ФЕОДАЛЬНЫЙ ПЕРИОД (ЇХ—XII века)

1. Италия под властью Каролингов. Новая угроза со стороны варваров — арабов, венгров, норманнов, славян. 2. Феодализм. 3. Феодализм и крупная земельная собственность. Так называемое поместное хозяйство.

1. Восшествие династии Каролингов на престол Па- вии и восстановление Священной Римской империи Запада объединившей лангобардскую Италию с Францией и Германией под скипетром единого государя, вызвали ряд других территориальных перемен, следствием которых было уменьшение византийских владений и отделение Беневентского герцогства от Лангобардского королевства. Однако это не повлекло за собой сколько- либо заметного изменения экономического положения Италии и тенденций ее экономического развития.

Государство сохранило свои старые учреждения; все изменения свелись к тому, что произошла смена лиц при дворе и в государственном аппарате. Некоторые крупные земельные владения перешли в руки представителей франкской знати, другие владения были созданы заново из захваченных земель. В германских королевствах, где короли управляли государством, как своим личным имуществом, они не могли рассчитывать на систему прямых налогов, и их доходы состояли лишь из экстраординарных приношений, санкционированных собранием, и небольших поступлений, получаемых от сбора пошлин; но основные поступления состояли из доходов от огромных земельных владений. Поэтому в распоряжении Каролин-

1 Говоря о Священной Римской империи Запада, автор имеет в виду Каролингскую империю. — Прим. ред.

гов был единственный способ усилить могущество и создать для него прочную (хотя бы и временную) базу: щедрая раздача земельных пожалований своим вассалам — франкам.

Несмотря на то, что произошла смена лиц, занимавших государственные должности и владевших землями, экономика Италии в основных своих чертах, естественно, не претерпела никаких изменений с последнего века существования Лангобардского королевства: попрежнему преобладала крупная земельная собственность, которой была свойственна тенденция ко все более полной самостоятельности как в политическом отношении (независимость от центральной власти), так и в экономическом (удовлетворение собственными средствами самых насущных нужд населения данного поместья). Впрочем, в Италии эта тенденция ослаблялась в значительно большей степени, чем в северных владениях Каролингов, тем обстоятельством, что в Италии уцелели города и сохранились торговые связи с итальянскими областями, находившимися под властью Византии, и при их посредничестве с восточным Средиземноморьем. Эта торговля, находившаяся под покровительством Карла Великого и его преемников, стала даже более оживленной по сравнению с торговлей времен Лиутпранда; она-то и препятствовала осуществлению той полной изолированности Италии от средиземноморской цивилизации, которая, как утверждает Пиренн, характерна для начального периода средневековья в римских провинциях к западу от Рейна.

Наиболее важным признаком того, что страны, расположенные к северу от Альп, оказались вне главного русла международной торговли, является прекращение чеканки в этих странах золотой монеты и переход к серебряному монометаллизму (по существу, единственной монетой, которая чеканилась, был денарий, содержавший несколько более 2 граммов чистого серебра). Такая экономическая изоляция являлась следствием завоевания арабами западного Средиземноморья и почти полной победы в указанных выше странах замкнутого натурального хозяйства. В Италии же, напротив, подобной экономической изоляции це существовало, что, впрочем, при- знает и сам Пиренн.

Однако, если мы не можем согласиться, по крайней мере в отношении Италии, с тем, что товарное, а следовательно, и денежное хозяйство исчезло, мы не должны впадать в противоположную крайность, свойственную тем историкам, которые рассматривают эпоху Карла Великого как эпоху своего рода возрождения, выразившегося не только в пышном расцвете культуры, но и в экономическом расцвете. В действительности причины, которые вынуждали майордомов Австразии раздавать земли в бенефиции лицам из своего окружения, получая взамен клятву верности (вассалитет), с целью создать прочную основу для своего могущества, действовали и во времена их потомков, вступивших на франкский престол. Система раздачи бенефициев вскоре была распространена на Итальянское королевство и привела не только к опасной раздробленности государства, но и к последующему усилению многочисленных крупных землевладельцев. Последние постепенно становились в своих поместьях мелкими государями и распространяли свою власть за пределы собственных земель, населенных колонами и другими категориями земледельцев — свободных и сервов, — на соседних мелких и средних собственников, так как последние в страхе перед грозящими опасностями были вынуждены отдать себя под покровительство этих крупных землевладельцев.

Следовательно, и в Италии создавался ряд самостоятельных владений, представлявших собой как бы мелкие государства, основой которых являлась главным образом земельная собственность; они ограничивали сферу действия городского рынка и мешали развитию товарного хозяйства, естественным центром которого являлся город.

Эта. тенденция к государственной раздробленности, свойственная самому строю Каролингской империи (несмотря на ее притязания на мировое господство), была значительно усилена не только борьбой за престол, но и новой страшной угрозой нападений внешних врагов, кото- рая возникла с середины IX века.

Наконец, у северных и восточных границ империи внезапно появились грозные норманны, которые отныне совершали на империю непрестанные набеги. Уже в X веке эти отважные мореплаватели через Гибралтарский пролив проникли в Средиземное море. Пиратские набеги славян, продвинувшихся до Фриуля и берегов Далмации, сделали крайне опасным для жителей этих областей плавание в Адриатическом море. 2. Эти нападения извне ускорили давно начавшийся процесс, благодаря которому феодальная система восторжествовала во всех странах Священной Римской империи Запада. Две линии развития, действующие в противоположных направлениях (один процесс шел, так сказать, сверху, а другой — снизу), но направленные к одной и той же цели, привели к победе феодализма. Первый процесс был явлением общим для всех стран в периоды, когда государство не обладало достаточным могуществом, чтобы гарантировать своим подданным безопасность и правосудие. В этих случаях (как мы уже видели на примере Римской империи в период военной анархии и в самые трагические периоды варварских вторжений) для все большего и большего числа мелких и средних собственников, которых государство ни в какой степени не защищало и которые постоянно страдали от насилий варваров, грабежей разбойников, злоупотреблений государственных должностных лиц, самоуправства богатых и сильных соседей, единственно возможным выходом было отдать себя под покровительство какого-либо магната. Коммендируясь такому лицу, они из свободных собственников превращались в простых владельцев, зависимых от своего сеньера. Формально речь шла пока что лишь о зависимости в области личных отношений, регулировавшихся большей частью договором; однако такого рода отношения способствовали огромному расширению крупной собственности; более того, они придавали последней характер настоящей сеньерии, владелец которой распространял свою власть не только на зависимых от него земледельцев, но и на большое число клиентов — свободных людей, связанных с ним узами верности.

Второй процесс, который также является следствием слабости государственной власти и ее преимущественно, если не исключительно, частновладельческого характера, восходит к древним обычаям и учреждениям. Однако начало этого процесса в его типичной и окончательной форме относится в Галлии к последним годам правления Меровингов; своего высшего распространения он достигает при преемниках Карла Великого и после гибели Каролингской монархии. Король мог обеспечить себе верность и получить военную помощь людей своего окружения одним-единственным путем — путем пожалования им в бенефиций или феод части королевских земель В виде единственного возмещения он получал клятву верности (оммаж), которая превращала бенефициариев в вас- сально зависимых людей — вассалов (homines или vas- sali) лица, пожаловавшего им бенефиций. Бенефиций и вассалитет составляли два основных и взаимно дополнявших друг друга элемента так называемой феодальной системы. Ее дальнейшее развитие состояло в росте вторичных пожалований: непосредственный (in capite) бене- фициарий, получивший свой бенефиций прямо от короля (в Ломбардии они назывались капитанами—capitanei или cattani), в свою очередь, окружал себя вассалами (вальвассорами — valvassores), которым он раздавал во временное или пожизненное держание часть земель, являвшихся его собственностью или пожалованных ему королем в качестве бенефиция. Таким образом, общество стало делиться по иерархическому признаку, причем вершиной иерархии был король, а на ее низшей ступени находились самые мелкие вассалы.

Бенефиции, предоставлявшиеся королем непосредственно его бенефициариям, первоначально носили характер временного держания и могли быть отняты, но в 877 году Керсийский капитулярий превратил их в наследственные. Керсийский капитулярий совершенно изменил отношения между обеими сторонами: он признал полное бессилие центральной власти по отношению к крупным феодалам и юридически признал последних почти самостоятельными государями в их владениях. Эта независимость магнатов еще более усилилась в связи с тем фактом, что они на протяжении еще почти двух столетий продолжали давать своим вассалам земли в бенефиций на определенный срок, причем сеньер имел право получить по окончании срока эти земли обратно.

Как мы уже говорили, процесс, шедший сверху, сливался с процессом, шедшим снизу, так как многие крупные землевладельцы, которым коммендировалось множество людей, превращали их в своих вассалов, а сами, в свою очередь, получив земли в бенефиций, становились вассалами короля.

