Раскол и его роль в становлении капитализма. Русское предпринимательство — важный этап хозяйственной культуры

Выше мы упомянули о таком важном феномене в русской исто­рии, как раскол. Начало раскола в Русской православной церк­ви пришлось на тот же XVII век, что и английская промышлен­ная революция с ее предшествующей реформой церкви.

Еще при жизни Ивана Грозного реформы, а затем опричнина, не ведающая устали и сострадания, вызвали разделение и верх­них слоев, и народа по политическим взглядам. После смерти царя все разногласия сошлись как в фокусе в Смуте, захлестнув­шей российское общество. Зачинщиками Смуты были бояре, раз­делившиеся в борьбе за власть на различные группировки и пу­скавшие в ход все мыслимые и немыслимые приемы. С усилени­ем московских князей и возникновением царской власти бояре все больше теряли свое влияние и значение в государстве и свою независимость. На протяжении предыдущего периода они не вы­сказывали прямо своих претензий к государю, но со времен Ива­на Грозного противостояние русской государственности и бояр­ства стало приобретать все более угрожающий характер. Длитель­ные столкновения привели наконец к избранию Бориса Годунова на царствование, не принесшее обществу желанного покоя.

Противоречия в душе русского народа того времени гениаль­но выразил А. С. Пушкин в заключительной сцене «Бориса Го­дунова», где народ, возненавидевший «преступного царя Бори­са», «в ужасе молчит» перед злодеяниями самозванца, а в ответ на обращение боярина: «...Почто же вы молчите, кричите: “Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» — народ безмолвствует”»^[211]. Очень скоро такое «безмолвие» обернулось тяжким трагическим испытанием для народа, трагедией Смутного времени. Смутное время не ограничивается политическими битвами и противо­стояниями, оно также связано с расколом Церкви.

Церкви, на пороки служителей Господа: «Ведомо нам учинилось, что в Павлове монастыре многое нестроение, пьянство и само­вольство, в монастыре держат питье пьяное и табак, близ мона­стыря поделали харчевни и бани, брагу продают; старцы в бани и харчевни и в волости к крестьянам по пирам и по братчинам к пиву ходят беспрестанно, бражничают и бесчинствуют, и вся­кое нестроение чинится...»’.

П.Н. Милюков (1859-1943), анализируя причины раскола, отмечал, что к концу XV века религиозные правила закрепились в сознании большинства не слишком грамотных людей как не­преложные законы, касающиеся и обрядовой стороны, и текстов молебнов, и образа жизни. Переписываемые церковные книги стали к этому времени несколько отличаться от греческих ис­точников, как и обряды, завезенные из Византии. Летописи от­разили новое отношение к этим различиям следующим образом. «Греки отступили от чистого православия, русские сохранили его от отцов нерушимо. Естественно, что при разнице церковных форм и обрядов — все предпочтение должно принадлежать на­циональным русским формам. Они должны считаться истинно православными»^{[212] [213]. Когда на Руси возникло книгопечатание и ста­ли издаваться церковные книги (первой из них была книга «Апо­стол» в 1564 г.), появилась возможность сличить тексты и увидеть расхождения с греческим оригиналом. Но ревнители старины не собирались менять вековые традиции.}

В XVII веке в России проведена была церковная реформа, в которой была заинтересована центральная власть и феодалы, не одобрявшие увеличение земельных владений церкви. К этому вела и потребность унификации церквей, их богословской систе­мы и обрядовой практики в России и на Украине в связи с вос­соединением. Эту реформу с согласия царя Алексея Михайловича (1629-1676) провел патриарх Никон (1605-1681): в церковной службе появляется проповедь, доселе нестройное пение («в одно время в церквах пели и читали в два, три и несколько голосов, так что ничего нельзя было разобрать»)^[214] было заменено на едино­гласное, выверяются с греческими тексты церковных книг, дву­перстие при крещении сменилось троеперстием, эти все новше­ства вызвали большое возмущение среди верующих.

