в. Развитие идеолоіии в феодальной обществе

Имепно в феодальную эпоху человеческая речь достигла той широты и гибкости, при которых она способна выразить почти всякое новое содержание человеческого опыта, сложились языки столь совершенного типа, как различные арийские (санскритский, греческий, латинский, готский, литовский, древне-славянский и пр.), семитические (еврейский, арабский к др.), монгольские и т.

Что касается основного характера идеологии, самого ее типа, то он по существу измениться не мог, так как по существу не изменился тип строения общества, попрежнему авторитарный; меновые связи еще не играли преобладающей роли и не могли поэтому определить собою общую форму идеологии. Но прежняя форма, авторитарная, изменяется и совершенствуется, приспособляясь к развитию техники и экономических отношений.

Причинная связь фактов понималась как и раньше, по аналогии с властью—подчинением; но грубые формы анимизма отступают, сменяясь новыми, более тонкими и гибкими.

Этому способствовало и то обстоятельство, что человеческое мышление, систематизируясь в привычных, социально-трудовым строем «подсказанных» схемах, по образцу иерархии людей бессознательно творило иерархию вещей. Получался воображаемый мир полубогов, богов и высших богов, управляющих .различными группами фактов и вещей, различными стихиями природы, наконец, всей природою в целом. Все неожиданное и непонятное в сравнительно обыденных вещах относится тогда за счет воли этих высших организаторов; к ним во всех подобных случаях обращается человеческая мысль; к ним, как суровым, но любящим покорность феодалам, направляется «молитва»; им приносится «жертва», которая в данную эпоху принимает ясно выраженный вид барщины или оброка—выполнение какой-либо работы на службе богам, или отдачи им части продуктов труда, при чем то и другое постепенно точно нормируется, как всякая барщина и оброк. Таким образом все необычное в обычных вещах уже не сводится к проявлениям их собственных «душ», а объясняется воздействием «душ» высшего порядка; самые же вещи продолжают терять остатки своей «одушевленности»... То, что мы называем «чудом»—вмешательство той или иной высшей воли в ход вещей — здесь, с одной стороны, органически входит в естественный порядок, в организованную систему опыта людей, с другой стороны — объективно, как видим, помогает развиться и укрепиться более правильным и точным представлениям о большинстве предметов трудового опыта

В то же время сохранившиеся «души» людей и животных изменяют свои свойства; они перестают быть простым и грубым повторением соответственных «тел».

') Этот последний вывод можот, с первого взгляда показаться чрезвычайно странным,—так упрочилась в современном сознании привычка считать идею .чуда* за голое заблуждение беснолсзпый или даже вредный для развития плод показательной слабости людей. Но с точки зрения организующей роли незнания в со- циально-трудовой жизни людей тот же вывод не только понятен, но и необходим: сохраняться и упрочиваться в трудовом общество могли только такие идеи, которые были тпк или пиаче полезны в коллективной борьбе за жизнь. Всо, чго могли бы спутывать и растраивать ещо слабые и непрочные представления о постоянных связях лвлоний к со это как бы отвлекалось и отстранялось от них понятием .чуда".

При этом создается новое, идеологически очень важное представление—о «бессмертии» душ. Организаторская функция в трудовом процессе исторически непрерывна. Когда умирает один организатор, то не только он сейчас же сменяется другим, приобретающим в тот же момент его власть, его роль в социальной системе,—но и непосредственная, так сказать, его организаторская функция реально не прекращается. «Заветы предков», «повеление предков» в виде жизненных правил остаются обязательными для потомков и строго исполняются ими. Исполнять чье-либо повеление, это, для конкретного мышления тех времен, значит подчиняться ему, как реальному существу, все равно, жив он или умер. Поэтически-образное выражение этого факта в народ- пом сознании образует идею «бессмертия души». Что именно таково происхождение и смысл данной идеи, о том свидетельствуют и сейчас сохранившиеся у некоторых пламен, стоящих на ступени полупатриархального, полуфеодального быта, верования о переходе души старого вождя, немедленно после его смерти, в новому,—весьма точное описание действительности, если под слово «душа» подставить его социальное содержание: организаторская функция.