Позднее, когда высшие должности, носители которых представляли государство в различных территориальных областях (должности графов, виконтов — vicecom'tes, маркграфов), превратились в наследственные феоды, а иммунитетные пожалования крупным светским и церковным землевладельцам передали в их руки политическую власть, эта система получила свое наиболее полное выражение. Крупные землевладельцы приобрели административную власть, частичное право осуществлять судебную власть над своими подданными, право взимать с них пошлины и другие косвенные налоги, право постоя, право требовать с них личных служб, наконец, право основывать рынок и получать связанные с ним поборы.

3. Феодальная система, сложившаяся в лангобард- ской Италии при последних Каролингах и особенно в период независимого Итальянского королевства имела, по существу, политическое содержание. То экономическое содержание, которое обычно ей приписывается, является большей частью следствием смешения понятий феода и крупной земельной собственности. Новое образование, обычно, хотя и не всегда правильно обозначаемое термином «феод», представляет собой гораздо более многогранное и сложное явление, чем римские сальтусы и виллы, а также поместья (curtes) раннего средневековья. Феод почти всегда является соединением одного или нескольких укрепленных пунктов, деревень, маленьких деревушек и отдельных домов, разбросанных по сельской местности; он состоит из господской земли и участков зависимых крестьян. Часть владений находится в полной собственности сеньера и представляет собой его патримоний, другая же часть получена им в бенефиций, и, в свою очередь, пожалована полностью или частично более мелким вассалам, и, следовательно, с экономической точки зрения, почти совершенно независима. Полное экономическое господство крупных землевладельцев — епископов, церквей, монастырей, светских сеньеров — простиралось только на их патримоний; патримониальные земли делились на господскую землю, которая экстенсивно обрабатывалась . трудом дворовых рабов и колонов, несущих барщину, и на землю, с которой шли повинности держателей (terrae massariciae); эта земля была разделена на мелкие участки, предоставленные свободным земледельцам (ливелляриям) или зависимым, большей частью по земельно зависимым держателям. С этих участков сеньер получал различного рода поборы. Что касается вновь приобретенных земель, которые постепенно в результате коммендации или пожалования бенефициев присоединялись к патримониальной земле, то они были расположены далеко от старых владений; крупный феодал, в свою очередь, раздавал их в бенефиций, а, следовательно, такие земли и в экономическом отношении теряли связь с сень- ериальной собственностью.

Весьма сомнительно, чтобы о земельной собственности крупных феодалов, обладающей столь сложной структурой, можно было говорить, как о феодальном хозяйстве, в особенности в том случае, если считать феодальное хозяйство результатом простого расширения поместного хозяйства. Вопрос о том, существовало ли подлинное поместное хозяйство как типичная форма организации экономики Западной Европы в раннее средневековье, являлся и до сих пор является предметом оживленных дискуссий. Не подлежит сомнению, что на протяжении почти тысячелетия, начиная с того периода, когда впервые обнаружился упадок Римской империи, существовала поместная структура крупной собственности. Столь же бесспорно, что эта структура, для которой характерно наличие» центрального господского двора и разделение территории поместья на господскую землю и наделы зависимых земледельцев, достигла своего высшего развития в IX—XI веках. Из этого, однако, отнюдь не следует, что подобной организации крупной собственности, основной целью которой была обработка господской земли держателями, сидевшими на наделах, можно придавать столь широкий и абсолютный смысл, как это делают некоторые исследователи. Они подразумевают под поместным хозяйством такой экономический строй, при котором даже ремесленное производство и торговля ограничены узкими рамками вотчины; население поместья ничего не продает и почти ничего не покупает вовне, вследствие чего деньги в хозяйстве такого поместья совершенно не нужны.

При всякой попытке определить характерные черты какого-либо периода экономической жизни всегда опасно впадать в обобщения, отличающиеся излишней прямолинейностью и не допускающие никаких оговорок. Так, например, мы очень часто утверждаем, что живем в эпоху крупной промышленности и наемного труда; это утверждение, верное само по себе, если говорить о наиболее типичных признаках нашего экономического строя, становится глубоко ошибочным, когда его пытаются обобщить и свести к нему всю современную экономику, ибо в действительности наряду с крупной существует мелкая и средняя промышленность, ремесло, а также домашняя промышленность. Точно так же следует иметь в виду, что в крупных земельных владениях IX—X веков имелось и сильно развитое поместное ремесло, о чем имеются совершенно достоверные данные. Приведем лишь два примера, впрочем, наиболее известных. Монастырь св. Юлии в Брешии, в состав обширных земельных владений которого входило 60 поместий, где насчитывалось 800 семейств колонов и 741 раб (все эти рабы обрабатывали господскую землю), производили в своих имениях многие ремесленные изделия: поместье Грильяно поставляло ле- мехи, топоры и давало, кроме того, 100 фунтов железа; поместье Изео поставляло грубошерстные ткани. Мовел- лара давала 100 садовых ножей и имела, сверх того, женскую ремесленную мастерскую — гинекею, в которой работало 20 рабынь, изготовлявших сукна. Монастырь Нонантола посылал ежегодно в зависимый от него монастырь св. Михаила Архангела во Флоренции 20 послушников, с тем чтобы они изготовляли там шерстяные и льняные рубашки. Тот же монастырь св. Юлии, подобно другим монастырям Северной Италии, располагал несколькими кораблями, имел порты и рынки. В его владениях существовала хорошо организованная система перевозок (продукты перевозились из одного монастырского двора в другой держателями, которые несли, таким образом, извозную повинность).

Начиная с IX века крупным земельным собственникам все чаще предоставлялось право создавать еженедельные И даже ежегодные рынки и пользоваться связанными с ними доходами. Исследователи обычно применяют к этим рынкам термин «поместные рынки», утверждая, что они служили для торговли населения одного и того же поместья или ряда соседних поместий. Таким образом, существование подобного рода рынков расценивали как еще одно доказательство в пользу господства замкнутого хозяйства. В действительности, однако, обмен между господским двором и участками зависимых держателей или между отдельными поместьями происходил в форме либо натуральных поставок, либо служб на основе договорных отношений или обычая, а поэтому отпадала всякая надобность обращаться с этой целью к рынку. Более того, дипломы, жаловавшие светскому сеньеру или монастырю право открыть рынок, присоединяли к этому праву и другое право — взимания всей совокупности рыночных пошлин; было бы абсурдным полагать, что рыночные поборы взимались с колонов, совершавших обмен в пределах поместья.

Сохранившиеся в довольно большом количестве итальянские источники IX—X веков свидетельствуют о том, что итальянское поместье этой эпохи, как правило, охватывало не целые деревни, а лишь отдельные дворы, расположенные в различных деревнях. Наделы держателей, а нередко и сама господская земля не представляли собой целостного земельного комплекса; эти земли зачастую были участками, расположенными в различных местностях и окруженными с двух, трех, а иногда даже со всех сторон землями других собственников, не имевших никакого отношения к данному поместью. Колоны, которые жили в одной деревне с зависимыми держателями других сеньеров и наделы которых вклинивались в земли других поместий или даже были окружены участками отдельных сохранившихся еще мелких свободных собственников, несомненно, по всем вопросам, касающимся администрации поместья, обращались в господскую усадьбу; однако вряд ли они считали господский двор центром всей своей экономической жизни, вряд ли они были отделены от окружающего мира непреодолимым барьером (не говоря уже о той притягательной силе, которой мог обладать для некоторых колонов соседний городской рынок). Можно было бы предположить, что феодальная система, при которой власть сеньера распространялась на целые деревни, как большие, так и маленькие, и на всех мелких и средних собственников, чьи земли нарушали целостность владений ^данного сеньера, смогла создать такое единство и такую самостоятельность отдельных экономических ячеек, какой никогда не удавалось достичь поместью.

Правда, ни в один из периодов истории Италии к ней нельзя применить полностью французский принцип «нет земли без сеньера». Даже в лангобардской Италии, то есть в тех областях, где феодальная система получила наиболее широкое распространение, фактически были земли, которые не являлись феодами, равно как были люди, оставшиеся вне феодальной иерархии. Однако, если не считать городов и прилегающих к ним областей, занимавших особое положение (на этом вопросе мы остановимся ниже), эти оазисы, сохранявшие независимость, становились все более редкими, ибо светские и церковные магнаты получали все большее и большее число имму- нитетных пожалований.