Идеология раскола включала сложный спектр идей и требо­ваний: от проповеди национальной замкнутости и враждебного отношения к светскому знанию до отрицания крепостного строя с присущим ему закабалением личности и посягательством го­сударства на духовный мир человека и борьбу за демократиза­цию Церкви, а сам раскол вовлек в свое движение всех, кто был сколько-нибудь недоволен существующими порядками и новше­ствами: служителей церкви, которых не устраивало усиление вла­сти энергичного, но жестокого и претендующего на единовластие патриарха Никона, присвоившего себе титул «великого государя» (имея в виду религиозное, духовное господство), бояр, тяготив­шихся зависимостью от самодержца, стрельцов, на смену которым шли воинские организации западного типа, крестьян, городской и посадский люд. В итоге возникло два лагеря: с одной стороны, патриарх Никон, властный, упрямый, претендующий на особое, церковное самодержавие, с другой — старообрядцы, не менее уверенные в своей правоте, страстные, одержимые, такие, как протопоп Аввакум (1620 или 1621—1682) и боярыня Морозова.

В письме к царю Алексею Михайловичу протопоп Аввакум обращается со словами: «Вздохни-ка по-старому... Ты ведь, Ми­хайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не унижай его ни в церкви, ни в дому, ни в простой речи... Любит нас Бог не меньше греков... Чего ж нам еще хочется лучше то­го? Разве языка ангельского? Да нет, ныне не дадут — до общего воскресения»^[215].

По своим результатам раскол послужил тем же силам и явля­ется основой тех процессов, что и Реформация с последующими буржуазными революциями на Западе. Раскол расчистил путь для продвижения капитализма в России. На сходство старообрядче­ства с протестантизмом обратил внимание В.С. Соловьев в ста­тье «О расколе в русском народе и обществе»: «Наш народный раскол, хотя вначале выступает в защиту божественных и неиз­менных форм церкви против всяких человеческих нововведений, но, подменивая истинный признак божественности — кафолич- ность — другим внешним, условным и неопределенным призна­ком старины или отеческого предания, раскол постепенно уда­ляется от божественного содержания церкви, растворяя широкие врата всякому человеческому произволу и личному мудрованию»^[216].

И сектантство, выросшее на основе раскола, и масонство не являлись отечественным изобретением. Но на волне рас­кола и последовавшей церковной реформы Петра I эта инозем­ная прививка дала свои плоды, иссушая Церковь, положившую столько сил на порой вовсе безрезультатную и непрерывную борьбу. Однако непостижимым образом все три направления церковного раскола — старообрядчество, сектантство и ма­сонство — независимо от их религиозных догматов и обрядов сливались в своих мирских делах в один поток. Как и в Евро­пе секты стали питательной средой для новой формации пред­принимателей, так и третье сословие в России, развивавшее капиталистическое производство, тысячами нитей было связа­но со старообрядческими общинами. Большой знаток истории старообрядчества А. Мельников-Печерский^[217] исследовал взаимо­отношения раскольников с Петром, который использовал их хо­зяйственный дух: Петр I, борясь с раскольниками, мешавшими завершить реформирование общественной жизни на европей­ский лад, люто преследуя их за приверженность старине, в то же время осыпал благодеяниями, если замечал, что их гражданская деятельность для него полезна. Он предоставил важные льготы поморским и выгорецким раскольникам, основавшим в Олонец­кой губернии горные заводы, да еще отыскавшим неизвестные ранее в России золотые рудники. «При Екатерине, — пишет Мельников-Печерский, — возникла наша торговля, наша про­мышленность, наша ремесленность, но напрасно думают некото­рые, что это было последствием непривившихся в русской жизни городового положения 1786 г. и пресловутых немецких цехов, це­ликом пересаженных на русскую почву и до сих пор не пустив­ших ни одного живого отпрыска. Скорее прекращение пресле­дований раскольников имело важную долю влияния на развитие русской торговли, фабричной и ремесленной деятельности, чем эти цехи, которые, может быть, хороши для Риги с ее средне­вековыми понятиями, но отнюдь не для какой-нибудь Калуги, а тем менее Арзамаса и Кунгура»^[218]. В результате подобных мер ко­личество промышленных предприятий, не считая ремесленных мастерских в течение XVIИ века выросло в 10—12 раз. Ясно, что все льготы предоставлялись не вообще раскольникам, а тем, кто

обладал определенными качествами хозяина-предпринимателя и уже испробовал себя в этом деле. Так рождалась и крепла особая группа, секта российского купечества — купцы-старообрядцы.

