели обнаружить недостатки в своей собственной теории и в конечном итоге опровергли ее. Сменившие их несколько утрированные социологические взгляды и философия науки, сильнее ориентированная на исторические и эмпирические факты, несомненно, имеют много недостатков, но корни их лежат в знании, собранном позитивистами. То же самое можно сказать и об основополагающем труде Поппера.

Эти слова не слишком утешительно прозвучат для гражданина, политика, экономиста или социолога, который хочет знать, является ли экономическая теория наукой, можно ли полагаться на отдельные экономические теории для решения практических или теоретических задач, либо как лучше всего внести вклад в экономическую теорию или иную общественную науку. Но им ничего не остается, кроме как использовать те знания, которыми мы располагаем. Философия науки предлагает нам множество идей, и те, кто недостаточно серьезно к ней относится, обречены на повторение ее прошлых ошибок. На основании этих знаний и собственного опыта экономисты и представители других социальных наук разрабатывают весьма полезные практические рекомендации. Однако единой и достаточно обоснованной философской системы для решения всех тех реальных сложностей, с которыми сталкиваются экономисты, политики и граждане, не существует.