А. Восточное рабство

Переход феодальных систем в восточно-деспотические имел место там, где условия «внешней природы», среды, окружающей феодальное общество, требовали устойчивого и тесного сплочения, какое не было свойственно феодальному строю.

Первые деспотические системы отнюдь не случайным образом возникли в плодородных долинах великих исторических рек, Нила, Тигра и Евфрата, Хо-ан-хэ, Ганга и др. Там сама природа ставила перед людьми такую техническую задачу, выполнение которой было возможно только для обширной и сплоченной общественной организации: вся судьба земледельчеекого производства, которое там развивалось, как основной источник жизни людей, зависела от регулирования этих рев, разливы которых оплодотворяли почву, но могли также в/своих стихийных колебаниях время от времени опустошать страну и разрушать все плоды человеческого труда. Феодальное общество, слабо связанное в своих частях, часто потрясаемое мелкими внутренними войнами, конечно, не было организацией, способной систематически вести необходимые инженерные работы, поддерживать оросительные сооруже- ния, контролировать резервуары, шлюзы и т. д. Объединение более тесное и глубокое являлось исторически неизбежным и достигалось, рано или поздно, обычным методом тех времен—методом завоевания. Феодальные группы, наиболее сильные экономически и численно, а в то же время, вероятно, по самому своему территориальному положению наиболее заинтересованные в разрешении общей технической задачи, побеждая и покоряя своих соседей, пе ограничивались приведением их в вассальное состояние и наложением на них дани, а стремились использовать пх в принудительных работах для своих технических целей.

В других случаях стимулом устойчивого авторитарного сплочения разрозненных феодальных групп в обширные и мощные деспотии оказывалась необходимость защиты от хронических, все более усиливающихся нападений извне. Так, образование персидского царства было в значительной мере результатом постоянных набегов туранских племен; турецкая империя приобрела свою резко централистическую организацию благодаря борьбе с арабами и европейцами, которые теснили ее, не переставая. Не раз, как мы уже видели, и европейский феодальный мир на время объединялся в «империю» под влиянием аналогичных условий; такова была, прежде всего, империя Карла Великого—военное объединение Западной Европы для защиты от мавров, саксов и славян. Но здесь, после нескольких серьезных ударов, нанесенных внешним врагам, их атаки ослабевали, стимулы централизации, следовательно, отпадали, и феодальный мир вновь принимал свои старые, разрозненные формы: империя не успевала прочно централистически организовать его и закрепить себя созданием широкой бюрократии. Затем, в дальнейшем—жреческая организация, отстаивая свое экономическое могущество, свою власть над феодальным миром, не давала светской и военной власти укрепиться и подняться до уровня восточных форм, сама же создала, в виде папства, лишь чрезвычайно смягченную форму централистического объединения, в рамках которой не только продолжал сохраняться в своей прежней разрозненности светский феодализм, но из него могли даже местами выделяться элементы новых, более свободных организаций—ремесленных и вольно-кро- стьянских общин.

Самые прочные и законченные формы восточной централизации развивались там, где существовали и технические, и военные потребности в централизации, как это было, напр., в Китае, с его плодородными, затопляемыми низменностями и с непрерывно идущими в ряду веков нападениями кочевников-монголов.

Сущность социального преобразования при переходе феодальных систем в восточно-деспотические сводится к двум моментам: образованно организации чиновничества с одной стороны, чрезвычайное усиление эксплоатации, а с пею фактического и юридического порабощения народной массы, с другой стороны. Несомненно, что прообразом и основою иерархии чиновнической послужила иерархия феодальная.

