Экзистенциальная сущность самоубийства

Итак, что же такое самоубийство? Согласно словарю С.И. Ожегова, это “намеренное лишение себя жизни”^[40], а в «Толковом

словаре» В.И. Даля можно найти следующее примечательное определение: «Самоубийца - сам себя лишивший жизни,

наложивший на себя руки»^[41].

Самоубийство - это сознательный выбор смерти в ситуации экзистенциального выбора между жизнью и смертью. И по большому счету совершенно не важно, каким конкретно способом оно осуществляется. Если принять во внимание данное философское соображение, то мы столкнемся с совершенно невероятными вещами, разрушающими наши обыденные представления об этом мрачном проявлении человеческого духа. Причем истина самоубийства, что называется, лежит на поверхности, и только наше превратное понятие о нем мешает нам разглядеть ее.

Общеизвестно, например, негативное отношение христиан к самоубийцам. Их всячески осуждали, отказывая в отпевании и христианском погребении, а после смерти им были уготованы вечные мучения в одном из кругов ада, наряду с ворами, убийцами, прелюбодеями и прочими изгоями рода человеческого. С другой стороны, ни одна из религий не культивировала самоубийство столь последовательно и тщательно как христианство.

Рассмотрим, например, следующую классическую ситуацию: злые язычники предлагают христианину уважить их богов, принеся им соответствующие жертвы. Христианин прекрасно знает, что в случае отказа выполнить их требования его наверняка убьют, но он отказывается, сознательно принимая мученическую смерть от рук злодеев. Что это такое, если не самоубийство? С таким же успехом я могу с голыми руками наброситься на преступника, вооруженного автоматическим оружием.

Нет, христианство осуждает не самоубийство как таковое, а, скорее, эвтаназию или “легкую смерть”. Аналогичным образом в христианстве осуждалась и легкая беззаботная жизнь, которую имели или к которой стремились нечестивые язычники. Подлинный христианин должен превратить свою жизнь в бесконечный кошмар физического и морального страдания, умерщвляя свою плоть, раздавая свое имущество, безропотно снося обиды и издевательства врагов. Не случайно христианство окончательно утвердилось на Руси только после монголо­татарского нашествия, когда кошмар повседневной жизни естественным образом совпал с тем, что в иных условиях должно было достигаться ценой невероятных личных усилий. Соответственно кошмарную жизнь должна была увенчать смерть, гораздо более кошмарная, нежели сама жизнь. В противном случае это можно было бы расценивать как трусость и капитуляцию, как нежелание до конца пройти свой крестный путь, подражая в этом Спасителю.

Конечно, жестокие представления первоначального христианства о жизни и смерти постоянно корректировались в сторону ослабления, так что к исходу девятнадцатого столетия даже непротивленец Толстой понимал, что не следует всякому подставлять другую щеку, как требует того соответствующая заповедь, ибо в этом случае тебя, скорее всего, попросту прибьют, а Бог не может хотеть этого^[42]. Истина, однако, в том, что сознательное избрание смерти во имя веры никогда не осуждалось христианством, а только приветствовалось как высший духовный подвиг. Напротив, человек, избравший под угрозой смерти жизнь и отречение от веры, заслуживал, с точки зрения правоверных христиан, самого глубокого осуждения.

3.4.