IL Методы экономической науки

1.

Для познавательного овладения фактами требуется прежде всего их прямое наблюдение, их точное описание, их обобщение.

Но чем сложнее изучаемые явления, чем больше разнообразия и изменчивости представляют они в своем содержании, тем труднее поддаются обобщающе-описательному методу, тем приблизительное и неопределеннее результаты, к которым он приходит. Факты социальные, к числу которых принадлежат экономические процессы, обладают наибольшей сложностью из всех, известных нам в опыте,—в них наблюдается масса вариаций, и непосредственное обобщение особенно трудно. Самые формулы обобщения приходится чаще всего сопровождать оговорками «обыкновенно», «в большинстве случаев» и т. п. Возьмем хотя "бы тот же пример—крупно-капиталистическую фабрику. В огромной массе случаев она характеризуется большим числом рабочих— сотнями или тысячами. Но есть очень крупные предприятия этого рода, которые при усовершенствованных автоматических механизмах обходятся очень малым числом рабочих. Как пример, часто приводится современная булавочная фабрика, которая всего при б рабочих, наблюдающих за 70 автоматическими машинами, производит 7—8 миллионов булавок в день.

Больше порядка и ясности в изложении фактов позволяет тогда внести метод статистический. Он точнее, потому что оперирует количественными приемами. Он в цифрах выражает абсолютную и относительную частоту тех или иных явлений, тех или иных признаков, им свойственных; он надежнее освещает взаимную связь этих признаков, численно констатируя, какие из них с какими постояннее соединяются. Там, где пе удается точный цифровой подсчет,—напр., в науках физических и биологических часто потому, что факты слишком многочисленны для такого подсчета, как, положим, падение тел, или размножение и смерть клеток,—те же цели нередко все-таки достигаются, до известной степени, неопределенно-численными указаниями: «в подавляющей массе случаев», «в большинстве наблюдений», «в редких, в исключительных случаях», и т. п. Эта низшая форма статистического метода тем менее полезна, чем слояотее и разнообразнее исследуемые факты; а экономические, как и вообще социальные, относятся в самым сложным и разнообразным; поэтому наша наука должна всюду стремиться в замене неопределенного подсчета точно-цифровым.

Далее, статистический метод важен тем, что он способен до некоторой степени устанавливать эмпирические тенденции общественного развития, выясняя, какие факты становятся в данную эпоху многочисленнее, какие их признаки усиливаются и т. и. Но, взятый в отдельности, он не в силах раскрывать точно их причины и их жизненное значение, а следовательно, недостаточен и для того, чтобы предусматривать их изменения.

Метод абстрактного анализа—высшая форма индукции—раскрывает простейшие тенденции развивающихся явлений, отвлекая, абстрагируя эти тенденции от бесконечной сложности конкретных фактов; таким путем получаются упрощающие схемы'явлений—их «абстрактные законы». Это—наиболее трудная, но и наиболее важная задача познания; всего труднее она именно для наук социальных, имеющих дело с наиболее сложными фактами, с наиболее запутанными комбинациями условий.

В естественных науках имеется свой особый способ «отвлекать» простейшие тенденции явлений, или, что то же, «отвлекаться» от осложняющих условий,—точный эксперимент. Технически создаются такие простейшие условия, в которых та или иная тенденция уже не осложняется другими, а выступает в чистом или почти чистом виде; тогда ее легко подвергнуть строгому наблюдению и количественному исследованию. Напр., исследуя падение тел, «отвлекаются» от сопротивления воздуха таким путем, что выкачивают воздух из длинных трубок, в которых и наблюдают это падение.—Но и там законченно-чистая постановка эксперимента представляет скорее лишь идеальный случай.

В общественных науках подобная постановка экспериментов невозможна, или возможна только в каких-нибудь исключительных случаях. Тут объект познания—люди, их взаимные отношения, социальные силы—не допускают такого обращения с собою, какое осуществимо по отношению к неорганическим телам, растениям, животным; реально изолировать по произволу различные тенденции не удается и не приходится; можно пользоваться толы» наблюдением фактов так, как они сами по себе протекают. Заменой точного эксперимента является тогда метод мысленного отвлечения, тот абстрактно-аналитический метод, который оказался таким могучим орудием познания спачала в руках буржуазных классиков-экономистов, а затем еще несравненно более—в руках Маркса и его школы.