Так разными путями складывались основы тех религиозных мировоззрений феодальной эпохи, остатки которых удержались ещо и в нашем современном обществе, опираясь на такие же остатки авторитарных- практических отношений между людьми. Но теперь эти религиозные пережитки существуют обособленно, не входят органически в господствующие системы идеологии, более или менее резко отделяются в самом мышлении людей от практических и научных знаний, от правовых и политических идей и т. п. Ничего подобного не было в феодальном мире. Мы даже не в состоянии ясно представить собе ту величайшую цельность, стройность, и всеобъемлющую универсальность, какие были свойственны его религиозным мировоззрениям: в их развитом и законченном виде.

Любое, самое узкое и конкретное, самое практическое знание неразрывной цепью психологических связей соединялось с высшими и верховными фетишами, божествами, стоявшими в центре религиозной системы. Та хотя бы мельчайшая закономерность фактов, которая выражалась в этом знании, была всегда лишь частным проявлением всеобщего порядка, установленного верховною властною волей, прямо или через низших авторитарных фетишей—это безразлично, так как они все равно должны были и могли только творить волю пославшего их. И эта зависимость отнюдь но просто отвлеченно признавалась, а непосредственно чувствовалась, проникала собою каждый акт человеческого мышления; все полезное, все разумное, все радостное прямо вызывало идею о благости божества, все вредное и мучительное—идею об его гневе, о нарушении его законов и повелений, или об его желании испытывать покорность своих подданных. Молитва или молитвенное настроение сопровождали всякий крупный и почти всякий даже мелкий акт сознательной человеческой жизни, личной или социально-трудовой. За всякое общее дело, производственного или военного характера, принимались не иначе, кав «помолясь», а в более серьезных и опасных случаях—принесши надлежащие жертвы, испросивши разрешение грехов и т. п. Этим достигалось и уверенное, гармоничное душевное состояние сотрудников, и общее единство их настроения—условия, в высшей степени важные для успешности дела, для производительности труда или для энергии натиска на врагов.

Только ясное представление универсально-организующей роли религиозной идеологии во всей трудовой жизни феодальной эпохи делает понятным нередкое тогда господство жрецов в социальной системе, нередкое преобладание жречества даже над военными или «светскими» феодалами. Жречество было носителем всех обобщающих знаний того времени, технических и социально-ор- ганизационных; оно было наследником «старейшин» и «патриархов», как производственных руководителей родового общества, в такой же мере, как феодалы светские были наследниками «вождей»—руководителей военных (и большей частью также торговых).

О полноте и о непрерывности этой практически-руководящей функции жрецов в тогдашней жизни может дать слабое представление психология современной верующей католички, которая по каждому жизненному вопросу, начиная от супружеских отношений и кончая финансовыми, операциями, советуется со своим духовником и ничего не предпринимает без его благословения. Самая возможность развития в большинстве феодальных религий такого учреждения, как обязательная «исповедь», т.-е. систематический контроль духовенства над всеми делами и даже мыслями людей, достаточно ярко свидетельствует о глубине, широте и о социальной необходимости организаторской роли жрецов во всей жизненной практике той эпохи *).

Вся нормативная идеология феодального мира входила в его религиозное мировоззрение, с которым она органически сливалась. Из прежней всеобщей формы—«обычая»—возникли и выделились новые. Сначала это—«обычное право», отличающееся от обычая по преимуществу своей меньшей стихийностью, тем, что оно осуществляется определенной властью, в определенных внешних формах. Затем оно, в свою очередь, дифференцируется на формальное «право», неразрывно связанное с наличностью государственной организации, которая установленными способами его вырабатывает

1) Идея „бессмертия души" была могущественнейшим орудием господства жреческого сословия, его организаторский власти в тогдашнем обществе; „рай", „ад" и „чистилище" были не менее действительными санкциями жреческих прав и практической непогрешимости воли духовенства, чем тюрьмы, пытки и костры для неповинующихся еретиков. Огромное экономически-консервативное значение идеи „бессмертия души" на этого вполне ясно. — —

и поддерживает, — и «нравственность», — сохранившиеся в общественном сознании элементы обычая и обычного права, которые не входят в «право» официальное и не поддерживаются внешней принудительной силой государства.

