Материальность памятника как экзистенциальный минус

У памятника как формы реализации идеи личного бессмертия есть только один существенный недостаток, являющийся продолжением главных его достоинств. Памятник чересчур материален, что делает его явно внешним по отношению к моему телу, то есть к подлинному мне.

Монументальное бессмертие недостаточно приватно, и потому оно не может удовлетворить детское «Я» думающего человека, интеллектуала. Последний более ценит внутреннюю жизнь, чем внешнюю, а у памятника таковой заведомо быть не может. Памятник не мыслит, но подлинное наше «Я» располагается не в плоскости телесности, а в плоскости мышления. Фиксируя свое старение, то есть телесное изменение, например, по ходу рассматривания фотоальбомов, человек постепенно отстраняется от прежних своих образов, изумленно вопрошая: «А я ли это?»^[8]. Наше тело всячески ограничивает нас своим несовершенством, уродством, и, наконец, болезнями. Никто не желает болеть и стареть, но наше тело болеет и стареет. Следовательно, мое тело не есть «Я». И потому воздействовать на него я могу только физически, аналогично воздействию на иные, заведомо «не мои» тела: лекарствами, физическими нагрузками, наконец, хирургическим ножом.

Когда христиане умерщвляли собственную плоть, они поступали по-детски рационально. Тело постоянно восстает против наших самых сокровенных желаний и по этой причине заслуживает сурового наказания, вплоть до полного уничтожения. Причем подобный акт возмездия по отношению к телу не есть акт самоуничтожения, потому что тело не есть «Я.

Человек продолжает быть до тех пор, пока он сохраняет свою душевную конституцию. «Я мыслю, следовательно, существую», - говорил Декарт. Значит, пока я мыслю, я продолжаю быть, потому что не существующее мыслить не может. Другое дело, что существующее может и не мыслить, но это существующее уже не будет иметь ко мне никакого действительного отношения, будь то памятник или даже мое безумное, маразмирующее тело.

1.5.