Каким способом достигается «мысленное отвлечение» тенденций? Прежде всего требуется, конечно, точное и внимательное наблюдение возможно большего числа однородных фактов. Далее, выбравши то условие, влияние которого желательно установить, надо расположить эти факты в последовательный ряд по степени возрастания или убывания этого именно условия. Тогда, сопоставляя те случаи, в которых все остальные условия приблизительно сходны, легко видеть, в какую сторону происходит изменение результата, когда уменьшается влияние даппого условия, в какую сторону — когда оно увеличивается. Напр., если надо выяснить отношение трудовой стоимости товаров к их цене, надо брать различные случаи обмена товаров, происходящие при одинаковых, в общем, условиях,—при свободной на рынке конкуренции, при одинаковой для обменивающихся сторон возможности не спешить с продажей товара и т. д. Оказывается, что в массе подобных случаев чем меньше общественного труда заключено в товаре, тем меныпо его цена, а предметы, которые получаются без всякого применения коллективного труда, которые каждый может взять простым личным усилием—хотя бы вода из реки,—цены совсем уже не имеют. Так выясняется основная тенденция цены—их прямая зависимость от общественно-трудовой стоимости. Опираясь на ётот результат, можно продолжать «отвлечение» и анализ других тенденций, выступающих в той же группе явле- ний. Сравнивая ряд случаев, где трудовая стоимость товаров приблизительно одна и та же, но имеется, в разных степенях, влияние монополии, приходим к установлению- роли монопольных тенденций в обмене, и т. д.

Основная тенденция ряда явлений называется также его «нормой» или «абстрактным законом»; в нашем примере—трудовая норма цен, или закон трудовой стоимости.

Эту норму, основную тенденцию не следует смешивать со среднею величиной, характеризующей те же явления и получаемой статистическим путем. Норма может совпадать с среднею, может и отличаться от нее. Напр., средняя скорость наблюдаемого падения тел не равна скорости нормальной, определяемой абстрактным законом, а меньше ее, потому что главная из осложняющих тенденций—сопротивление воздуха—действует постоянно в одну сторону, именно замедляет движение; средняя продолжительность жизни людей также меньше ее нормы, соответствующей полному жизненному циклу, и т. п.

Когда все существенные тенденции данной группы фактов обнаружены, когда характер и степень их влияния при различных условиях с надлежащей точностью определены и формулированы, то задача абстрактно-аналитического метода; выполнена, закономерность, которую он отыскивал, раскрыта, и любой факт этого типа во всякий момент может быть полностью «объяснен», т.-е. анализирован и поставлен в точную связь со всей совокупностью его условий. Вместе с тем получается прочная основа для того научного предвидения, которое осуществляется посредством дедуктивного метода.

2.

Дедукция, или «выведение», немыслима без предварительной работы индуктивного метода: делать выводы возможно только из установленных заранее положений, выражающих какие-либо закономерности данных опыта; а закономерности эти раньше должны быть найдены, что и выполняет индукция. Следовательно, сила дедукции необходимо зависит от широты и глубины тех «наведений», на которые она опирается. Таким образом различные формы индуктивного метода в очень неравной степени дают почву для точной дедукции, а в частности—предвидения.

Простое «обобщающее описание», с его почти всегда лишь приблизительными результатами, представляет сравнительно шаткую и ненадежную основу для дедукции; ее выводы, естественно, должны в этих случаях оказываться еще более приблизительными, они не обладают несомненностью, а обладают только вероятностью. Пусть из обобщенных нами наблюдений мы знаем,- что крупное капиталистическое производство обыкновенно в конкуренции вытесняет мелкие предприятия; пусть из других наблюдений мы нашли, что чаще всего число работников в промышленности увеличивается с развитием крупного производства, Если нам известно толвко это, а неизвестно, в силу сочетания каких тенденций, и с какими условиями связанных, получаются в действительности такие соотношения, то далеко ли мы можем пойти в своих дедукциях? Предположим, мы узнали, что в страну, где до сих пор царило мелкое производство, проникает крупный промышленный капитал. «Предвидение» будет таково: очень вероятно, что крупный капитал будет побивать мелкий; если это случится, то есть основания ожидать, что число рабочих рук, занятых в промышленности, станет возрастать. Но как велики действительные шансы этого последнего результата? Судить об этом чрезвычайно трудно, потому что пришлось соединить вместе две различных «вероятности», а как они влияют одна на другую, усиливают или ослабляют,—мы пе знаем, и без анализа более точного, чем тот, который дается простым эмпирическим обобщением, узнать не можем.

