Цивилизационные особенности развития России в XVIII веке

Сложность и неоднозначность петровской эпохи всегда вы­зывали интерес к деятельности Петра I, основной вопрос, во­круг которого сосредоточиваются споры ученых, — в какой степени эпоха реформ означала разрыв с национальными тра­дициями, усвоение чуждых, западных образцов.

ра раскололи общество и привели к образованию двух различ­ных укладов — «почва» и «цивилизация» — по терминологии В. О. Ключевского. «Почва» — это уклад, основные черты кото­рого сложились в условиях Московского царства. С ним была связана основная масса населения. Здесь господствовал коллек­тивизм, уравнительный принцип социальной справедливости, антисобственнические настроения. «Почва» развивала богатей­шие традиции народной культуры, культивировала свои системы обрядов, обеспечивавших непрерывность и жизнедеятельность традиций. «Цивилизация» — это уклад западного типа. Его вы­ражала профессиональная интеллигенция и предприниматели, связанные с промышленным производством. А между «почвой» и «цивилизацией» была пропасть, это отразилось даже в лингви­стическом разрыве: «почва» говорила на русском языке, «циви­лизация» — на французском и не только.

Светские реформы Петра I, искоренявшие в тотальной вестер­низации старую добрую самобытную народную Русь, усиливали в обществе культурные диспропорции. Для утверждения новых порядков требуются долговременность, постепенность, всеохват- ность. Петр же «ограничил свое преобразование дворянством. Дотоле, от сохи до престола, россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками... со времен петровых высшие степени отделились от низких, и русский земледелец, мещанин, купец, увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского на­родного единодушия государственных состояний»^[232].

К.Д. Кавелин о периоде «послепетровской России» писал как о сложном, противоречивом переплетении духовного мира с ре­альностью: «Естественный, нормальный ход жизни был нарушен: мысль то опережала ее, то отставала; действительные потребности то оставались без внимания, потому что не подходили под идеал, то удовлетворялись не так, как бы следовало, потому что на них смотрели не прямо, а сквозь предвзятую мысль. Появилось мно­жество неестественных сочетаний, причудливых комбинаций в мысли и в самих фактах; создалась искусственная действитель­ность, которая, в свою очередь, вызывала искусственную мысль. Мало-помалу призраки перемешались с действительностью, ил­люзии с трезвой мыслью. Возник посреди действительной жизни мир фантазии и миражей, и различить их между собой не было сил. Смесь их опутывала человека и не выпускала из своего закол­дованного круга. Заманчивая и обольстительная ткань, в которой ложь вплеталась в правду, истина и вымысел ослепляли умствен-

ное зрение, лишали его даже способности замечать между ними разницу»^[233]. Практически в рамках одной страны сосуществовали и два общества, обладавшие разными ценностями, идеями, тяго­тевшие к различным путям развития. Расколотость России, про­тивостояние двух культур — важнейший фактор, определивший развитие России в XVIII — XIX вв. А в это время на Западе под влиянием идей протестантизма, а именно идей Лютера о спасе­нии человека только верой, подаваемой Богом по его усмотре­нию, и Кальвина о безусловном предопределении как предвеч­ном избрании Богом одних ко спасению, других к погибели, воз­никли доктрины экономического либерализма, наиболее зрелым продуктом которых стала классическая политэкономия А. Смита и Д. Рикардо. Именно на основе протестантской этики форми­ровался, по М. Веберу, «дух капитализма», протестантская эти­ка стала основой нового капиталистического строя, возникшего в Европе в XVI — XVIII вв., для которого характерны рациональ­ность, продуманный расчет, получение прибыли, честное ведение бизнеса, высокий профессионализм, а во главе всех этих этиче­ских ценностей и норм стоял труд.

В России же доминировали натуральное хозяйство и натураль­ный строй, характеризовавшиеся слабым развитием промышлен­ности и низкой доходностью земледелия. Наряду с отсутствием капитала в стране, обусловившим низкий уровень развития про­изводительных сил, на крестьянскую систему, крестьянский быт огромное влияние имели еще крепостное право и православно­религиозное мировоззрение. Не только русские, но и иностран­цы, посещавшие Россию в XVIII — XIX вв., приходили к выводу, что русский крестьянин — плохой земледелец ввиду его полно­го равнодушия к деньгам. «Крестьянин наш неприхотлив, и по­тому, когда у него родится достаточно хлеба на его годовое про­довольствие, подать и несколько в запас, он ни за что не при­мется за работу»^[234]. Русский крестьянин добывал деньги только Для государства и для помещика, а не для себя. Немецкий ба­рон А. Ганкстгаузен писал в 1870 г.: «Русский человек легко дает, легко берет. Нигде собственность не находится в таком шатком положении и не подлежит таким частым колебаниям как в Рос­сии... Простой русский человек не имеет большого пристрастия К собственности, он равнодушно теряет то, что только что нажил,

в надежде нажиться завтра опять»^[235]. Все это во многом объясня­ет, почему русский крестьянин, особенно в Центральной России, плохо относился к денежному оброку, предпочитая в качестве по­винной барщину. По мнению известного экономиста и философа Б. П. Струве, это было связано с исторической неподготовленно­стью русского крестьянина-земледельца к товарному производ­ству, а значит, к рынку в целом, а также с неразвитым институтом частной собственности, в отличие от Запада, где собственность имела самостоятельное значение и развила такие качества лично­сти, как хозяйственный индивидуализм, экономический рацио­нализм, расчет и инициативу.