По основной своей задаче чиновники являлись организаторами постоянного центрального или «государственного» хозяйства, технического, военного и, разумеется, податного, на котором держится то и другое. Хозяйство это, чрезвычайно крупное и сложное, нуждается в самой строгой дисциплине, которая при авторитарных отношениях возможна только в виде полнейшего закрепощения непосредственных исполнителей. Военнопленные, применяемые для различных государственных работ, раньше всего становятся государственными рабами в самом суровом значении этого слова; но скоро с ними в этом отношении почти или далее вполне уравниваются и все те из .числа собственных подданных государства, которые были взяты для его работ. И по мере развития из прежней феодальной иерархии нового, централизованно- чиновнического, механизма, авторитарный принцип проводится все с большей беспощадностью, в виде ничем не ограниченного подчинения низших высшим, при чем последнее звено цепи, деспотический монарх, сменивший верховного сюзерена, приобретает абсолютную власть над всеми без исключения. Даже в предпоследних звеньях не может сохраниться той относительной независимости, какая была свойственна вассально-феодальным отношениям. Самое существо бюрократической организации—деловой организации крупнейшего централизованного предприятия— требует, чтобы чиновник назначался сверху, а не получал власть по наследству, как феодал, подвластный высшему феодалу, но фактически получающий свой лен от отца.

Только жречество, опираясь на огромную социальную важность своих обще-организаторских функций во всех тех областях жизни, которые не регулируются прямо бюрократическим аппаратом, обыкновенно оказывалось в силах сохранить некоторую неза- висимость по отношению к его подавляющей власти. А в тех случаях, когда жрецы, со своими высшими техническими знаниями, являлись необходимыми главными руководителями центральных государственных работ, как это было, напр., в Египте, их влияние и власть порою не только не уступали могуществу светской бюрократии, но даже перевешивали его, при чем лишь практиковались ими в более мягкой форме. Но это не изменяло ни общего характера системы в ее целом, ни того положения, которое создавалось ею для народных масс.

Исходя из государственного механизма, система порабощения распространялась дальше, на все общество. Все подчиняется этому механизму, и все эксплоатируется им для его целей. Остальное население страны для него только—источник податей и рабочих сил. Любая общипа—прежняя феодальная группа—облагается оброком: столько-то и таких-то продуктов, столько-то и таких-то людей на царскую службу. Но размеры оброка уже не ограничены установившимися нормами обычного права: бюрократический механизм считается с ними лишь постольку, поскольку это согласуется с его потребностями и расчетами; он всегда берет все, что ему надо, ибо перед его гигантской силой община совершенно ничтожна, она может только покоряться. А потребности бюрократического механизма неизбежно и непрерывно возрастают, потому что это не только потребности государственного хозяйства, т.-е. центральных технических предприятий и армии, но также потребности самой бюрократии, которая кормится за счет податей. Коренная необеспеченность, неизменно тяготеющая над каждым представителем бюрократической системы,—он всегда может быть сменен по произволу начальства, и не имеет права на передачу своей должности наследникам,—заставляет бюрократию все в большей мере эксплоатировать население для себя, для обеспечения своего будущего и будущего своих семей; эксплоа- тация усиливается вплоть до физического своего предела, взятки представляют нормальный дополнительный оброк с населения в пользу чиновничества, влиятельными чиновниками при всяком удобном случае создаются новые, хотя бы фиктивные должности для пристраивания близких людей и т. д. и т. д. А поскольку еще сохраняются остатки собственно феодальных отношений, постольку и феодальная эксплоатации принимает такой же беспо- щадно-интенсивный характер: перед лицом могущественной бюрократии положение прежнего феодала непрочно, он всегда может быть ограблен ею и прямо, посредством вымогательства, и косвенно, посредством непосильного обложения податями его вассалов, при чем ему уже нечего будет с них взять. Очевидно, и ему остается только усиливать эксплоатацию, насколько возможно подавляя всякое противодействие ленников, усиливая гнет и произвол, попирая старые права и обычаи, охранявшие интересы подвластных ему людей. Затем государственный механизм берет дань с населения не только продуктами, но и людьми. Если с данной общины берется столько-то людей в пользу государства, то это нечто совер- шенно иное, чем феодальная барщина, мирная и военная. Сохраняется, правда, обычно и барщина старого типа, т.-е. налагается на общину повинность дать столько-то людей на столько-то рабочих дней для государственных потребностей, напр., чтобы чинить местные дороги, поправлять мосты и т. под.; но, помимо этого, государству нужны люди в непрерывное, неограниченное распоряжение—для его центральных работ, для службы в постоянном войске, для бесконечного количества мелких поручений различных чиновников, для прислуживанья при дворе деспота и при дворах его приближенных и т. д. Тут уже люди окончательно отрываются от родной почвы; чаще всего государство совсем не возвращает их тем общинам, из которых взяло, а если иногда отпускает на свободу, то скорее в виде особой милости и награды за долгую, усердную службу; эти люди—государственные рабы в самом полном смысле слова, практически на каждом шагу обращаемые в личных рабов деспота или окружающих его знатных людей, которым они будут отданы, подарены. Они—живой оброк, входящий в исчисление податей, заносимый в приход, когда они поступают, в расход—когда умирают или выбрасываются за негодностью для дела. Живой оброк может замещаться мертвым, и обратно: община может дать больше продуктов (или также денег, поскольку натуральное хозяйство уже осложнено меновым) и меньше «людей»; но если община не в силах выплатить положенный оброк продуктами и деньгами, и никакое выколачи- ванье уже не помогает делу, то о нее берут больше «людей». Таким образом действие государственного механизма деспотии окончательно уравнивает человека с продуктами его труда, а в этом и состоит сущность рабства.