Статистический метод для дедукции дает уже более надежную опору. Обобщения, полученные из цифровых данных, устойчивее й определеннее, чем обобщения чисто описательные; из первых комбинированные выводы часто могут получаться также в количественной форме, и самая вероятность того или иного результата в большинстве случае® может быть взвешена и выражена численно. Но все же здесь, как и в предыдущем случае, предвидение не имеет характера уверенности, как только возникает вопрос о границах, о предельном выражении статистически найденных закономерностей. Пусть, напр., твердо установлено, что в такой-то стране за несколько лет число мелких предприятий ежегодно сокращалось на 2—3 процента. Вытекает ли отсюда уверенное предвидение, что через несколько десятков лет мелкие предприятия исчезнут, и даже—что вообще когда-нибудь они исчезнут? Может быть, через несколько лет сокращение приостановится, или даже сменится обратным процессом? Раз неизвестно, в чем сущность наблюдаемой и измеренной тенденции, из каких более элементарных тенденций она складывается, и с какими общими условиями они связаны,—то нельзя дать научно-мотивированного ответа на поставленные вопросы.

Вот почему и методы обобщающе-описательный и статистический постоянно тяготеют к методу абстрактно-аналитическому, постоянно стремятся перейти в него. Именно этот последний создает настоящее поле для «выведения» и предвидения. Когда установлены «абстрактные законы» явлений, т.-е. выделены их различные тенденции, и указана связь этих последних с определенными условиями, тогда вполне достаточно знать сумму условий, чтобы точно предусмотреть развитие 'обусловленного; и достаточно знать основные условия, иногда очень немногие, чтобы в существенных чертах предвидеть ход соответственных событий. Так, на основании раскрытых Марксом законов, связывающих прогресс капитала с развитием классовой борьбы, русские марксисты еще в начале 80-х годов прошлого века предсказали общий ход пролетарского движения, развернувшийся лишь в 90—900-х годах, и переход его из экономического в политическое, и особенную роль пролетариата среди других классов в буржуазной революции, и т. п. Аналогичным образом тогда же вступление целого ряда отсталый: стран на путь капитализма позволяло с уверенностью предусмотреть и огромное обострение конкуренции на мировом рынке, и жесточайшие кризисы перепроизводства, и невиданное усиление и углубление борьбы классов,—что и onpai • далось на самом деле.

Учение Маркса об исторической неизбежности социалистического строя есть также строгая дедукция, в которой комбинируются обнаруженные абстрактным анализом основные тенденции развития производственной техники, с одной стороны, различных классов общества—с другой. И несмотря на то, что самый факт именно такого общественно-экономического переворота ни разу еще не имел места в истории человечества, правильность вывода по существу должна быть признана несомненной: и это не только потому, что метод, который приводит к нему, вполне подтвержден и оправдан успехом других его применений,—но также и потому, что ход жизни современных обществ очевидным образом направляется именно по той линии, которая этой дедукцией предуказана,—через этапы, которые явно приближают человечество к пункту, ею намеченному,—хотя бы даже некоторые из этих этапов и не были раньше конкретно предусмотрены.

Соединение абстрактного анализа и дедукции в настоящее время—главное и лучшее орудие научно-экономического исследования.

3.