Промышленное производство Нового времени, создаваемое на основе капиталистического машинного производства, зачи­налось, как правило, уже не купцами-старообрядцами. Почти все крупные промышленники, начавшие свое дело после «грозы 12-го года», вышли из крестьян, в то же время многие из них так или иначе были вынуждены обратиться за первоначальным ка­питалом к купцам-старообрядцам. Так, вышедший из крестьян- старообрядцев Гучков первый получил от купцов — попечите­лей Преображенского кладбища, бывшего фактически центром старообрядчества и беспоповства России, на хранение сундук с 12 млн рублей.

Основатель династии Рябушинских, Михаил Яковлевич (1786 г.р.), также происходил из семьи крестьян Калужской губер­нии. Рябушинский-старший оставил своим наследникам в 1858 г. 2 млн рублей. Сын его, Павел Михайлович, также был удачлив в делах и устойчив в вопросах веры, но лишь второй брак принес ему не только наследника, но и большое приданое, как в виде ка­питалов, так и в форме деловых связей^[219].

Строгая замкнутость старообрядческих общин не могла не на­ложить своеобразный отпечаток на облик и поведение, связанных с ними предпринимателей. В быту придерживались «своих», бра­ки, как правило, заключались между единоверцами. В деле «сво­их» продвигали и поддерживали, во главе «деловой секты» тоже стоял «свой», на «своих» опирались и в сделках и продвижении проектов в правительстве. С государством же и с церковью ве­ли тайную и явную войну, объединяясь для ее ведения с другими раскольничьими силами. Царское правительство волей-неволей считалось с миллионерами, откупщиками и фабрикантами из ста­рообрядцев, заключавшими уже ближе к нашему времени союз с миллионерами из евреев, союз, который облегчал получение кредитов. И у тех, и у других были в беспрекословном подчине­нии армии единоверцев, спаянных родственными связями, рели­гиозными догматами — обрядами и одинаковыми целями.

Однако претензии на мессианство, индивидуализм, безоглядная погоня за наживой не отличались в России той определенностью, какая была свойственна западному капитализму, и прежде всего потому, что большинство предпринимателей были плоть от пло­ти своего народа. «Морозовы, Корзинкины, Рябушинские, Бах-

рушины и многие другие имели свои корни в деревне; они сами или их деды и прадеды пришли из деревень с котомками и в лап­тях, потом стали миллионерами, но в нравственном развитии, в привычках, в быту они оставались неизменными, только сто­личная жизнь отшлифовала их внешне»^[220], — так писал мемуарист И. Белоусов о предпринимателях второй половины XIX века.

Другой причиной, обусловившей отличия формировавшегося предпринимательского этоса в России от протестантского Запа­да, явилось то, что само старообрядчество как религиозное сек­тантство было все-таки не вновь родившееся учение какой-либо одной новоявленной харизматической личности, а нечто остав­шееся в народе от прошлых времен, своего рода коллективное суеверие, принадлежащее народу исстари и в общем не сильно отличавшееся от новых церковных форм. Притом присущая рус­ским людям веротерпимость помогала преодолевать отчуждение между людьми.

В течение XVIII века в России выросло количество промышлен­ных предприятий, класс купечества (купцы-старообрядцы) и тор­говый оборот и в целом класс предпринимателей. Но, в отличие от Запада, русские предприниматели, вышедшие из крестьянства, были христианами по своему воспитанию и традициям. Крупный московский купец П. Вишняков писал о своей семье, что основы ее мировоззрения и морали покоились на религиозных началах, а религиозность всегда отождествлялась с державностью. Рели­гиозным считался только тот, кто был богомольцем, ходил часто в церковь^[221]. Категорическим императивом русского купечества по­этому не мог быть догмат о богоизбранности, оно было проник­нуто христианским миросознанием во всей его полноте и, может быть, как ни один другой класс России того времени, ощущало эту связь с православием и свято выполняло заповеди Христа.

Н. И. Костомаров, анализируя историю русского раскола, от­мечает, что православие подействовало на русского человека не в качестве учения, а в качестве обычая... «громада русских лю­дей мало интересовались знать, чему она верит».