Екатерина II (1729—1796 с 1762 г. императрица России) про­должила традицию европеизации России. В своем программ­ном документе — «Наказе» — Екатерина сформулировала свою социально-политическую программу: она исходила прежде всего из утверждения, что: а) «Россия есть Европейская держава».

в чем опасаться может, что другой у него отымет”»’. Однако этот общий принцип вступает в непримиримое противоречие с ее от­ношением к крепостному праву, так как императрица исходила из признания безусловной собственности помещиков на землю и крепостных крестьян (позже, в 1785 г., это положение было за­креплено «Жалованной грамотой дворянству»). Просвещенная монархия лишь взывала к милосердию последних по отношению к своим рабам, однако надежды императрицы на благоразумие помещиков по отношению к крестьянам и призывы что-то сде­лать для рабов тонули в практике раздачи ею заселенных земель в собственность тем же помещикам за особые услуги трону.

В. И. Семевский, видный специалист по крестьянскому вопро­су писал, что «в царствование Екатерины было сделано гораздо более для усиления и даже для распространения крепостного пра­ва, чем для его ограничения . Но в одном отношении следует признать ее большую заслугу: она первая с высоты престола бро­сила в общество идею, что крепостной — такой же человек, как и его господин, что он так же имеет право на разумное существо­вание, и тем навсегда вписала свое имя в историю крестьянского вопроса в России»^{[236] [237].}

Вслед за философами-просветителями Запада она мечтала создать «новую породу людей», средства для чего в «Духовном регламенте» указал еще Феофан Прокопович, развивший тео­рию просвещенного абсолютизма. Избранный Екатериной для создания цельной национальной теории князь Михаил Щерба­тов (1733 — 1790) не смог этого осуществить, поскольку, по сло­вам П.Н. Милюкова, «слишком проникнут был непригодными для этой теории и противоречившими ей рационалистически­ми взглядами». Щербатов первоначально разделял теорию мо­нархии, ограниченной законом. Находясь в оппозиции, он все больше подчеркивает приверженность к традиционной вере в противоположность распространенному в тот период в Рос­сии вольтерьянству, выражая недовольство льготами, данными Екатериной дворянству, которые Щербатову кажутся недоста­точными и оскорбительными, а само название работы «О по­вреждении нравов в России» говорит о том, что он озабочен «повреждением нравов» и ядовито констатирует полное фиаско просвещенного абсолютизма, одновременно развивая концеп­цию национализма, основные идеи которого таковы: религия

193

падает вместе с предрассудками, нравственность — вместе с ре­лигией и, следовательно, просвещение портит нравы. Эти же идеи развиваются им в «Истории Российской от древнейших времен». Исходный пункт — идеализация допетровской старины в смысле цельности и чистоты нравов. Результат исторического процесса — упадок веры и нравов, безверие и разврат. Причину этого князь Щербатов видел во вторжении иноземной внешней культуры — роскоши и изнеженности. И Щербатов требует для России не только умственного прогресса, но и «нравственного просвещения», но при этом он высказывает недоверие к церкви и опирается на доктрину естественного права.

Необходимо отметить, что в период XVHI—XIX вв. Россия складывалась как цивилизационно неоднородное общество, в Россию приезжали французские, итальянские, английские ученые, художники, артисты, в массовом масштабе поощрялось переселение немцев. Завоеванные территории включались как составные части в единое государство. К началу XX века в Рос­сии жили около 165 народов, относящихся к различным типам цивилизации. Национальное самосознание складывалось в от­крытом контакте с другими народами. Будучи рядом с другими народами, русские впитали все лучшее, что было в многонаци­ональной культуре, в этом один из секретов богатства русской культуры. На первое место выступила идея служения Отечеству, в различных модификациях просуществовавшая почти до кон­ца XX века. Этой эпохе соответствовала и определенная матери­альная и хозяйственная культура. В России до конца XIX века со­хранились патриархальный тип хозяйства, патриархальный быт, который Н.А. Добролюбов назвал «темным царством», а важ­нейшими и пока еще не разрешенными его проблемами были проблема крепостничества, его сущности, его ограниченности, а также проблема человека. Эти проблемы нашли отражение в либерально-демократической мысли России XVIII — XIX вв.