Социально-трудовой процесс есть сложнейший и, может быть, самый своеобразный из жизненных процессов, но все же он безусловно принадлежит к явлениям жизни и сохраняет все их существенные черты. А всякое познание жизни в современной науке необходимо опирается на идею приспособления. Как всякая форма жизни, общество борется с природой за свое существование, и эта борьба вся основывается на приспособлении. Вся техническая жизнь общества есть его социально- трудовое приспособление к внешней среде: вырабатываются приемы и способы занщты от нее, воздействия на нее в интересах людей; все эти приемы и способы суть технические приспособления общества. Надо избегать той неясности, в которой могут вести некоторые переносные применения термина. Принято, напр., говорить: «животные приспособляются в среде, а человек сам се к себе приспособляет», и сообразно с этим называют «приспособлениями» разные орудия, машины и т. п. Такие формулировки заключают в себе верную мысль, поскольку они указывают на свойственный человеку активный, завоевательный характер деятельности в его борьбе за жизнь, в противоположность более пассивному характеру приспособления других организмов. Но, тем не менее, это—метафоры, ибо только живое приспособляется, только жизненная функция, или орган, является действительным приспособлением. Активно приспособляются не только люди, но во многих случаях также животные,—когда они роют себе норы, когда истребляют своих врагов и т. д., вообще, когда изменяют среду в своих интересах; иногда это можно сказать даже о растениях,—напр., когда мощное дерево, вытягивая корнями соки из земли, убивает тем самым вокруг себя множество конкурирующих слабых растений, или когда оно своим медленным, но непрерывным давлением преодолевает какое-нибудь механическое препятствие на пути своего роста. Если человек строит дом или делает себе орудие, то, конечно, он преобразует свою среду; но в этом взаимодействии возрастает его собственная приспособленность к борьбе за жизнь, а отнюдь не «приспособленность» предметов среды, которые остаются безжизненными и инертными.

В экономической деятельности каждая часть общества— хозяйство, отрасль производства, предприятие, отдельный член предприятия—приспособляется к социальной среде. В своей организации предприятие приспособляется к исторически выработанной технике и, положим, к условиям рынка; отдельный член предприятия должен приспособляться к общей его организации, и т. д. Все социально-трудовые отношения между людьми представляют такого рода приспособления.

Таким образом и для экономической науки, как для других наук о жизни, основная и самая общая тенденция изучаемых ею явлений есть тенденция приспособления; основной и самый общий из ее абстрактных законов—закон приспособления. Но здесь он, естественно, принимает более частную, более специальную форму; дело идет не о приспособлении вообще, а об активном, с оци а льно-трудо в ом приспособлении.

Этот принцип легко найти, как скрытую предпосылку, во всех применениях абстрактного анализа экономических фактов, во всех исходящих из того же анализа дедукциях. \Так, вся теория обмена и конкуренции сводится к вопросу о том, как и при каких условиях производитель может приспособиться к рынку, а через него—к социальной системе производства в целом. Учение о трудовой стоимости, как основе цен, может быть прочно и окончательно доказано только в том случае, если мы выясним и установим, что приспособленность социального целого требует обмена по трудовой стоимости и нарушается постольку, поскольку движение цен не соответствует этой норме. Чтобы ясно понимать принцип социально-трудового приспособления и правильно им пользоваться, надо постоянно иметь в виду но только его положительную, но и отрицательную сторону: приспособление не является само собою и сразу, оно возникает из неприспособленности и имеет ее как бы своей предпосылкой; механизм жизни ее устраняет и этим создает приспособление. Напр., абсолютное перенаселение в натурально- хозяйственном обществе выражает его техническую неприспособленность к исторически-данным условиям трудовой борьбы за жизнь; приспособление—технический прогресс—порождается давлением этой неприспособленности и есть ее после до вателвноо устранение. Путь, которым совершается подобное устранение, в различных общественных формациях неодинаков: в первобытных натурально-хозяйственных системах он мало отличается от зоологического подбора минимальных уклонений в благоприятную сторону; в обществе меновом двигателем приспособления выступает стихийная сила конкуренции, уничтожающей все неприспособленное, а затем также сила массовой борьбы; в обществе коллективистическом на смену подобным слепым двигателям приспособления придет, повидимому, организованное коллективное мышление, т.-е. планомерный и сознательный выбор обществом наилучших методов борьбы с природой и наилучших форм собственного устройства. Но всюду та или иная, общая или частичная неприспособленность стоит в исходном пункте развития и служит его стимулом, активное трудовое приспособление представляет его результат.

