4.6.2. Изменение места отношений найма в институциональной структуре современного общества

В эволюции регуляционизма существует и другая линия, связанная с переосмыслением ведущей роли отношений найма в системе регуляции в современных условиях. Если в модели фор­дизма отношения найма представляли собой важнейший инсти­туционализированный компромисс, то сегодня, как отмечает

Буайе, они все больше и больше оказываются пронизанными иными, отличными от чисто трудовых моментами.

«Разукрупнение» производства, индивидуализация трудовых отношений, широкое развитие акционерных форм собственно­сти - все это, как считает Аглиетта, позволило предпринимате­лям возложить многие тяготы, связанные с рисками рыночной экономики, на работников^[303]. В результате исчезает, или по край­ней мере трансформируется, само содержание понятия «наемные рабочие». Деление риска между предпринимателями и работни­ками превращает их в «квазинаемных» работников, лишенных своих прежних прав. К этому добавилась широкая практика ис­пользования краткосрочных договоров, не обеспечивающая прежней, характерной для эпохи фордизма стабильности, гаран­тируемой долгосрочными трудовыми договорами, а также шат­кость в положении работников в результате появившейся у нани­мателя возможности диктовать свои условия^[304].

Как следствие, солидарность лиц наемного труда, по мнению регуляционистов, уступает сегодня место солидарности в рамках иных общностей, в том числе в пределах территориального или гражданского пространства.

то теперь таковой (таковыми) стали отдельные территориаль­ные общности субнационального и наднационального уровней.

Другим фактором, нарушающим относительную обособлен­ность трудового права, а точнее, лишающим его определяющего влияния на институциональную структуру, стало развитие и изменение роли пенсионных фондов и страховых компаний в экономике развитых стран. Данный фактор приводит к появле­нию новой формы перераспределения, связанной с владением финансовыми бумагами^[305]. В этих условиях важным, а подчас и определяющим, становится налоговое право, касается ли оно до­хода, имущества или подготовки к пенсии. Относительная важ­ность этих различных отраслей права зависит от модели наемно­го труда. В этой «мешанине» трудовому праву сложно вымостить себе дорогу^[306], обеспечив себе выполнение функций, аналогичных тем, которое оно выполняло в модели фордизма. В результате отношения найма потеряли (эмпирически и концептуально) свою определяющую роль в институциональной структуре современ­ного общества. Смогут ли они восстановить ее по отношению к новым структурным формам, и прежде всего к финансовым^[307]? Этот вопрос был вынесен в качестве центрального на Ежегод­ном форуме регуляционизма в 2003 г.

В целом, как отмечает Р. Буайе, оказавшись перед дихотоми­ей, требующей выбора между «простой» и «сложной» теорией, следует отдать предпочтение второму варианту. Иначе говоря, не следует пытаться сводить все многообразие современного мира к единому знаменателю, делающему теорию простой для понима­ния. Такая теория будет хотя и простой, но в целом ложной.

Признание того, что в современных условиях отношения най­ма теряют свое определяющее для институциональной структу­ры значение, потребовало от регуляционистов адаптации разра­ботанной схемы к новым условиям, поиска институциональных форм, которые в изменившихся условиях выполняют роль, ана­логичную той, которую выполняли отношения найма в рамках фордизма. В поисках новой институциональной формы, опреде­

ляющей новую модель регуляции, некоторые авторы обратились к анализу изменений, наблюдаемых в источниках экономическо­го роста. Сегодня, как известно, более отчетливо проявляется тенденция увеличения в ВВП доли сферы услуг, причем при опе­режающем росте услуг финансовой сферы. Фантастический рост ежедневных финансовых трансакций, в том числе и на валютном рынке, рост объемов изощренных финансовых продуктов - все это говорит о принципиальных подвижках в модели накопле­ния. По некоторым оценкам объем таких трансакций в 70 раз превышает объем торговли продуктами и услугами. Эта тенден­ция получила название процесса «финансиаризации»^[308]. Как отме­чает П. Салама, финансиаризация имеет место тогда, когда изна­чальная цель финансового сектора, заключающаяся в создании условий для реализации интересов производственной сферы по­средством снижения рисков ее финансирования, подменяется его собственными интересами^[309].