Таким образом, в рамках феода, как правило, постепенно создавалось единство, которое было прежде всего единством политическим: от сеньера до простого раба, посаженного на землю, шла длинная иерархическая лестница. Это включало в феодальную систему каждый участок земли и каждого человека: любой человек, обосновавшийся на территории феода, попадал под власть сеньера, и единственным средством избавиться от нее было бегство. Однако, несмотря на то, что феод нельзя рассматривать как замкнутое экономическое целое, власть, которой был облечен феодал, в конце концов распространялась даже на земли и лиц, связанных с ним лишь отношениями публичноправового характера. За сеньером было признано право собирать таможенные и дорожные пошлины, требовать барщину по постройке, ремонту и охране стен укрепленного пункта, по постройке гидравлических сооружений, а также других работ публичного характера, наконец, право суда по менее серьезным преступлениям. Эти права, а главное широкие возможности, которые создавались для сеньера в связи с тем, что в его руках сосредоточилась высшая власть на данной территории и что верховная государственная власть отнюдь не всегда могла его контролировать, неизбежно отражались на всей экономической жизни. В тех случаях, когда крепость была построена не по инициативе общины мелких собственников в целях общей защиты, а являлась тем же господским двором, только в новой его форме, она была не только орудием господства в руках сеньера, не только местом, где зависимое население находило убежище в моменты опасности, но одновременно также и центром экономической жизни феода, местом хранения запасов зерна и других съестных припасов, которые было обязано доставлять зависимое население в крепость. Она была также местом пребывания той части обитателей поместья, которая не жила постоянно на своих участках, а равным образом некоторого числа свободных ремесленников; здесь встречались люди, рассеянные по окрестной сельской местности; крепость являлась также естественным центром торговли.

Предположения о том, что существовали так называемые поместные рынки, на которых якобы происходил обмен между крестьянами одного и того же поместья, как мы видим, является нелепостью. Однако, если рассматривать рынок как рынок феода (независимо от того, функционировал ли он внутри крепости или около нее), куда съезжаются земледельцы, подчиненные юрисдикции феодального сеньера, но сохраняющие свою экономическую самостоятельность, то существование такого рынка становится вполне понятным.

4. В период, когда императорская и королевская власть (как это было и после смерти Карла Великого) все больше и больше слабела и фактически становилась номинальной, когда все более реальной становилась угроза анархии, феодальный строй представлял собой первый шаг к дальнейшему развитию производительных сил. За пределами феода обычно шла постоянная война: сеньеры чаще всего рассматривали соседние феоды как чужеземные края, отделенные труднопреодолимыми барьерами. Но на территории самого феода военная и судебная власть сеньера обеспечивала мир, безопасность и более упорядоченные и устойчивые отношения в сфере собственности и производства, способствуя, таким образом, его прогрессу, что сказалось в особенности в области земледелия. Этот прогресс обнаруживается прежде всего на землях ьфупных церковных поместий. Возможно, что это отчасти объясняется тем чисто случайным обстоятельством, что характер церковного землевладения исследован несравненно лучше, так как сохранилось большое число относящихся к нему источников. Однако, может быть, церковное поместье действительно отличалось более высоким экономическим развитием, чем другие поместья, благодаря тому, что к церковной земельной собственности относились с ббльшим уважением, и благодаря самой организации монашеских орденов, в особенности бенедиктинцев. Бенедиктинские монастыри являли образец совершенного разделения труда; когда монахи разбогатели и перестали работать сами, заставляя работать вместо себя сервов и другие категории зависимых крестьян, многие из них занялись организацией управления всеми отраслями монастырского хозяйства. В поместьях крупных монастырей, зачастую достигавших огромных размеров, прогресс агрикультуры, наблюдавшийся в VIII—IX веках, был весьма значителен: обрабатывались новые земли, насаждалась все более интенсивная культура зерновых, разводились — там, где это было возможно, — виноградники и оливковые рощи. Однако непрестанно ощущался острый недостаток рабочих рук, особенно при обработке господской земли. Бегство и восстания сервов, право сеньера принимать на свои земли людей, прибывших из других местностей, стремление сеньера распространить на всех зависимых земледельцев установленное обычаем прикрепление к земле показывают, что проблема рабочей силы была наиболее трудно разрешимой проблемой даже в тех поместьях, которые были лучше всего организованы. Поэтому на салической (господской) земле самую обширную площадь всегда занимало пастбище: в описях (например, в описи монастыря Боббио) говорится о небольшом урожае зерновых, но упоминаются многочисленные стада свиней, находившиеся в господских лесах, а также меньшее, но также всегда значительное количество рогатого скота и овец, которые паслись на монастырских лугах. Между тем держатели монастыря на своих участках выращивали прежде всего зерно, а в некоторых случаях производили оливковое масло и вино. Поскольку преобладающей системой была аренда из доли урожая, определенная

14 Зак 1587 Дж Луццатто 209

часть этой продукции (как правило, одна треть урожая) попадала в закрома и винные погреба монааггыря. Сверх того, держатели, сидевшие на участках, несли барщину и таким образом принимали участие в обработке господской запашки. Объем барщины менялся в зависимости от социального положения держателя, а также от размеров участка. В Боббио различались свободные арендаторы (ливеллярии), обязанные нести весьма ограниченную по своим размерам барщину: от одной недели в году до двух дней в неделю (впрочем, этот максимальный размер барщины составлял исключение), — и зависимые держатели, известные под названием массариев, которые обязаны были нести неограниченную барщину в зависимости от нужд господского двора.

Наряду с церковным землевладением в лангобардской Италии имели, разумеется, огромное значение королевские поместья, состоявшие частично из сплошных и обширных комплексов земель, а частично из владений, разбросанных далеко друг от друга. В период, когда королевские поместья достигли максимального размера, они, по весьма приблизительным подсчетам, достигали одной девятой всей территории королевства. В королевских владениях салическая земля также состояла преимущественно из обширных лесов, пастбищ, а позднее и обрабатываемых лугов. При дворцах и в крепостях имелись мельницы и хлебные печи, помещения для прядильщиц, часто также мастерские для обработки дерева и железа, в отдельных местностях — каменоломни и печи для обжига извести. Несмотря на то, что в источниках встречаются данные о наделах держателей, несущих обычные повинности деньгами или продуктами и отбывающих обычную барщину на господской земле, значительно более широкое распространение в королевских владениях получила, повидимому, система раздачи в аренду целых имений. Съемщик должен был платить ежегодно арендную плату, которую вначале вносили продуктами, а затем— в X веке — деньгами; это изменение было, очевидно, первым шагом к распаду королевских владений, которые три века спустя полностью исчезли.

5. В особом положении находились те области Италии, которые начиная с VII века были под властью византийцев. Часть этих областей со времен Пипина пере- шла под верховную власть папы (которая, впрочем, во многих областях была номинальной), в то время как другие достигли фактически (но не формально) полной самостоятельности, превратившись в настоящие суверенные государства. И здесь, как и в других областях Италии, сельские местности, как мы видели, обезлюдели и запустели, и здесь результатом этих бедствий было преобладание крупного поместья, изолированного от внешнего мира. Тем не менее феодальная система в этих областях была введена лишь три столетия спустя, в связи с завоеванием норманнами. Сходные условия создались в Беневентском герцогстве лангобардов, сохранившем свою независимость, в Сицилии, завоеванной в IX веке арабами, и Сардинии, где дольше всего сохранялась номинальная власть византийцев и где феодальная система в своем наиболее типичном виде была привнесена в гораздо более позднюю эпоху Арагонской династией.

Однако резкое отличие в развитии этих областей ог развития остальной Италии проявлялось главным образом не в области земельной собственности, не в юридическом и экономическом положении сельских классов, а в росте городов. Можно даже утверждать, что возрождение городов, явившееся в последующие века причиной того, что Италия вновь завоевала первенство в мире, началось в IX веке именно с развития отдельных, большей частью приморских центров византийской Италии.

Равенна, в последний век существования Западной Римской империи фактически являвшаяся ее столицей, а позднее столицей византийских владений в Италии, извлекла, как известно, преимущества из этого положения, а также из тех тесных связей, которые она поддерживала с Константинополем и всеми остальными портами Византийской империи. Серьезным ударом для Равенны было завоевание ее лангобардами при Лиутпранде и — несколько десятилетий спустя — ее переход под власть папы. Однако она не утратила полностью своих особенностей, приобретенных ею в период наивысшего расцвета; она попрежнему была не только резиденцией епископа (самого богатого и могущественного в Италии после папы), но и местом пребывания многочисленных торговцев (negotiatores), различных категорий городских ремесленников, часть которых, как сообщают источники, была организована в корпорации (scholae).

В варварскую и феодальную эпоху Рим сохранил лишь тень былого величия древней столицы империи. Его население, которое в эпоху Августа и Траяна доходило до 1 миллиона человек, а может быть, и превышало эту цифру, сократилось к концу VI века, по гипотетическим, но, впрочем, весьма правдоподобным подсчетам, до 30 или 40 тысяч человек. Однако и в эту эпоху упадка он попрежнему обладал известным превосходством над другими итальянскими городами, в особенности благодаря тому, что являлся центром католической церкви Пышные украшения для римских соборов отчасти поступали в виде дарений от верующих, нередко из очень отдаленных стран, отчасти ввозились в Италию в виде товаров или, наконец, производились в самом Риме. Благодаря тому, что Рим был резиденцией папы, сюда неизменно шел приток чужестранцев, весьма значительный по своим размерам, особенно если учесть, что дороги в тот период были в крайне плохом состоянии и далеко не безопасны. Паломники, прибывавшие в Рим из разных стран—даже из Ирландии, Англии, Скандинавских стран, — принадлежали к различным социальным слоям. В этом непрерывном движении — в Рим и обратно — участвовали крупнейшие прелаты в сопровождении своих свит, монахи, послы восточных и западных стран. Англосаксы, фризы, франки, лангобарды и венгры имели в Риме свои собственные церкви со странноприимными домами и кладбищами.

