Экзистенциальная мотивация литературного творчества

Можно ли, однако, продлить до бесконечности процесс собственного мышления? Вот задача задач, решение которой приводит к индивидуальному бессмертию. Здесь может показаться, что мы окончательно сходим с твердой почвы материализма, устремляясь на крыльях беспредельной фантазии к высотам идеализма.

Мысль физически эфемерна, причем в значительно большей степени, нежели тело. Если последнее есть сложная биоструктура, то мышление - всего лишь процесс, осуществляющийся в рамках означенной структуры. Мысль нельзя ни увидеть, ни осязать, ни даже обонять. Речь хотя бы звучит, но мышление лучше всего осуществляется в полном безмолвии. Чтобы спасти себя, нужно, очевидно, спасти свои мысли после физической гибели тела, а для этого их, как минимум, нужно попытаться извлечь из тела. Но как объективировать то, что по своей экзистенциальной хрупкости вплотную приближается к небытию?

Писание книг или литература в широком смысле и есть наиболее очевидная попытка подобной объективации. Закрепляя свои мысли на бумаге, я пытаюсь увековечивать свои мимолетные душевные состояния, которые, при естественном течении событий, немедленно переходят в небытие. В результате то, что должно было просуществовать всего лишь краткий миг, может быть практически вечно. Но душа, как таковая, есть совокупность подобного рода мимолетных мыслительных состояний. Последовательно закрепляя их материально, я, тем самым, структурирую все более и более адекватную копию подлинного себя, которая становится абсолютной, если творцу удается вывернуть себя наизнанку, полностью выплеснув вовне все внутреннее богатство своей души. Лишь в этом случае мы по- настоящему обессмертим себя, потому что все, оставшееся в нас, должно будет умереть вместе с нами.

Такова, как мне представляется, глубинная мотивация писательского ремесла: не учительство, не слава, а маниакальная жажда бессмертия^[9]. Писатель может не осознавать подобной мотивации, может даже восставать против нее, но именно она, в конечном счете, и будет приводить в движение его перо.

Два эпизода, иллюстрирующие подобный взгляд на писательство. Когда чекисты сожгли рукописи отца Павла

Флоренского, он якобы сказал: «Это хуже, чем смерть»^[10].

Действительно, враги умертвили частицу души Флоренского, бытие которой он пытался продлить посредством творческой объективации. Что, однако, это за душа, которую, в принципе, можно убить? Ведь, согласно христианским представлениям, душа человеческая изначально бессмертна, и священник Флоренский должен был чувствовать это лучше кого бы то ни было.

С другой стороны, если занять подлинно христианскую позицию, то творчество вообще утрачивает свою глубинную мотивацию. К чему печься о бессмертии того, что и так бессмертно? Здесь художник Флоренский явственно вступает в конфликт с Флоренским священником.

И еще один эпизод. В романе Зиновьева «Зияющие высоты»^[11] выведен персонаж, который случайно обнаруживает рукопись со своими старыми стихами, зачитывает их окружающим, а затем в сердцах рвет. Соответствующий отрывок оканчивается примечательными словами: «И никто не остановил его».

Действительно, человек, уничтожающий свое творение, с точки зрения пишущего совершает нечто невообразимо страшное: умерщвляет частицу собственной души. Проще оторвать себе руку или ногу, которые через пару десятилетий все равно истлеют в сырой могиле. Но убить мысль, которая, возможно, могла бы жить еще многие столетия? Это действительно кажется несоизмеримым с любым физическим вредом.

Примечательно, что сам Зиновьев решил немедленно умереть, когда некий писатель убедил его в принципиальной невозможности творческой самореализации для советского человека^[12]. Реально, конечно, сделать писательскую карьеру, озвучивая заведомо чужое и даже тебе враждебное. Но таким способом можно добиться весьма странного результата, уступив свое место в пантеоне бессмертия некому фантомному существу, на самом деле вообще никогда не существовавшему. Уяснив истинное положение дел, Зиновьев логично рассудил, что при таком раскладе жить вообще не имеет смысла, потому что лишь каждодневное преодоление смерти вносит в жизнь определенный смысл. Правда, впоследствии он несколько скорректировал свои выводы, приняв во внимание возможность творческой самореализации за пределами советской действительности.

1.6.