Книга как труп души

Итак, для подлинного писателя его труд становится более важным, нежели сама жизнь. Подобно египетскому строителю пирамид он год за годом возводит здание собственного бессмертия. Говорят, что когда умирал Толстой, его рука инстинктивно скользила по одеялу, как будто что-то писала.

Здесь в наше сознание закрадывается определенное сомнение. А не является ли писательская деятельность столь же бессмысленной, как и пирамидостроительство? Ведь египтяне таким образом стремились победить смерть, продлив свое существование далее, в загробное измерение. Это, очевидно, не удалось. Бессмысленным было и начинание греков, изготавливавших слепки собственных тел, чтобы через них быть в мире даже после полного разложения тел биологических. Чем, однако, отличается от всех этих начинаний писательство, сводящееся, в конечном счете, к беспрерывной фабрикации слепков собственной души?

Конечно, путем материального закрепления мимолетных душевных состояний можно объективировать нечто, весьма напоминающее материализованную бессмертную душу, но это концептуальное образование будет иметь такое же отношение к нашей действительной душе как надгробная статуя к нашему физическому телу. Памятник, о котором маниакально мечтали многие поэты и писатели, есть, по сути дела, идеальный труп. Аналогичным образом всякая написанная нами книга есть труп нашей души.

Здесь вновь вспоминается парадоксалист Гоголь, привлекший внимание читающего общества к еретической двусмысленности выражения «мертвые души». Ведь душа не может быть мертвой, и, тем не менее, «души» умирают, так что их можно продать подобно любому другому товару, выдавая, конечно, за «живые». С одной стороны, соответствующий роман можно интерпретировать буквально, то есть антикрепостнически: нехорошо, мол, продавать живых людей, поскольку у них тоже есть души. Возможно, однако, и другое прочтение.

В отличие от живого собеседника книга пассивна как труп. Ее можно открывать и закрывать, когда захочешь, но невозможно вступить с ней в дискуссию, потому что отвечать она заведомо не будет; это за нее должны сделать другие, еще не умершие окончательно существа. Да, книга существует веками, но это вечность бронзового памятника.

Бытие человека, то есть жизнь, есть открытость в небытие. Если бы мы обладали фиксированным набором душевных состояний, которые можно было бы воспроизводить в произвольной последовательности бесконечно долго, то мы уподобились бы некому суперкомпьютеру, или, используя архаическую образность, старой шарманке, объективирующей лишь то, что заведомо уже не раз существовало до акта означенной объективации. Все подлинно новое, творческое должно быть неповторимым, а все неповторимое должно быть заведомо конечным во времени. Именно смерть делает возможным развитие, а, значит, и творчество: ведь бессмертное должно изначально быть, причем, во всей своей полноте, никогда ничего не утрачивая из себя, но зато никогда ничего и не приобретая.

Беда книги в том, что она может только быть, либо только не быть; живое же должно одновременно сочетать в себе оба этих состояния. Всякая книга по своей изначальной природе мертва, а книжная духовность есть мертвая духовность. Не потому ли Сократ принципиально воздерживался от писания книг?

1.7.