Посредником в передаче живого оброка государству является чаще всего прежний феодал, и это делает его настоящим рабовладельцем по отношению к его подданным: он выбирает и отдает тех, кого ему угодно, их судьба всецело в его руках; он рассматривает их, как свою собственность, а по мере развития обмена—и как товар, который он может продавать, если найдет это выгодным для себя.

Так последовательная централизация феодальной системы, исходящая из технических и военных потребностей, приводила шаг за шагом к предельной форме авторитарного общества—во- сточно-рабовладельческой деспотии.

Какая гигантская сумма человеческого труда концентрировалась и расточалась государственным механизмом подобных организаций, о том свидетельствуют такие, подавляющие своей грандиозностью всякую фантазию, сооружения, как выкопанное руками людей обширное озеро для нильской воды и пирамиды фараонов, пограничная стена в Китае, а особенно—такие столшщ, как Ниневия, Вавилон. Государство брало в свое распоряжение и объединяло в своих центрах все возрастающую массу рабочих сил, стремясь превратить все общество как бы в один «ой кос» монарха, т.-е. как бы его собственное хозяйство («ойкос», буквально—дом). И, напр., Египет в известной фазе своей истории ус.пел подойти близко к этому пределу.

Что касается роли обмена в эволюции восточных обществ, то она такова. Во-первых, он обостряет и ускоряет развитие экс- плоататорских тенденций: знаменитая роскошь восточных деспотий основывается отнюдь не только на непосредственной эксплоатации и военном грабеже, но еще больше—на возможности выменивать предметы роскоши, привозимые из других стран, за продукты, собираемые с подданных в виде оброков. Во-вторых, обмен углубляет и завершает авторитарное закрепощение тем, что одевает человека в товарную форму. Авторитарный механизм деспотии превращал человека в потребительную стоимость; но при этом обезличение не имело еще абсолютного характера: как потребляемая рабочая сила, один человек не вполне одинаков с другими людьми, и, тем более, отличается от прочих предметов потребления: а взятый, как меновая ценность, он уже совершенно эквивалентен всякому другому товару, различия остаются только количественные—«больше» и «меньше»; человек—та сумма денег, за которую его можно купить, или, в случае уничтожения, заменить таким же новым,—и ничего больше.