Как мы сказали, обыкновенно у экономистов и вообще у социологов принцип приспособления прямо не формулируется, но образует постоянную скрытую предпосылку их анализа и их дедукций; ибо всякий раз, как делается вывод, что такая-то социальная форма развивается и получает преобладание, а такие-то вытесняются и отмирают, это и выражает собою результат исследования приспособленности или неприспособленности данных форм к условиям социальной жизни и развития.

Существуют, однако, и такие школы в социальных науках, которые выдвигают идею приспособления открыто и с большой настойчивостью, но в чрезвычайно ошибочном виде, именно—придают ей не тот специальный смысл, который вытекает из самой точки зрения социальных наук, из характера их объекта,— а иной, узко-биологический, пожалуй, даже—зоологический. Социологи-дарвинисты, совершенно упуская из виду трудовое единство социальной системы, приравнивают экономическую деятельность людей к индивидуальной и видовой борьбе животных за их существование, конкуренцию внутри менового общества — к конкуренции во всей биологической природе и пытаются не столько объяснять, сколько оправдывать законом выживания приспособленных истребительную конкуренцию капитала с мелким производством и экономическое подавление им пролетариата. Ложность этой концепции очевидна из того, что борьбу с природой ведет не индивидуум, а общество, и что социальная анархия производства при меновой организации не имеет ничего общего со стихийной анархией зоологического мира, где борьба особей и видов выступает отнюдь не при взаимном их обмене полезными продуктами, как это происходит в социальной среде нашего времени.

Социологи-органицисты, напротив, крайне преувеличивая жизненное единство социальной системы, приравнивают ее к высоко-дифференцированному организму и «объясняют» ее строение и жизнь посредством сопоставления различных функций и частей общества с функциями и частями живого индивидуума. Этим путем обосновывается и оправдывается, главным образом, узкая специализация внутри общества, дробление его на классы и группы, господство одних классов и групп над другими. Коренная ошибка здесь заключается в том, что единство общественного ЩПОГО является социально - трудовым, т.-е. предполагает сознательную деятельность каждой из «клеток» общества—человеческих особей, тогда как единство организма — физиологическое — не только не предполагает особого активного сознания каждого элемента, но скорее исключает это последнее. Никакой сознательной координации между функциями клеток или тканей не требуется, так как имеется налицо их материальная непрерывность, а экономия сил организма делает необходимым возможно большее упрощение функций отдельных элементов. Мускульному волокну, которое совращается, или железистой клетке, отделяющей слизь, незачем думать о том, что она делает, или совещаться с себе подобными, или вступать с ними в меновые договоры ит. п., как ето наблюдается в социальных отношениях людей; в организме сознательность целого опирается на стихийность жизни частей, тогда как общества из бессознательных автоматов никогда не получилось бы.

Вообще принцип приспособления может целесообразно применяться для экономического исследования лишь в определенно-конкретизированной частной форме, как принцип социально-трудовой деятельности людей.

4.

Элемент сознательности, присущий социально-трудовым действиям и отношениям людей, нередко кладется в основу попыток применения субъективно-психологического метода в политической эвономии. Исходной точкой анализа тогда берется индивидуальное сознание человека, участвующего в производстве, распределении, обмене, — или два или несколько индивидуальных сознаний,—и психологически выясняется, каким образом данная личность или данные личности при таких- то условиях могут и должны устанавливать свои экономичесвие отношения. Главным полем для этих методов являлось до сих пор учение об обмене и о прибыли. Примерами могут служить теории субъективной трудовой ценности и,, особенно, наиболее распространенные в официальной науве доктрины о роли «предельной полезности» в обмене товаров, в образовании прибыли it пр. Возникает вопрос, в каком отношении находятся эти психологические методы к тем объективным методам, о которых шла речь до сих пор, и—в каком отношении к самым задачам экономической науки, т.-е. полезны ли и нужны ли они для экономического исследования.

Задачи нашей науви состоят, кав было выяснено, в том, чтобы познавательно овладеть ее объевтом—социально-трудовыми отношениями людей, получить возможность предвидеть ход их развития и целесообразно воздействовать на него. Мы видели, каким образом и в какой мере рассмотренные нами объективные методы достигают успеха в этих направлениях. Дают ли что-нибудь подобные методы субъективно-психологические?