Следуя идеям Просвещения, А. Н. Радищев смело вводит в новую культуру гуманистические ценности, веру в челове­ческий разум, закон как гарант общественного порядка, идеи свободы и самоценности человеческой личности. Именно Ра­дищев особенно остро почувствовал и выделил одну из главных проблем Просвещения, характерную и для Европы, и для Рос­сии, — проблему человека. Если на Западе она звучала как про­блема «естественного» человека, то для А. Н. Радищева это была проблема гармонизации человека с его природными отношени­ями, со всеми элементами среды и обстоятельствами жизни. Для Радищева главное обстоятельство существования человека — его

194

личная свобода. При этом Радищев лишен идиллических пред­ставлений о «просвещенном» монархе, он не был сторонником ни «народного» царя, ни крестьянского бунта, он полагал, что свободу может принести революция разумных людей. «... Ско­ро бы из их среды исторгнулися великие мужи... но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишены»^[238].

Два великих государя XVIII века в России были полной про­тивоположностью: насколько Петру важно было, чтобы слово и дело не расходились, настолько «просвещенная» государы­ня придавала главное значение слову, причем дело могло даже противостоять ему. Переписка с Вольтером, где затрагивались темы образования и просвещения, предложение издать знаме­нитую «Энциклопедию» в России, благодушные утверждения о том, что «...в 60 лет все расколы исчезнут, коль скоро заве­дутся и утвердятся школы, то невежество истребится само со­бой; тут насилия не надобно»^[239], никак не вязались с усилением гнета крепостных и жестоко подавляемыми восстаниями кре­стьян. Создание системы школ и народных училищ шло так же насильно, как и введение посадки картофеля, вызвавшее «кар­тофельные бунты».

В духе идей Просвещения Радищев исходил из теории естественного права, видя в ней обоснование права человека на жизнь, свободу, собственность, социальной гарантией этих прав он, вслед за Ж.-Ж. Руссо, считал общественный договор при признании безусловного суверенитета народа.

Так, А. Н. Радищев (1749—1802) в книге «Путешествие из Пе­тербурга в Москву» отмечал, что основной формой производства в России является земледелие. Из него возникают общественное разделение труда, промышленность, торговля, частная собствен­ность, которая породила неравенство людей и угнетение чело­века человеком. Радищев отрицал феодальную собственность и крепостнический строй, доказывал вред крепостничества и для крестьян, и для государства. Он считал, что крестьян, не имею­щих собственности, ни земли, ни продуктов своего труда можно заставить работать только путем насилия, а под принуждением крестьяне работают «оплошно, лениво, косо и криво». Отсюда низкая производительность труда и низкие урожаи. Радищев приходил к выводу, что крепостничество должно быть уничто­жено путем изъятия земли у помещиков и передачи ее крестья­нам. В обществе будущего, полагал он, должна господствовать

собственность мелкого производителя, и, что очень важно, про­дукты труда должны принадлежать ему.

Социально-политический проект Радищева неразрывно связан с крестьянским вопросом. В главе «Хотилов. Проект в будущем» Радищев в духе уравнительного демократизма рисует утопическую картину общества «всеобщего благоденствия», в котором равно­весие властей и имущественное равенство истребят все граж­данские несогласия. Неявно полемизируя с благими упования­ми Екатерины на то, что в результате реализации просвещенных идей ее «Наказа» ни один народ не будет «больше процветающ на земле, чем российский», Радищев задает вопросы: «Может ли государство, где две трети граждан лишены гражданского звания, и частию в законе мертвы, называться блаженным? Можно ли назвать блаженным гражданское положение крестьянина в Рос­сии? Один ненасытен кровей скажет, что он блажен, ибо не имеет понятия о лучшем состоянии»’.

Выдвигая требование освобождения крестьян, Радищев исхо­дил из реального положения дел, соглашался на постепенность этого процесса, настаивая, однако, на том, чтобы освобождение непременно было с землей, основывая это требование на том, что именно крестьяне, а не помещики своим трудом всех кормят и платят подати государству. Рабство, считал Радищев, наносит нравственный урон народу в целом: с одной стороны, оно по­рождает надменность и властолюбие, с другой — робость и по­корность судьбе. Рабство приносит вреда больше, чем нашествие врага, ибо последнее «опустошает случайно и мгновенно», тогда как первое «губит долговременно и всегда», мало того, оно чре­вато опасностью взрыва справедливого народного возмущения. Радищев, однако, подобно Пушкину, видел в народном восста­нии бунт, хотя и справедливый по своим истокам, но «кровавый и ужасный» по своим последствиям, и предупреждал о нем со­временников.

А. Н. Радищев развивает еще одну важную идею Руссо о на­родном суверенитете, согласно которой суверенитет принадлежит народу как таковому и именно народ вручает власть правитель­ству; неважно, будет ли это республиканская форма правления или монархическая, важно, что власть, в лице ли республикан­ского правительства или монарха, остается слугой общества.