Отсюда получается следующий парадокс: хотя решительно преобладающий тип хозяйства попрежнему натуральный, хотя поток обмена захватывает, главным образом, предметы роскоши и лишь относительно малую долю других объектов потребления,— вполне развитая восточная деспотия представляет общество «меновое» в самом своеобразном и грубом значении слова, именно в том, что почти каждый член этого общества имеет «меновые» свойства, является возможным товаром: все рабы могут продаваться их господами, все дети—их родителями, все жены—их мужьями, и, наконец, все подданные вообще, без различия,—деспотом.

Об идеологии подобных систем говорить много нет надобности. Совершенно ясно, что она может быть только насквозь авторитарной, в религиозных формах,—насквозь застойной, неподвижной, враждебной всякому движению и творчеству в какой бы то ни было области социальной жизни.

Силы развития здесь остаются, конечно, в общем те же, что и при феодальном строе; несколько изменены только их соотношения; напр., резче обнаруживается действие того «относительного» перенаселения, которое в данном случае зависит от прогрессивного роста потребностей бюрократии о одной стороны, прежних феодалов, т.-е. тут уже рабовладельцев-помещиков—с другой. Но силам развития в восточно-деспотических системах противостоят могущественные деятели вырождения, влияние которых с течением времени возрастает и, наконец, не только парализует всякое движение общества вперед, но приводит даже рано или поздно к его глубокому распаду.

Для социального прогресса всегда требуется некоторый избыток социальной энергии, который мог бы направиться в сторону преобразования общественных форм. Это условие все более и более исчезает по мере того, как восточное рабство складывается в тот законченный тип, который мы описали. Непрерывное усиление эксплоатации народных масс бюрократией и знатью, безграничное закрепощение производителей ведут к двойному резуль- тату: к развитию верхов в направлении голого и грубого паразй* тизма, к полному жизненному истощению низов.

Естественно и понятно, что верхи социальной организации, сосредоточив свое внимание и энергию на выжимании народа и пользуясь своей властью над подчиненными, все более перелагают на них свои производительные, общественно-необходимые функции, а сами утопают в восточном безделье, роскоши и разврате. Избыток энергии тут, конечно, имеется на-лицо, но он растрачивается чисто паразитически, бесполезно для общества. А что касается до низов, задавленных непосильной работой, разоряемых растущими потребностями господ, угнетаемых беспредельным произволом,—то здесь не только никакого избытка энергии не оказывается, но, при полном развитии системы, затраты энергии переходят за предел ее усвоения, жизнеспособность уменьшается, начинается прогрессивное вырождение, а в его результате может явиться даже частичное вымирание.

Процесс этот в больших деспотиях длится иногда многие сотни лет; но по существу своему—он безысходен. Его завершением могла бы быть только гибель данного общества как целого, его разложение на составные части, с возвращением к исторически- низшим формам техники и сотрудничества. На деле вопрос решается обыкновенно вмешательством внешних сил.

Международная среда определяет судьбы народов, утративших внутренние элементы развития, застывающих и разлагающихся. Приходят дикие кочевники, сметают с лица земли дряхлую культуру и утверждаются на ее развалинах, начиная вместе с остатками прежних обитателей, приведенными к уровню завоевателей, новый цикл исторического развития, которому предстоит, может быть, такой же конечный исход. Или, наоборот, приходит торговый, а за ним и промышленный капитал из других стран; опираясь на их военную силу и высшую технику, берет в свои руки экоплоатацию задавленных рабством народных масс и, ценою усиленного вымирания одной их части, культурно поднимает мало-по-малу остальную: старая система деспотизма и рабства разрушается, народ вступает в общий поток капиталистической мировой цивилизации.

Сама же по себе восточно-рабовладельческая культура есть замкнутый тип экономического развития, не способный пойти дальше известного предела, за которым переходит в деградацию. Роль этой культуры в обще-человеческом движении теперь уже закончена, сохраняющиеся кое-где остатки—только пассивный материал для переработки в новые, существенно иные формы жизни.