Раскол же внес существенные изменения: он не только «рас­шевелил спавший мозг русского человека» и сосредоточил духов­ную жизнь на религиозных думах, но и проповедовал аскетизм, Удалявший от забав, праздности и житейской пустоты, и при та­кой проповеди «раскольник был трудолюбив, деятелен, смыш-

лен и предприимчив в мирских делах»^[222]. Примером «выхода аске­зы на житейское торжище» (М. Вебер) является история одного из первых центров старообрядчества Выговской общины в По­морье. Ее основатель, прозванный «вторым Златоустом», высоко­начитанный проповедник аскетизма Андрей Денисов (1674—1730) не только приучил братию к дисциплинированному «трудодела- нию», но и, столкнувшись с постоянным недородом на скудной пашне, нашел «верное средство самопомощи» в торговых обо­ротах. Начав «промышлять хлеб и деньги», выговцы затем стали в широких размерах торговать сукном, рыбой, пушниной, завели свои суда... свои пристани на реках и озерах, свои постоялые дво­ры и своих людей, «держаша для торгу и приезду всех»^[223].

Обольщавшийся стариною раскольник стал на самом деле но­вым, чуждым старой Руси явлением. Отказавшись от мысли, что следует верить так, как приказано сверху, раскол поколебал гладь познавательной пассивности православия и стимулировал, подоб­но Реформации, хотя и не в таких масштабах, интеллектуальную пытливость. В противоположность закосневшему в невежестве православному простолюдину, да и духовенству в целом, расколь­ник, уподобляясь Лютерову «всесвященству» и идеалу «миряни­на с книгой», читал и пытался создать себе учение, хотел верить, исследовать, любил спорить. Выговские старообрядцы любили повторять слова Златоуста: «Сами себе священницы бывайте»^[224]. Как и для протестанта, так и для раскольника церковная книж­ность была умственной гимнастикой, школой принятия ре­шений на основе личных суждений, необходимой для успеха в торгово-промышленной сфере. Личность старообрядца не рас­творялась в общине, а максимально стимулировалась ею как на духовную, так и на хозяйственную активность, от которой за­висело не только процветание, но часто и сама возможность су­ществования этого «церковно-гражданского учреждения». В Рос­сии появляется богатое и разветвленное торгово-промышленное предпринимательство (династии Рябушинских, Солдатенковых, Морозовых, Ковылиных), прославившееся строгим и честным ведением дела, крепкой дисциплиной, широкой благотворитель­ностью и меценатством и оказавшееся в начале XX века владель­цем и вершителем судеб многих наиболее современных и техно-

логичных отраслей русской промышленности. «Предохранитель­ным клапаном нашей исторической неурядицы» назвал окраины России Д. Н. Мамин-Сибиряк, один из видных бытописателей российского капитализма^[225]. Особое место среди этих исконно притягивавших вольнолюбивых людей «окраин» занимала Си­бирь, а в ее колонизации выдающаяся роль принадлежала рас­кольникам, бежавшим от поборов и притеснений в необжитые леса и создавшим в таежной глуши зажиточные самоуправляемые поселения с развитым земледелием и торговлей^[226]. Старообрядцы искали свою мечту — заветное Беловодье, Опоньское царство, страну, где нет ни гонений за веру, ни податей и повинностей. Русский народ в Сибири впервые почувствовал себя свободным и этой свободой воспользовался в самых широких размерах. В те­чение столетий постепенно образовалось способное и энергичное население из среды того русского крестьянства, которое уклоня­лось от крепостнического и чиновничьего гнета и бежало в Си­бирь, чтобы там основать новую родину по древнерусскому обы­чаю. Приспособливаясь к азиатским природным и культурным обстоятельствам, славянин-раскольник преобразился в сибиряка, подобно тому, как англичанин преобразился в янки; он развил в себе «способности Робинзона», приобрел предприимчивость, решимость, находчивость, «он человек самопомощи и, несмо­тря на явное добродушие и гостеприимство, индивидуалистичен и практичен»^[227]. В целом можно сказать, что русский раскол, его принципы жизни в «миру» во многом аналогичны протестан­тизму, но его цивилизационная энергия противоречила принци­пам абсолютизма Петра I, и не только. В своих ностальгических воспоминаниях «Купечество московское» Рябушинский увидит и поймет, что, будучи плоть от плоти крестьянства, русское пред­принимательство унаследовало и его православно-христианский дух. Он напишет о том, что для движения наверх потомкам от­цов — основателей видных купеческих фамилий, вышедших из крестьян, нужна была наличность двух последовательных та­лантливых поколений (отца и сыновей) и, конечно, Божье благо­словение. Отцы же наши говорили: «Аще не Господь созиждает дом, всуе трудишася зиждущий»^[228], т. е. если не Господь дом сози­дает, то зря трудится созидающий. На первый взгляд эта заповедь