Эти чужестранцы являлись в Рим с богатыми приношениями, что способствовало усилению денежного обращения в городе. По следам паломников шли купцы. Наряду с чужеземными купцами в Риме имелись местные торговцы, которые не только принимали участие в торговле во время периодически устраивавшихся рынков, но, очевидно, вели и постоянную торговлю в портиках и других помещениях, предназначавшихся для этой цели. Однако в Риме развивалась не только торговля; здесь жили многочисленные ремесленники различных профессий, организованные, как и в Равенне, в отдельные корпорации (scholae), которые имели собственную администрацию. Особенностью Рима по сравнению со всеми остальными городами Запада было наличие в городе особой категории менял (cambiatores); в их услугах нуждались многочисленные чужестранцы, прибывавшие сюда из разных стран. Деятельность этих менял не ограничивалась простым разменом денег; по крайней мере с начала XI века некоторые менялы стали давать деньги взаймы церквам

и самому папскому двору.

* * *

Совершенно иным по своему характеру и значительно более быстрым было развитие прибрежных городов Италии. После того как ввиду арабского завоевания морской путь стал непроходим для портов Лигурийской Ривьеры и Прованса, а сообщение по Дунаю в IX веке было прервано новыми вторжениями, приморские города Италии стали необходимыми посредниками в торговле между Востоком и Западом. Прежде всего, или, по крайней мере, раньше всего, такими посредниками стали греческие города Южной Италии, в особенности Бари на берегу Адриатического моря и Амальфи на берегу Тирренского моря. Бари был объектом длительной распри между византийцами и лангобардами Беневента и неоднократно подвергался нападениям сарацин, которые захватили его и удерживали в течение 30 лет (840— 870 годы), а затем был окончательно отвоеван византийцами. В период возрождения Византийской империи (X—XI века) он превратился в главный город византийских владений в Южной Италии, подвергшихся полной реорганизации, стал резиденцией катепана и многочисленных должностных лиц. Непрерывные и тесные сношения Бари с империей определялись не только политическими и административными соображениями, но и потребностями торговли. Хронисты этого периода, сообщая о мореплавании и торговле, которыми занимались горожане Бари, говорят о пилигримах, отправлявшихся из Бари морем в «святую землю», о принадлежавших жителям Бари кораблях, груженных товарами из Калабрии, Дураццо, Морей, Константинополя. В знаменитой Золотой булле, которую императоры Василий и Константин пожаловали в 992 году венецианцам, содержится требование, чтобы венецианцы не перевозили на своих кораблях товаров, принадлежащих амальфитанцам или евреям и лангобардам из Бари, равно как и товаров, предназначенных для них. Таким образом, византийцы стремились к тому, чтобы привилегии, предоставленные венецианцам — значительное снижение таможенных и портовых пошлин, — не распространялись на купцов других городов, обычных посетителей Золотого Рога. Принадлежавшие Бари корабли, грузившие в Абруццах оливковое масло для перевозки его в столицу Византии, прибыв в Константинополь, плыли дальше через Эгейское море, вдоль берегов Малой Азии, а затем вдоль берегов Сирии. В Антиохию направлялись, в частности, те корабли, которые, как нам известно, приобрели в 1087 году в Мире (Малая Азия) мощи св. Николая. В Бари, куда были привезены эти реликвии, в их честь начали строить грандиозный храм, который, равно как и заложенный на несколько лет ранее кафедральный собор, наиболее красноречиво свидетельствует о том, какая оживленная деятельность царила в те годы в Бари и на всей территории, прилегающей к городу, а равно и о том, насколько разбогател этот город.

На противоположном склоне Апеннин, на побережье Тирренского моря в районе заливов Салернского, Неаполитанского и Гаэты, со второй половины IX века шла оживленная торговля, чему способствовали выгодное географическое положение и благоприятная политическая ситуация. Три византийских герцогства—Амальфи, Неаполь и Гаэта, окруженные лангобардскими владениями — княжествами Салерно и Капуя, были таким образом полностью отрезаны от остальных византийских владений в Южной Италии и оказались в положении, с политической точки зрения, весьма сходном с положением Венеции: номинально они признавали верховную власть Константинополя, но фактически сохраняли независимость; более того, они извлекали выгоду из союза с Византией, весьма полезного им в торговом отношении, и потому не порывали чисто формальных уз, связывавших их с империей, и не нарушали верности ей. Однако, в отличие от венецианцев, эти герцогства вынуждены были считаться и с другим соседом, гораздо более могущественным и опасным, — с арабами. Окончательно утвердившись в Сицилии, арабы постоянно угрожали побережью Тирренского моря и даже овладели, как упоминалось выше, возвышенностью, господствующей над заливом Гаэта, что должно было обеспечить успех их набегам во внутренние области Италии. Византийские города, расположенные в этих заливах, предпочли как можно скорее установить мирные отношения со столь опасными соседями. Тот факт, что Неаполь, Амальфи и Гаэта обладали полной независимостью, формально являясь вассалами Византии, и что они сохраняли вместе с тем добрососедские отношения с арабами, способствовал развитию их торговли в бассейне Средиземного моря.

Из этих трех городов единственным городом, о торговой мощи которого сохранилось довольно много свидетельств (если исключить немногочисленные известия о купцах Гаэты, которые появлялись в Константинополе и вдоль берегов Тирренского моря — в Риме, Пизе, Генуе и Сардинии, а также проникали во внутренние районы Италии до Павии), был Амальфи. На протяжении приблизительно 200'лет — с X по XII век — Амальфи, несомненно, занимал первое место среди портов побережья Тирренского моря. Амальфи, Атрани и Равелло, представлявшие собой незначительные порты на северном берегу Салернского залива, расположенные на расстоянии нескольких сот метров друг от друга, защищенные с севера крутыми Соррентскими горами, и по сей день населены отважными рыбаками, добирающимися во время своих поездок до побережья Африки. Своим возвышением эти порты были обязаны морю, а также сношениям с арабами и греками В XI веке амальфитанцы (так назывались купцы всех трех местностей) имели в Константинополе колонию с церквами и монастырями, а в Антиохии — так называемую ruga Malphitanorum; в то же самое время они посещали Египет, Тунис и Испанию. В XII веке в главных городах Сицилии имелись торговые кварталы амальфитанцев, возникновение которых относится ко временам арабского господства. Несмотря на то, что господство в Адриатическом море постепенно переходило в руки венецианцев, купцы из Амальфи проникали и в Адриатику; у них была колония в Дураццо, и они перевозили товары из Сицилии в Равенну. В начале XI века они вместе с купцами Венеции, Гаэты и Салерно посещали ярмарки в Павии, которые функционировали два раза в году; здесь они, подобно венецианцам, платили в королевскую казну в качестве рыночной пошлины 2,5 процента стоимости проданных товаров, сверх того давали небольшие количества перца и других пряностей, а жене магистра камерария должны были преподнести гребень из слоновой кости, зеркало и украшения (paratura). Но основной сферой их торговой деятельности был берег Тирренского моря. Множество амальфитанских купцов стекалось в Рим: они привозили с собой дорогие ремесленные и художественные изделия греческого и арабского производства, в особенности предметы культа. Они часто бывали и севернее — в Пизе, где имели свои лавки, в Генуе, а может быть, и в городах Прованса

Итак, с узкой береговой полосы Соррентского полуострова, протянувшейся между горами и морем, купцы рассеялись по всему побережью Средиземного моря и проникли даже в различные города внутренних областей Италии, куда переселились многочисленные купеческие семьи из Атрани и Равелло. Большая часть населения этой местности занималась торговлей, которая играла здесь главную роль. С другой стороны, Амальфи посещали арабские, африканские и итальянские купцы. Хронисты изображают Амальфи многолюдным городом, богатым золотом, серебром и драгоценными тканями, куда стекались жители соседних областей для приобретения наиболее ценных восточных товаров.