Эта тенденция не могла не отразиться на регуляционист- ских исследованиях. Так, один из лидеров этого направления - М. Аглиетта - отмечает, что значимость финансового сектора в экономике США достигла такого уровня и такой глубины, что по­зволяет говорить о появлении в этой стране нового режима нако­пления, который можно назвать «режимом накопления с финансовой доминантой». По мнению данного исследователя со­циальным компромиссом, характерным для новой модели, являет­ся признание (в наибольшей степени в США) легитимности новых механизмов управления сбережениями^[310].

Исторически пенсионные фонды рассматривались в качестве средства удерживания работодателями рабочей силы. Получив широкое распространение в эпоху фордизма, они стали неотъем­лемым элементом крупного производства. Однако массовое «разукрупнение» предприятий, более высокие темпы роста мел­ких и средних фирм ослабили прежние стимулы предпринимате­лей по развитию пенсионных фондов. В новой модели предпри­ятий на первый план стали постепенно выдвигаться другие при­оритеты. В результате происходит экстернализация управления финансовыми активами пенсионных фондов: если раньше управ­

ление этими фондами осуществлялось в рамках самого предпри­ятия, то теперь оно все больше и больше передается финансовым посредникам.

Однако неизбежное распространение логики и интересов развития финансового рынка на пенсионные фонды привело к трансформации их сути, к тому, что постепенно единственным критерием вложений этих средств стал поиск среднерыночной финансовой отдачи^[311]. Учет возможных временных экономиче­ских и социальных затруднений, могущих снизить рыночную отдачу от вложенных средств, стал в этих условиях никому не нужным анахронизмом. По мнению С. Монтань, эта трансформа­ция имела глубокие последствия не только для сложившейся си­стемы трудовых отношений и социальной защиты, но и для моде­ли регуляции в целом. При этом изменения прослеживаются с точки зрения, во-первых, экономического функционирования этих фондов; во-вторых, их взаимосвязей с финансовым рынком; в-третьих, их социальной сущности.

Тезис о признании легитимности новых механизмов управле­ния сбережениями в качестве нового социального компромисса вызывает немало критики. Так, Ф. Шезне отмечает, что новый социальный компромисс, выделенный М. Аглиетта, не несет в себе необходимой для стабильности внутренней согласованно­сти. К тому же источник финансирования этого компромисса, учитывая структуру платежного баланса США, лежит за преде­лами государства, его «следы» можно найти во многих странах мирового сообщества. А потому этот новый режим накопления не имеет национальной базы, а значит - не может быть экспор­тирован, как это было в случае фордизма. Его смысл сводится исключительно к диффузии своей собственной нестабильности посредством передвижения финансовых факторов нарушения равновесия. Другой оппонент - Т. Кутро делает более жесткие заявления. По его мнению новый режим экономического роста вообще ничего общего не имеет с компромиссом, а является утверждением «власти финансов»^[312].

Споры, которые ведутся по этому вопросу, как и любой науч­ный спор, имеют важный позитивный аспект. В результате вы­кристаллизовываются те моменты, которые должны стать новы­ми исходными точками для дальнейших научных исследований.

То, что в новом режиме накопления денежная система занимает особое место, было «нащупано» уже давно^[313]. Очевидно, что важ­нейшим направлением исследований в рамках регуляционизма должен стать анализ трансформаций, связанных с процессом все­общего углубления финансовой доминанты в развитии экономи­ки. Этот процесс, несомненно, принципиально изменяет систему оплаты и вознаграждения работников, а значит - трансформиру­ет принципы, лежащие в основе фордистской модели.