15

82

Легко убедиться, что с этой точки зрения они совершенно бесплодны. Никакого Предвидения и практического воздействия на них основать нельзя. И это по той причине, что они оперируют вовсе не с теми условиями, которые в действительности определяют собою движение экономических форм.

В самом деле, что представляет из себя индивидуум с его психикой в социальной среде? Прежде всего он — ее продукт. Она окружает его со дня его появления на свет и косвенно влияет на него даже раньше этого, через организмы его родителей. Она, через воспитание, определяет его практическое и его познавательное отношение в жизни; она, при посредстве того положения, которое он в ней занимает, обусловливает его материальные и идейные интересы; она дает ему готовые формы мышления, кав орудие и опору в его деятельности. Самые сильные и ярвие индивидуальности, это—те, в воторых скрещивается всего более социальных влияний, которые всего полнее отражают в себе жизнь социального целого; в них связь Индивидуума с социальной средой особенно глубова и тесна. Таким образом индивидуальная пслхика, из которой исходят психологические методы, уже ранее выработана объективной и социальной средой, уже зависит от нее, как производная функция.

Теперь берем индивидуума в определенных экономических условиях, т.-е. в известной системе сотрудничества и собственности, которая дана ему извне, воторая историчесви создалась независимо от него, в которую он своими силами может внести лишь неизмеримо малые изменения. Берем его, напр., на рынке, куда он явился в качестве продавца своего товара и покупателя чужих. Исследуем психические процессы, которые в нем совершаются при его меновых операциях. Какова реальная роль этих психических процессов, чего могут они на практике достигнуть? Только одного: хорошо или плохо приспособить данное лицо к данным экономическим условиям. Цены товаров на рынке уже существуют; ему не приходится выдумывать их. И ему, и другим продавцам-покупателям, с которыми он имеет дело, неизбежно считаться с этими ценами, более того—подчиняться им. Поскольку же он старается выйти из этого подчинения, создать для себя наилучшие, исключительно-благоприятные условия обмена, постольку направление его усилий опять-таки всецело зависит от его интересов, т.-е. от его положения в обществе и стремлений, воспитанных в нем социальной средой. Самое понимание личных интересов в .том или «ином смысле вытекает из объективных социальных условий. Напр., в данном случае, при анархии производства и господстве рынка, оно имеет форму стремления присваивать и накоплять меновую стоимость в денежном виде. Итав, вся «субъевтивная» деятельность сознания здесь сводится в тому, чтобы в рамках наличных рыночных цен и их наличных колебаний продать товар как можно скорее и выгоднее, купить кав можно дешевле, т.-е. кав можно лучше приспособиться в объективно-данным отношениям рынка. Каким путем пойдет в этом случае психика, и кавие «субъективные» перипетии она будет переживать, этоэвономичесви совершенно не важно, и даже не интересно, ибо результат предопре- - 1(5 -

делен объективными условиями и не может быть изменен су бъективными.

Правда, благодаря личным психологическим особенностям, тот или иной человек экономически приспособляется лучше других, т.-е. продает и покупает выгоднее, чем по обычной цене; но при этом каждый раз кто-нибудь другой должен приспособиться плохо, т.-е. купить выше обычных цен, продать ниже. «Субъективно» для обоих это, конечно, очень важно; но для экономической науки, которая есть наука социальная и берет явления в социальном масштабе, это никакого значения не имеет.

В конце концов оказывается, что весь «субъективный» анализ экономических процессов, как бы тонко и искусно он ни производился, нисколько не способен предрешить их объективных результатов, которые зависят от объективных же условий. Он просто относится к иной области, чем экономическое исследование,—к области индивидуально-психологического отражения социально-трудовых процессов и форм, а не к области их реального движения и развития.

Коренная ошибка «психологической» точки зрения в науках о социально-трудовой жизни людей, это—ее индивидуализм. Вместо того, чтобы экономическогб индивидуума рассматривать и объяснять, как результат социального развития и точку приложения социальных сил, она хочет социальную систему понять, как нечто производное от индивидуума и, притом, именно нынешнего индивидуума, каким мы его находим среди капиталистической культуры. Отсюда и глубокая неисторичность этих воззрений.

Экономическая наука может достигать своей цели, т.-е. познавательно овладевать своим предметом, только как наука историческая, объективная и социальная по самому своему методу.