Эта интенсивная торговля самыми разнообразными товарами стала источником богатства и могущества ряда семейств, о чем свидетельствуют сохранившиеся до наших дней руины дворцов и остатки великолепных садов Равелло. Среди этих семейств выделялась семья Панта- леони; один из ее членов — Мавр, сын Панталеони, играл первостепенную роль в европейской политике XI века и делал щедрые пожертвования не только многочисленным религиозным учреждениям родного города, но и католической церкви св. Павла, расположенной вне стен Амальфи, церкви св. Михаила в Гаргано и некоторым церквам Антиохии и Иерусалима. Торговое могущество Амальфи было, однако, недолговечно: оно всецело зависело от выгодного политического положения Беневентского герцогства и неизбежно должно было исчезнуть вместе с ним. Независимости Амальфи постоянно угрожали князья Салерно; норманское завоевание нанесло городу окончательный удар. После потери независимости Амальфи оказался в несравненно худшем положении, чем другие порты Южной Италии, находившиеся в гораздо более благоприятных природных условиях; он не смог долго сохранять свое превосходство и быстро пришел в упадок Этот упадок, разумеется, обна- ружился не сразу: амальфитанская торговля имела слишком большое значение для всего Средиземноморья, чтобы норманское завоевание могло покончить с ней одним ударом.

Еще много лет амальфитанские купцы продолжали плавать по морям; еще в 1302 году город был в состоянии заключить договор с Генуей. Амальфи утратил независимость в тот самый момент, когда его соперники благодаря крестовым походам смогли расширить свою торговлю с Востоком до огромных масштабов и когда наряду с Венецией быстро поднялись могущественные города Пиза и Генуя.

6. Некоторые порты Апулии на берегу Адриатического моря (к северу от Бари), в частности Трани, Бар- летта и Сипонто (Манфредония), попрежнему сохраняли в этот период известное значение благодаря экспорту зерна. Об Анконе до XI века почти не сохранилось никаких известий, Равенна потеряла былое значение, и Комаккьо был полностью разрушен. В то же время утверждается морское и торговое могущество Венеции, которая в области торговли в бассейне восточного Средиземноморья вначале уступала Бари и Амальфи, но затем значительно опередила их, поскольку ее могущество основывалось на несравненно более широком и прочном базисе. Уже с конца царствования Карла Великого венецианскому правительству (место пребывания которого именно в это время было перенесено на Риальто) удавалось извлекать пользу из соглашений относительно Адриатического моря, заключенных между византийским и франкским императорами. Договор, заключенный императором Лотарем (840 год) и автоматически возобновлявшийся в дальнейшем в течение долгого времени, определял взаимоотношения между городами лагун, ближайшей к ним частью материковой Италии и северной частью Адриатики; статьи договора гарантировали Венеции сбыт ее товаров в области Паданской равнины, что являлось непременным условием развития ее торговли в бассейне Адриатического моря, а также с Востоком В самом деле, договор не только обеспечивал нормальные, добрососедские отношения между этими областями (в нем оговаривалось, что оба государства взаимно оказывают покровительство подданным, и не, принимают сервов, бежавших из союзного государства), но и устанавливал взаимную свободу торговли для участников договора: обе стороны обязывались взимать только торговый побор (ripatxum) в размере 2,5 процента самих товаров или их стоимости; этот пункт был исключительно выгоден венецианцам. Венецианцы также обязывались не брать в плен и не покупать христиан в королевских владениях с целью продажи их в рабство. С константинопольским правительством Венеция неизменно поддерживала после эпизода с Пипином самые дружественные отношения, нередко во время военных действий переходившие в прямую взаимопомощь. Этот союз имел для Венеции не меньшее значение, чем для Бари и Амальфи, ибо благодаря ему Венеция получала все более важные торговые пожалования и привилегии, которые заметно улучшили ее положение по сравнению с ее соперниками, городами Южной Италии.

После этого первого шага, сделанного Венецией, ее господство на берегах залива, получившего позднее название Венецианского, начало быстро увеличиваться и распространяться на более широкую территорию: Венеция не только добилась преобладания на западном побережье залива, но примерно в конце X века, правда, не без сильного противодействия со стороны городов- соперников, стала господствовать над Северной Далмацией, что дало основание дожу Пьетро Орсеоло II (вскоре после 1000 года) добавить к своему титулу новый — dux Dalmaticorum.

В то же самое время, когда венецианцы расширяли свою торговлю во внутренних областях Северной Италии и утверждали свою гегемонию в прибрежных районах Адриатики, действуя на Востоке силой оружия, на Западе — путем дипломатии, интриг и подкупов, они устанавливали все более тесные и оживленные сношения с Византией. Именно в этот период своего сближения с Венецией Византия начала оправляться от ударов, нанесенных ей мусульманским завоеванием, и частично восстанавливать свои позиции в восточном Средиземноморье. Доказательством тесней связи Венеции с Византией является декрет, изданный в 960 году дожем Пьетро Кандиани, который запретил венецианцам перевозить в Константинополь все носившие частный характер письма и послания из Ломбардии, Баварии,

Саксонии и других областей Германии. Каковы бы ни были мотивы этого запрещения, оно показывает, что Венеция к тому времени уже стала местом встречи купцов, прибывавших сюда из-за Альп через Бреннер и Понтеббу, с купцами (большей частью венецианскими), приезжавшими сюда морским путем с Востока. Это запрещение указывает также на то, что торговля между Константинополем и Центральной Европой, которая шла при посредничестве Венеции, стала уже довольно оживленной и настолько регулярной, что ее можно было использовать для почтовой связи.

Лучшим доказательством того факта, что Венеция заняла господствующее положение в торговле с Востоком, является знаменитая Золотая булла, пожалованная в 992 году императорами Василием и Константином дожу Пьетро Орсеоло. Эта привилегия предоставляла венецианцам свободный доступ в гавань Константинополя и полную свободу торговли в этой гавани; ввозная пошлина, взимавшаяся с венецианских кораблей при входе в проливы, произвольно удвоенная к этому времени, теперь должна была взиматься в первоначальных размерах (2 золотых солида с каждого корабля при его входе в пролив и 15 солидов — при выходе), тогда как с купцов из Амальфи и Бари эта пошлина попрежнему взималась в большем размере.

В следующем столетии венецианцы продолжали завоевывать все новые позиции в Константинополе и на всем Востоке, пока, наконец, в 1082 году, накануне первого крестового похода, им не удалось добиться монопольного положения: известная привилегия Алексея I гарантировала им свободу торговли во всей империи, освобождала венецианских купцов от всех торговых пошлин, разрешала открывать лавки и устраивать торговые склады в Константинополе и иметь в гавани свои собственные пристани. В грамоте перечислялись также города Сирии, Малой Азии, Фракии, Македонии и Греции, обычно посещавшиеся венецианскими купцами.

Публикация Honorantiae civitatis Papiae (источника, который, по всей вероятности, восходит к тридцатым годам XI века, но содержит сведения, относящиеся к значительно более раннему периоду) освещает более полно торговлю, которую венецианцы вели в IX—X веках с городами Паданской равнины, в частности с Павией, избирая обычно речной путь. Пятая глава говорит о «многих богатых венецианских купцах» («multi divites negot'atores Venetorum»), которые обычно приезжали в Павию для заключения там торговых сделок; здесь они платили монастырю св. Мартина, расположенному перед городскими воротами, побор в размере 2,5 процента от цены проданных товаров, давали определенное количество пряностей камерарию и преподносили украшения его жене (иначе говоря, уплачивали те же самые пошлины, что и купцы Амальфи, Гаэты и Салерно). В четвертой главе говорится о ежегодном поборе в размере 50 венецианских лир и, сверх того, о мантии, которые дож был обязан давать королевскому фиску «ввиду того, что она (Павия) входила в Лангобардское королевство» («propter hoc quod ad regem Longobardorum pert?net»), и добавляются в виде пояснения следующие слова, очень напоминающие знаменитое письмо Кассиодора: «И этот народ не пашет, не сеет, не собирает винограда. Этот побор называют договором потому, что благодаря ему венецианцы могут покупать в любом порту зерно и вино и останавливаться в Па- вии, и они не должны испытывать никаких неприятностей» («Et ilia gens поп arat, поп seminat, not vindemiat. Istud censum appellant pactum, eo quod gens Venetorum potest emere in omni portu granum et vinum et illorum dispendia in Papia facere et nullam molestiam recipere debent»)

Павийский источник является ярким свидетельством тою, какое значение для венецианской экономики сохраняла в X веке торговля по речным путям. Однако, если не считать соли, которую в тот период добывали только в соляных разработках Кьоджи и островов лагуны, объектами этой торговли почти исключительно являлись товары, привозимые с Востока: пряности, благовония, предметы роскоши, а также шелковые, льняные и хлопчатобумажные ткани из Сирии, вино и оливковое масло из Греции, сандаловое дерево, красящие вещества, фрукты и произведения искусства.

В обмен на эти товары, импортируемые из восточного Средиземноморья и Египта, венецианцы вывозили из стран Северной и Западной Европы немногочисленные

1 Institute гераЧа et ministeria Сашегае Regum Lonpobariorum et Honorantiae civitatis Papiae (ed. H о f m e і s t e r, in: Monumenta Ger- maniae Historica» Scriptores, t. XXX, p. 11, Leipzig, 1933}* виды товаров: строительный лес, железо и медь, а такжё, невзирая на часто повторявшееся в договорах IX—X веков запрещение, значительное количество рабов, в особенности из славянских стран.