Надо, впрочем, заметить, что обособление «права» и «нравственности» только начинается в феодальном мире, но далеко еще в нем не завершается. В религиозном мышлении граница между «грехом» и «преступлением», «добродетелью» и «обязанностью» никогда не была резкой и устойчивой; и, благодаря особенно влиянию жречества, первое очень часто переходило во второе,—то, что вчера вызывало лишь неорганизованное порицание общественного или сословного мнения, сегодня становится предметом строгой и организованной правовой репрессии; примером этому могут служить многие законы против роскоши, ростовщичества, религиозных ересей и т. п.

Сословное строение общества, даиге тогда, когда оно не достигает законченно-кастовых форм, отражается в области норм не только различными правами отдельных его групп, но также, поскольку нравственность уже получает до некоторой степени самостоятельное существование,—и различными нравственными нормами. Напр., в католическо-феодальной Европе для духовного лица признавались важнейшими добродетелями смирение и кротость, для светского феодала—щепетильная заботливость о родовой чести и сокрушительная воинственность, а для крестьянина—покорность высшим и терпеливость в бедствиях прежде всего. И религия одинаково освящала все эти добродетели—гка- ждую на своем месте,—как предписание богов, устанавливающих законы жизни и общества, наказывающих и награждающих каждого сообразно с тем, насколько дурно или хорошо он выполняет жизненные задачи, возлагаемые на него его сословным положением.

Здесь перед нами снова с особенной яркостью и очевидностью выступает организующая роль идеологии в социальной жизни. Сословные добродетели различны потому, что различные качества нужны отдельным сословиям для выполнения и укрепления их специальных функций в общественной системе. Смирение и кротость требуются от духовного лица потому, что они обеспечивают с одной стороны, необходимую дисциплину самой жреческой организации, с другой стороны—легкость сближения и общения духовного пастыря с тем человеческим стадом, которым он призван в жизни руководить *). Фамильная гордость, гарантирующая от смешения с другими сословиями, и физическая свирепость необходимы феодалу для надлежащего поддержания его власти и достоинства в мирной жизни, для внушения страха врагам—в

') Разумеется, для духовного феодала, с ого большой властью и могуществом, „смирение" было, чаще всего, внешней формой, да и „кротость" обыкновенно тоже,—духовные сеньеры при случае умели вести войны и жестоко расправлялись с ослушниками. Но самый факт упорного сохранения этой формы через целый ряд веков яспо говорит об ее социальном значении. поенной. А для чего нужны покорность и терпение крестьянину— это понятно само собою.

Социально-организационное значение имеет и типичный именно для наиболее развитых феодально-жреческих организаций обет ёозбрачия. Когда, напр., католическая церковь стала единственным всеобъединяющим учреждением европейского феодального мира, когда на нее легла гигантская тяжесть практически-организационных задач, от самых широко-политических, как руководство охраной этого мира в целом от теснивших его внешних врагов, до мельчайших экономических задач обыденной жизни,— тогда церковь, приспособляясь к огромным требованиям жизни, создала институт безбрачия. Доло шло тут прежде всего о том, чтобы ряды духовенства могли непрерывно пополняться лучшими, по призванию организаторскими, силами из всего общества; жреческие семьи были, конечно, препятствием для этого, ибо при сословном строе они неизбежна вели к образованию наследственной касты: родители стремились замещать себя в своем служении своими детьми, и для притока свежих элементов не могло быть простора. Затем, строгая централизация и дисциплина, необходимые церкви в ее всеобъемлющей организаторской деятельности, делали в высшей степени важным сведение к минимуму всяких личных связей у ее бесчисленных агентов. Наконец, для сохранения ее экономической силы и могущества, было необходимо избегать дробления церковных имуществ, а оно было неизбежно при наследственной их передаче в семьях. Так установление, по внешности чисто-моральное, преследующее самые «идеальные» доли, в действительности служило для удовлетворения самых практических, а именно—экономических потребностей.