мало, чем отличается от ветхозаветной. Но дальше В. Рябушин- ский дает глубокое христианское понимание сути Божьего рас­положения к людям: «Но не нужно думать, что благоволение Бо­жие только в богатстве: когда в богатстве, а иногда и в бедности. Многих из нас когда-то Господь благословил богатством, а сей­час бедностью или даже нищетою. Это благословение, думается, еще выше»’. Богатство, таким образом, понималось как важная этическая категория, имеющая глубокие корни в Божественном предопределении, Божественном промысле. «Про богатство гово­рили, что Бог е дал в пользование и потребует по нему отчета», и поэтому на распоряжение собственностью и ее преумножение смотрели как на «миссию, возложенную Богом»^{[229] [230]. Согласно до­революционному исследователю В.П. Безобразову, черты народ­ного характера, на которые опиралось российское предприни­мательство, таковы: «Чувство меры, которое уравновешивает все разнообразные душевные порывы, движение увеличения всяких других чувств и страстей, соразмеряет важность различных целей и силу наличных способов их достижения; практический рас­чет — умение сосредоточиться на ближайших и важнейших целях жизни и пожертвовать в момент действия всеми более отдален­ными, хотя бы и возвышенными целями; самообладание среди разнородных потребностей жизни и стремление к их удовлетворе­нию; трезвость характера, не позволяющая увлекаться никакими чувствами и страстями, удаляющими от раз поставленной зада­чи, от начатого предприятия; силу воли, непрерывно поддержи­вающую бодрость духа, не позволяющую предаваться излишнему самообольщению при удаче и излишнему унынию при неудаче, всегда дающую рассудку господство над порывами чувств»[231]. За­бегая вперед, необходимо отметить, что тип русского предпри­нимателя, русского хозяина эволюционировал. Сыновья В. Рябу- шинского, Павел и Василий, занялись созданием и расширением мануфактурного производства, причем основание фабрик всегда сопровождалось строительством больницы и казармы для семей рабочих, а зачастую и училищ для подростков. Не была забыта и благотворительность. В 1891 г. Павел Рябушинский открыл на­родную столовую в Голутвинском доме, который впоследствии был пожертвован его женой для устройства убежища для вдов и сирот московского купечества и мещанских сословий христи­анского вероисповедания.}

Третье поколение Рябушинских — это уже люди прекрасно образованные, владеющие иностранными языками, активные участники общественной и политической жизни страны. Поми­мо расширения своей предпринимательской деятельности, братья много сделали для развития науки и культуры: Дмитрий осно­вал в 1904 г. Аэродинамический институт (впоследствии он стал доктором физико-математических наук Парижского университе­та, членом королевского Лондонского философского института и Аэронавтического института в Нью-Йорке), Федор выделил 200 тыс. рублей на организацию научной экспедиции на Камчат­ку, Михаил собрал одну из самых крупных коллекций живописи (от эпохи Возрождения до импрессионистов).

Аналогичную картину можно наблюдать и в других династиях российских предпринимателей. Братья Третьяковы, С. Мамон­тов, В. Бахрушин, П. Щукин получили всенародное признание за свою благотворительную деятельность на ниве культуры и про­свещения.

В. Рябушинский писал, что в третьем и четвертом поколениях вера в Божий промысел в отношении богатства исчезла; а вместе с ней разрушилось патриархальное единение хозяина и рабоче­го. Появился тип «западного капиталиста конца XIX в., которого не мучил вопрос, почему я богат, для чего я богат? Богат — и дело с концом, мое «счастье»’. Однако в начале XX века возник и дру­гой «чисто русский» тип капиталиста, пытавшегося восстановить патриархальный тип хозяина, но полностью преодолеть все ба­рьеры на пути единения хозяев и рабочих не удалось из-за рево­люции, в которой погибли и купец, и барин, и дворянин, и хо­зяйственный мужик.

4.