Несмотря на то, что мы не знаем, существовали ли в рассматриваемый нами период столь же богатые купцы, каких мы встречаем в конце XII — начале XIII веков, несмотря на то, что источники (впрочем, довольно скудные) дают основание предполагать, что объем торговли и размер вкладываемого в нее капитала были еще весьма скромными, все же регулярные торговые отношения венецианцев с Апулией, Сицилией, Египтом, Сирией, Балканским полуостровом и прежде всего с Константинополем показывают, что уже накануне крестовых походов сложились условия для быстрого развития венецианской торговли.

7. Значительно позднее, чем приморские города византийской Италии, достигли морского и торгового могущества два единственных порта лангобардской Италии — Пиза и Генуя, которые расцвели с поистине чудесной быстротой. Экономика этих городов, как и городов внутренних областей, носила начиная с VII века преимущественно аграрный характер. Позднее они были включены в феодальную систему, однако в конце X века, когда Средиземное море стало, наконец, ареной деятельности смелых и предприимчивых моряков Пизы и Генуи, эти города потеряли свой феодальный характер и превратились в XI веке в важные торговые центры, соперничавшие с приморскими городами Южной Италии. После ланго- бардского завоевания, когда торговле был нанесен сильный удар, исчез слой торговцев и полностью прекратились сношения Генуи и Пизы с Византийской империей, — сношения, которые были основным, если не единственным источником их торгового процветания. Но, тем не менее, морская торговля в этот период не была полностью уничтожена, хотя ее развитие и было замедлено. Позднее эти два города, как и весь берег от Гаэты до Лангедока, более двух веков подвергались опустошительным набегам арабов, и вся их история, насколько она нам известна, сводится к борьбе на суше и на море против нападавших на них сарацин.

Пиза была речным портом, но обладала морской гаванью, расположенной несколько севернее современного

Ливорйо. В большей степени, чем от набегов сарацин из Фраксинета, она страдала, повидимому, от нападений сарацин, прибывавших с юга, которые были в IX веке разбиты объединенными силами папства и герцогств Южной Италии. Благодаря этому обстоятельству, а также благодаря близости Лукки и «дороги франков», проходившей вдалеке от побережья Лигурийского моря, открытого для пиратских набегов, Пиза начала возрождаться раньше, чем Генуя. В ходе сопротивления арабам росло морское и военное могущество Пизы, которая скоро смогла перейти в контрнаступление. Пизанский флот отваживался, в особенности с начала XI века, продвигаться самостоятельно или вместе с генуэзскими кораблями вдоль берегов Калабрии и Сицилии и добираться до Балеарских островов, Испании и Африки. Несмотря на то, что внешне борьба с сарацинами носила чисто политический характер, в основе ее лежали экономические интересы. Вольпе пишет: «Война, которую пизанцы и генуэзцы вели во всем западном Средиземноморье, являлась предвосхищением крестовых походов. Несмотря на то, что в ней принимали участие — правда, в незначительных масштабах — также и феодальные силы, несмотря на то, что она давала выход алчности небогатых земельных собственников полудеревенского, полугородского типа, — все же как по своему характеру, так и по своим целям она являлась целиком городским предприятием. Эта война была организована частными судовладельцами для защиты своей собственной торговли, для захвата добычи, с целью подчинения, скорее экономического, чем политического, областей, богатых сырьем, в котором так нуждались горожане». К областям, которые пизанцы и генуэзцы стремились освободить от господства и влияния арабов, в первую очередь принадлежали острова Эльба, Сардиния и Корсика. В борьбе за эти острова преимущество находилось на стороне Пизы, которой с начала XI века удалось распространить свое господство на Корсику и, может быть, также на Эльбу, по крайней мере, церковная юрисдикция на этом острове принадлежала пизанскому епископу. После победы 1016 года Пизе не удалось сразу приобрести политическую власть над Сардинией, но начиная с этого времени она установила своего рода протекторат (по крайней мере, над северной частью острова), обеспечивавший пизанским купцам значительные привилегии.

О том расцвете, какого достигла Генуя в период древнего Рима, она вплоть до второй половины X века сохраняла одни лишь смутные воспоминания. Она еще не ощущала необходимости, да и не имела возможности, восстановить городские стены, разрушенные Ротари. На том небольшом пространстве, где раньше был римский город, теперь среди садов, полей, заброшенных участков земли были разбросаны маленькие деревянные дома. Уже в результате лангобардского завоевания, а позднее в результате господства арабов в западном Средиземноморье Генуя была отрезана от важнейших морских торговых путей. Две римские дороги, сходившиеся в Генуе, стали опасны п связи с постоянной угрозой арабских набегов и поэтому были заброшены; торговым путем стала проходившая к востоку «дорога франков», которая через Чизу спускалась к Луни. Генуя не смогла даже стать, подобно другим итальянским городам, рынком сбыта сельскохозяйственных продуктов, так как окрестная территория была гористой и неплодородной; она не смогла также использовать выгод, связанных с превращением ее в резиденцию должностного лица, представлявшего в данном городе королевскую власть или, позднее, крупного феодала, ибо она вначале была подвластна юрисдикции маркграфов Тосканы, а позднее — Обертенгов, центр владений которых был расположен на возвышенности Апеннин. Единственными представителями власти, жившими в Генуе или ее пригороде, были епископ и виконты, являвшиеся наместниками маркграфа и правившие городом также и в период его возрождения. Это возрождение, начавшееся около середины X века, шло с удивительной быстротой. Предоставленный своим собственным силам, город был вынужден сам защищаться от нависшей над ним опасности арабских набегов. Стремясь укрепить свою обороноспособность, он прежде всего восстановил городские стены, и сюда, под прикрытие этих -стен, епископ перенес свою кафедру. Позднее, когда феодалы Прованса разрушили цитадель арабов Фраксинет (987) и опасность арабских набегов со стороны суши была устранена, генуэзцы, подобно пизанцам, перешли в контрнаступление на море и совместно с пизанцами менее чем за 30 лет очистили от сарацин северную часть Тирренского моря. Превратившись столь быстро в могущественные морские державы, Пиза и Генуя завязали торговые сношения с приморскими городами трех южноитальянских герцогств. Когда ожесточенные войны с арабами Сицилии, Испании и Африки сменялись периодами мира, пизанские и генуэзские купцы посещали порты этих стран, а арабов и берберов часто можно было встретить на пути в Пизу. О торговле с Востоком сохранилось лишь несколько весьма неопределенных сведений; только в XII веке, после норманокого завоевания Сицилии, открывшего пизанцам и генуэзцам путь через Мессинский пролив, и в особенности после первого крестового похода, в котором большую часть флота крестоносцев составляли пизанские и генуэзские корабли, эти города Тирренского побережья стали соперниками Венеции в восточном Средиземноморье. Несмотря на то, что их торговая деятельность ограничивалась западной частью бассейна Средиземного моря, Генуя и Пиза, особенно последняя, в течение XI века достигли благодаря флоту и торговле подлинного расцвета. В Пизе были отстроены чудесные новые здания, возник слой могущественной буржуазии — слой судовладельцев и купцов, принявших участие в управлении городом, сложилось обычное морское право (это морское право было признано привилегией, предоставленной Пизе Генрихом IV). В Пизу и Геную стекались купцы из отдаленных внутренних областей Италии; об этом свидетельствует документ, в котором речь идет о тяжбе между монастырем Монтекассино и кураторами пизанского рынка, а таїкже древнейший таможенный тариф Генуи, составленный в конце XI века, где в перечне купцов, посещающих этот торговый центр, фигурируют купцы всех портовых городов от Барселоны до Салерно, лангобардских городов, а равным образом городов, расположенных к северу от Альп.

8. После Каролингской эпохи даже внутренние области Лангобардской Италии попрежнему отличались от стран, расположенных по ту сторону Альп, где феодальная система достигла полного развития; это различие заключалось »в том, что в лангобардских областях городское хозяйство неизменно играло несравненно ббльшую роль, чем в этих странах. Начиная с середины IX века постепенно возрастает роль городов внутренних областей. Этому процессу содействовало происходившее в этот период развитие морской торговли между городами побережья Италии и арабским и византийским миром, которая оказывала, в свою очередь, влияние, хотя и несравненно более слабое, на внутренние районы. Многие города начали реставрацию старых городских стен (поскольку еще не было возможности построить новые крепости), за которыми можно было бы укрыться во время набегов венгров и сарацин. Эти новые города сохранили от древнеримских городов собственно одно название; впрочем, за редкими исключениями, это были даже и не города в полном смысле слова, если вкладывать в него определенное экономическое понятие, подразумевая под городом место сосредоточения населения, источником существования которого является не сельскохозяйственная деятельность. Вместо старых римских зданий, разрушенных набегами или постепенно превратившихся в руины (в особенности с VI века), не строили новых; там, где раньше стояли эти здания, теперь зачастую были луга или поля, которые составляли значительную часть территории (как правило, весьма небольшой), расположенной внутри городских стен. Епископ, граф, высшие должностные лица и немногочисленные более или менее крупные вассалы, которые нередко, хотя и не всегда, жили в городах (или же имели там своих представителей), получали в городе со своих колонов, сидевших на землях пригорода, а иногда даже и внутри города, чинш, по крайней мере, частично уплачивавшийся в натуральной форме. За городскими стенами расстилались луга и леса, где городское население имело право пасти окот и собирать дрова. Итак, главный источник богатства значительной части городского населения попрежнему составляла земля — пашни, леса и пастбища.