В своем целом феодальная идеология по существу так жо консервативна, как идеология патриархального мира, именно потому, что так яге, как и та, является авторитарной. Нам нет надобности иллюстрировать этот консерватизм историческими примерами: всем известны враждебное отношение церкви к техническим изобретениям и научным открытиям, ее стремление распространять в массах суеверный ужас пред всякими нововведениями и беспощадную ненависть к ним, трагическая судьба большинства великих изобретателей и мыслителей того времени. Совершенно попятно, что главными носителями авторитарного консерватизма были жреческие организации, как выполнявшие в наибольшей широте и полноте общественно-организаторские функции, а потому наиболее заинтересованные в сохранении установившихся форм жизни. Социальный смысл этого консерватизма хорошо иллюстрируется весьма, по внешности, противоречивыми отношениями христианских церквей и других жреческих организаций к «еретикам» и иноверцам. При завоеваниях наиболее обычно насильственное обращение побежденных в веру победителей; так, франки обращали в христианство саксов в эпоху Карла Великого, арабы в ислам целый ряд завоеванных народов; но, напр., татары, под- чинивши славян, оставили им полную религиозную свободу. На евреев в христианских и мусульманских странах время-от-времони воздвигались жестокие гонения, обычно же они, как и мусульманские купцы в европейских городах, жили относительно спокойно. А еретиков, которые неизмеримо меньше расходились с господствующим учением, чем совеем его не признававшие иноверцы,—еретиков не терпели и преследовали более или менее систематично.

При ближайшем исследовании кажущиеся противоречия отпадают. Завоеванных иноверцев вынуждали принять свою веру, когда хотели прочно слить их со своей организацией,—единство организующей идеологии тут было необходимо. Когда такой задачи пе ставилось, напр., у татар в эпоху монгольского ига, к иноверцам обнаруживали терпимость. Евреев то терпели, то преследовали, потому что они были социально-необходимы, как торговцы, доставляющие полезные товары, но ненавистны, как представители эксплоатирующего и разлагающего старые отношения торгового капитала. К еретикам же, при обычных условиях, относились хужо, чем к иноверцам, в силу чисто-практического социального консерватизма. «Ересь», т.-е. частичное изменение установленной идеологии, означала зарождение новых жизненных тенденций, в данном обществе, начинающих организоваться в новую идеологию, следовательно, имела в основе некоторый подрыв существующего строя,—тогда как иная вера, возникшая в другом обществе и свято сохраняемая в передаче от отцов к детям, но имела такой социальной подкладки. Вполне логически вытекал отсюда и тот обычный факт, что власти духовные и светские предоставляли иноверцам также свободу преследовать их еретиков,—только не тех, разумеется, кто изменял им для перо- хода в господствующую веру.

Но если принципиальный консерватизм авторитарного мышления в феодальную эпоху остается в полной силе, то фактически развитие совершается все-таки несравненно быстрее, чем в предыдущем периоде. В течение столетий переживаются столь жо глубокие социальные преобразования, какие там требовали бы для себя тысячелетий. Консерватизму мышления противостоят новые условия. С одной стороны, благодаря возросшей в огромных размерах широте и сложности социальной системы, сумма элементов развития, возникающих в различных ее частях и в их взаимодействии, во много раз превосходит прежнюю. С другой стороны, но только продолжает усиливаться действие прежних сил развития, но рядом с ними выступают еще новые, более могущественные силы.