Однако высшие светские и церковные магнаты, жившие в городе со своей многочисленной свитой должностных лиц и клиентов, какой бы образ жизни они ни вели, не могли удовлетворить свои нужды исключительно продуктами, получаемыми с окрестных земель. Поэтому каждый раз, когда какая-нибудь фраза или отдельный термин, сохранившиеся в крайне скудных источниках, приоткрывают нам картину внутреннего состояния городов, мы видим, что среди городского населения наряду со знатью, колонами и сервами были и такие элементы, которых можно рассматривать как родоначальников будущей буржуазии. Мы уже указывали, что в эдикте Айстульфа,

15 Зак 158/ Дж Луццатто 225

относящемся к последним годам существования Ланго- бардского королевства, упоминаются negotiators как определенный социальный слой, разделенный на три ступени, высшая из которых по своему социальному положению приравнивается к слою средних земельных собственников. Трудно сказать, что подразумевали под термином negotiators: имели ли в виду, как это было в древнем Риме, лиц, занимавшихся преимущественно кредитными операциями, или же профессиональных торговцев. Самым правдоподобным представляется второе толкование этого термина; однако в таком случае встает вопрос: существовали ли начиная с данного времени наряду с купцами, постоянно переезжавшими с одного рынка на другой, торговцы, которые постоянно жили в одном и том же месте и имели собственную лавку, Где и продавали свои товары. Нам известно, что в Италии, по крайней мере до периода Отгонов (при которых иммунитетные права достигли большего размера и распространялись на большую территорию), в наиболее важных грамотах, предоставлявших сеньерам рыночное право, шла речь о рынке на территории города или у городских стен. Некоторые названия косвенных налогов, такие, как buticati- cum, взимаемый в Пизе, curatura и portaticum, взимаемые во многих других городах, указывают на несомненное существование городской торговли. Точно так же таможенные пункты вдоль рек Северной Италии, где следовало платить ripaticum или palificatura, иногда устанавливались около границ крупных земельных владений, особенно монастырских, но чаще поблизости от городских центров. Все это дает основание предполагать, что главным местом пребывания negotiators были города.

Начиная с VIII века в городах наряду с negotiators существовали также и свободные ремесленники. Ремесленники, занятые в текстильном производстве, а может быть, и в некоторых других отраслях производства, были в худшем положении ввиду конкуренции рабского труда, применявшегося в монастырях и в других крупных поместьях. Но ремесленники, занятые, например, строительными работами, изготовлением оружия, мыловарением, остались независимыми от господских дворов и даже были поставлены, как мы вскоре увидим, под непосредственное покровительство королевской администрации.

Городской рынок развивался в первую очередь в городах, расположенных вдоль дорог, которые с Альпийских гор вели в Павию и Рим, или вдоль судоходных рек (прежде всего вдоль По), а также в непосредственной близости от них. «Honorantiae civitatis Раріае» — источник, к которому мы неоднократно обращались, представляет собой запись поступлений, следуемых королевскому фиску (то есть доходов от регалий, а также поступлений, получаемых в результате пожалования монополии на отдельные ремесла); он содержит, таким образом, перечень таможен, расположенных на границах и взимавшихся фиском поступлений. Все таможенные посты, если не считать трех таможен на восточной границе, перенесенных во времена Оттонов в равнину, были расположены у выхода главных альпийских долин: у Сузы, Барда, Беллинцоны, Кьявенны, Больцано иі позднее у Валорнье (около Кьюза ди Риволи), то есть в местах, откуда путешественники легко могли добраться до центральной части Ломбардии и оттуда, перейдя через Апеннины, двинуться в Тоскану и Рим.

15*

227

Через эти таможни должны были проходить пилигримы и купцы, шедшие из других стран; первые (romi- peti) были освобождены от уплаты пошлины за все имевшиеся при них предметы, если они нужны были для их собственного употребления, но они были обязаны наравне с купцами платить побор (в размере десятой части цены) за все товары, которые они привозили в королевство для продажи. Среди этих товаров упоминаются лошади, рабы, сукна и полотна, грубые холсты, мечи. Особое положение заняли англо-саксы; произошло это благодаря следующему эпизоду: англо-саксы, прибывшие в Италию, в большинстве своем паломники, возмутились против таможенных чиновников, пожелавших осмотреть их мешки и сумы. Вызванный этим спор закончился, как сообщает анонимный автор перечня доходов фиска, договором между королем англо-саксов и лангобардским королем, который освободил англо-саксов от всех таможенных поборов и разрешил им провозить товары без таможенного осмотра, а англо-саксы должны были в виде возмещения раз в 3 года уплачивать королевскому дворцу в Павии побор в размере 50 фунтов серебра и делать дополнительно небольшие приношения. Асти, Верчелли, Милан возвысились благодаря тому, что они были расположены па пересечении путей, спускавшихся с альпийских долин — с пьемонтоких долин и из Беллинцоны и Кьявенны; Верона — благодаря тому, что она расположена на реке Адидже в месте ее выхода из Альп; Пьяченца возвысилась потому, что она находилась в месте, где «дорога франков», которая шла с Альпийских гор, пересекала По. Уже в IX веке в Пьяченце 4 раза в год функционировал рынок, каждый раз в течение 8 дней, а с 896 года собиралась большая ярмарка, продолжавшаяся 17 дней в году; она происходила около приюта монастыря св. Оикста, который предоставлял убежище путешественникам, направлявшимся в Рим или через Апеннины. Возвышение Лукки объясняется тем, что она была расположена на той же дороге, недалеко от Пизы, в одном из наиболее плодородных районов Италии. Значение, которое приобрела Лукка, проявилось к концу существования Лангобардского королевства в наличии в городе своего монетного двора и имело следствием особый характер земельной собственности епископства Лукки. Господское хозяйство было оттеснено здесь на второй план, так как основную часть земель составляли наделы держателей, причем большинство этих наделов было раздроблено на мельчайшие участки и передано в ливслляр- ную аренду. В X веке — ранее, чем в других городах Италии, — здесь получила распространение аренда на условии уплаты денежного чинша, а т^кже эмфитевтиче- екая аренда больших земельных владений. В условиях, когда аграрный строй испытывал значительное влияние городского хозяйства, эти виды аренды привели к медленному распаду крупного землевладения луккского епископства. Луккские купцы сравнительно рано сумели использовать преимущества географического положения города, сконцентрировав в своих руках торговлю с населением Паданской равнины и странами, лежащими к северу от Альп, и стали, быть может, совместно с Сиеной, посредниками в этой торговле, распространив сферу своей деятельности вплоть до Рима включительно. Они получили от Генриха IV привилегию, освобождающую их от уплаты curatura на -всех рынках, расположенных между Павией и Римом; в этот же период монета, чеканившаяся на монетном дворе Лукки, получила, наряду с денариями Павии, всеобщее признание в качестве платежного сред- ства на всей территории вплоть до Рима, а также в самом Риме.

Уже в это время в Лукке наряду с торговлей развивалось производство тонких сукон и, может быть, уже начало зарождаться шелковое производство; в области этого производства Лукки в XIII веке занимала первое место среди итальянских городов.

В раннее средневековье сухопутные дороги, несмотря на их скверное состояние, имели известное значение как для переезда людей, так и для перевозки товаров, но, тем не менее, путешественники чаще всею предпочитали переправляться по рекам. Уже в VIII веке из Венеции и Ко- маккьо купцы поднимались мимо Феррары, Кремоны и Пьяченцы до Павии и Милана. Путешествие было медленным и стоило довольно дорого, так как государство, рассматривавшее реки как свою домениальную собственность, запрещало свободное пользование ими; государство считало реки источником фискальных доходов и объектом феодальных пожалований как церковным учреждениям, так и частным лицам. Поэтому тот, кто путешествовал по речным путям, был обязан на каждом участке пути отдавать агентам фиска или агентам лиц, получивших соответствующее пожалование, часть своих товаров или определенную денежную сумму Побор был весьма умеренным, когда речь шла о простом передвижении по реке; однако в том случае, если путешественник должен был пристать к берегу, привязать лодку к сваям и приступить к разгрузке, размер этого побора значительно возрастал

Крупные землевладельцы использовали речные пути для тою, чтобы на принадлежащих им лодках (naves) перевозить в центральный господсікий двор продукты из более отдаленных господских дворов или получать с ближайшего рынка те немногие товары, в которых они нуждались (причем обязанность доставлять эти товары была возложена на их зависимых держателей). Но речными путями пользовались также, и притом во все большем количестве, профессиональные купцы, которые везли соль, рабов, ценные ткани, пряности, лекарства, предметы украшения и другие редкие товары, пользующиеся большим спросом.

Вначале торговлю вели купцы с побережья Адриатического моря; они поднимались вверх: по реке и доставляли эти товары в поместья и на рынки внутренних районов Италии. Позднее купцы южноитальянских юродов также, вероятно, стали пользоваться этим путем, чтобы добраться до лангобардской столицы; к ним присоединились купцы некоторых городов, расположенных вблизи По или ее притоков: они перевозили по реке сельскохозяйственные продукты и окот из внутренних областей на большие рынки и покупали у приезжавших сюда венецианцев соль, рабов и восточные товары. Феррарские купцы добирались в одном направлении до Венеции и Равенны, в другом — до Павии. Мантуанские купцы с озера Гарда спускались к Ферраре и Равенне. Документы X—XI веков неоднократно и весьма красноречиво свидетельствуют об оживленной сухопутной и морской торговле, которую вели жители Кремоны и которая, очевидно, составляла в то время основное занятие и главный источник доходов городского населения. Именно это обстоятельство вызвало ожесточенную длительную борьбу горожан с епископом из-за налогов, которые епископ пытался взимать с купцов. Подобная борьба происходила несколько лет спустя в Пьяченце: епископ и горожане оспаривали друг у друга обладание портом на реке По.

Однако самым важным торговым центром Па да некой равнины в течение трех с лишним столетий оставалась Павия, которая только с начала XI века стала постепенно приходить в упадок и уступила свое место Милану. В Павии находилась центральная финансовая администрация: здесь сухопутные дороги, шедшие с Альпийских гор и Апеннин, скрещивались с речным путем; если корабли шли по главной артерии этою пути — по реке По, то они редко поднимались далее порта Павии Таким образом, Павия являлась не только политической столицей королевства, но и центром его экономической жизни. Монета, которую чеканили на ее монетном дворе, до конца XI века была самой распространенной монетой королевства.

Все наиболее богатые монастыри и церкви не только Ломбардии, но и других областей имели в Павии дом или хозяйственные постройки, приют, а часто также несколько лавок, которые они сдавали внаймы купцам; нередко они получали право пользоваться гаванями на Тичино и По.

О развитии торговли, а частично и ремесла столицы в конце X века мы узнаем благодаря счастливой случайности — изданию многократно цитировавшегося нами перечня доходов фиска. Из слов анонимного автора, весьма хорошо знакомого с древними распорядками и правами королевскою фиска, явствует, что в Павии бывали не только, как говорилось выше, приезжие купцы из Венеции, Гаэты и Амальфи; в среде купцов самой Павии выделилась аристократия, слой людей «могущественных, пользующихся почетом и очень богатых» (magni, honorabiles et multum divites), организованных по роду своих занятий в «министерии» и подчиненных непосредственно юрисдикции магистра камерария (казначея фиска). Купцы Павии находились под защитой королевской или императорской власти и обладали особой привилегией, в силу которой на любом рынке, куда бы они ни прибывали, они обладали преимуществами по сравнению с купцами других городов; их права сводились к следующему: ни один купец, если он не был из Павии, не имел права вмешиваться в переговоры, которые вели павийские купцы, или конкурировать с ними при заключении какой- либо сделки. Однако эти привилегии предоставлялись только павийским купцам, входившим в министерии (qui sunt de ministeriis), то есть тем, которые принадлежали к какой-либо ремесленной корпорации, признанной государственной властью и находящейся под ее защитой.

Таким министерием было объединение монетных мастеров — monetarii, во главе которых стояли девять «благородных и богатых» (nobiles et divites) мастеров, обязанных с ведома казначея надзирать за тем, чтобы в монетах, чеканившихся на монетном дворе, содержание чистого серебра было бы не ниже 10/i2 их общего веса. Получив на откуп монетный двор, мастера должны были ежегодно платить за это 12 фунтов серебра в павий- ских денариях королевскому фиску и 4 фунта — графу Павии.

Подобным же образом были объединены в министерий рыбаки, во главе которых стоял старшина, владевший 60 лодками для рыбной ловли. За каждую лодку они уплачивали ежемесячно 2 денария; таким образом создавался денежный фонд, предназначавшийся на покупку рыбы для короля, когда он прибывал в Павию.

Существовал министерий кожевников, пользующийся полной монополией. Число членов и учеников в нем было ограничено: в него входили 12 мастеров и 12 учеников (juniores). Кожевники обязаны были даівать ежегодно королевскому фиску 12 выделанных кож, «ибо никому, кроме них, не дозволяется выделывать кожи» («ео quod nulli homini liceat coria confectare»).

К другим министериям принадлежали: министерий лодочников, во главе которых стояли старшины и которые были подчинены королевскому фиску; если король посещал Павию, они должны были предоставить в его распоряжение две большие оснащенные лодки: одну для короля, другую для королевы; министерий мыловаров, которые в качестве возмещения за полученную ими привилегию монопольного изготовления мыла в Павии должны были ежегодно давать 1000 фунтов этого мыла королевскому фиску и 10 фунтов казначею; это обязательство напоминает пожалование, которое Лиутпранд сделал епископу Пьяченцы: он передал епископу те поборы (pensio) в размере 30 фунтов мыла, «'которые поступают в наш дворец из города Пьяченцы» («quae palatii nostri ex civi- tate Placentina inferebantur») К

Тот факт, что указанные министерии пользовались монопольным правом на производство данною вида ремесленных продуктов, подтверждается также общим распоряжением, запрещающим всем лицам, не являющимся членами этих объединений, изготовлять эти продукты (de omnibus istis ministeriis nullus homo debet illorum ministerium facere nisi ill і qui ministri sunt). Таким образом, нет никаких сомнений в том, что в конце X — начале XI веков, по крайней мере в столице и таких городах, как Пьяченца, которые находились в более непосредственном подчинении центральной власти, существовал целый ряд министериев, поставленных под прямой контроль королевского фиска, уплачивавших ему побор и обеспечивавших тем самым свое право на монопольное положение в данном виде ремесла. Это устройство весьма сходно с организацией византийских корпораций, с которой знакомит нас Книга эпарха, относящаяся почти к тому же самому периоду.

В* перечне доходов фиска упоминается также, правда, всего лишь один раз, соседний с Павией город Милан; в нем говорится, что на миланском монетном дворе (устройство которого было аналогично устройству монетного двора Павии) находилось 4 мастера, также «благородных и богатых» (nobiles et divites); они должны были под контролем казначея столицы чеканить миланские денарии (denarios mediolanenses), проба и вес которых соответствовали пробе и весу павийских денариев. Эти мастера тоже платили королевскому фиску ежегодный чинш в размере 12 фунтов серебра в денариях.

С устройством обоих монетных дворов было связано распоряжение относительно лиц, промывавших золото на берегах По, его левых и некоторых правых притоках, а также на реках Адидже и Брента: эти лица были обязаны продавать королевскому казначею все добытое ими золото. Таким образом, павийский источник, относящийся к тридцатым годам XI века, по-новому освещает не только некоторые стороны жизни столицы, но и финансовое и экономическое устройство королевства в период от падения Каролингской династии до возникновения первых городских коммун. Возможно, что анонимный автор перечня доходов королевского фиска (сам, быть может, происходивший из того рода, в котором в течение длительного периода времени переходила от отца к сыну должность камерария дворца) несколько сгустил краски, стремясь противопоставить былое процветание королевского фиска тому плачевному состоянию, в которое он был приведен последующими казначеями во времена Оттона III. Но большая часть сообщаемых им сведений подтверждается королевскими или императорскими дипломами и другими вполне достоверными документами и, вне всякого сомнения, соответствует действительности. Эти сведения показывают, что, несмотря на многочисленные иммунитетные пожалования, продолжала существовать центральная финансовая администрация, деятельность которой ощущалась на всей территории королевства до его альпийских границ, ибо она взимала весьма важные поборы, связанные с королевскими регалиями. Финансовая администрация контролировала торговлю, котор;3'! была отнюдь не столь незначительна, как это обычно т>- лагают, поскольку рынки Паданской равнины посещали не только венецианцы, но и купцы Южной Италии, а также северных стран, включая сюда далекую Англию, и королевский фиск получал от торговли сравнительно крупные доходы. Платежным средством при заключении большей части тортовых сделок являлась, очевидно, монета, которая чеканилась на монетных дворах Павии и Милана; эти монетные дворы работали под руководством значительною числа мастеров, которые отвечали за доброкачественность монеты. Наконец, павийский источник показывает, что Павия, а, вполне вероятно, также Милан, Пьяченца и другие города были в известной мере ремесленными центрами, причем деятельность ремесленников, организованных в корпорации, подвергалась строгой регламентации со стороны королевского фиска.