2. Земледельческая группа феодальной эпохи

С другой стороны, не следует забывать, что известные формы общинных производственных отношений могли возникнуть лишь в дальнейшей истории земледельческих родов, могли развиться, как продукт новых условий, отсутствовавших при переходе к новому земледелию.

Кроме того, и несомненные остатки первобытно-родовых отношений в изменяющихся условиях начинают играть совершенно иную роль и служить совершенно иным целям, чем было при их возникновении. Вместо того, чтобы обслуживать непосредственные жизненные задачи самого рода, эти остатки используются группами-победительницами с той целью, чтобы глубже и прочнее подчинить себе данную родовую общину.

Но в последнее время историки усиленно останавливаются именно на такого рода явлениях и, опираясь на них, приходят к выводу, что первобытный коммунизм—миф, что все земледельческие общины—искусственный продукт позднейшего времени. Среди либеральных экономистов, а также среди индостанских и других чиновников становится господствующей теория чисто тяглового, фискального происхождения земледельческой общины. Согласно этой теории, общину создали завоеватели или правительства, которые обязали земледельцев круговой порукой в исполнении повинностей перед феодалами или государством. Община поддерживает каждого члена, поскольку это необходимо для того, чтобы он исправно отбывал свою часть повинностей и не обременял своей долей тягла остальных членов общины. Для наиболее решительных представителей этой теории община земледельцев не имеет никакого иного корня и смысла.

І

Очепь сложные и до крайности разнородные причины способствовали известному успеху этих воззрений. Одни ухватывались за них для того, чтобы оправдать колониальную политику английского правительства, которое превратило феодальных старейшин и радж. Индостана в полных земельных собственников и, закабалив им многомиллионное земледельческое население, тем самым подчинило его себе. Другие воспользовались ими, кав ору- днем борьбы против современного социализма, который отрицает изначальность частной собственности и индивидуального хозяйства.

К этим более или менее общим причинам отрицания преемственной связи между общинным землевладением и первобытным родовым строем, в России присоединились специфически- местные обстоятельства. На протяжении всего XIX века идет борьба между двумя основными направлениями в разработке русской истории. Для одного из них процесс общественного развития России вполне самобытен и даже противоположен западному развитию. Община и общинный дух—один из коренных устоев нашего органического развития, прерванного и нарушенного Петром.

Другое направление было скорее моральным осуждением, телеологическим отрицанием самобытности, чем научным выяснением действительного сходства между стадиями развития на Западе и в России. Глубокая своеобразность русской истории признавалась, но только затем, чтобы открыть в эпохе Петра, как резкой хронологической дате, новую эру резкого разрыва с самобытностью, насильственного сближения с Западом. Из всего этого делался очень простой дидактический вывод: раз Россия уже порвала с своим самобытным прошлым, то ее будущее лежит не в органическом развитии, а в дальнейшей «европеизации», в дальнейшем «заимствовании европейских начал», в дальнейшем «сближении с Западом». И выводы эти получали характер увещаний, обращенных к правительству.

При более близком изучении русской истории стало выяспять- ся, что Петр 1 был только временным носителем н наиболее ярким воплощением процессов, которые начались еще в московский период, в XVI веке: в его реформах заявляет о своей зрелости тор- гово-капиталистическая эпоха, подготовленная всем предшествующим развитием.

Но наши либеральные историки (историки «западнического» направления) не видали всей исторической необходимости реформ пачала XVIII века, всей их обусловленности экономическим прошлым.

Согласно этим воззрениям, в начале нашей истории наблюдается хаос, полное отсутствие общественных связей между элементами «бродячей Руси», блуждающими в пустынной стране. У нас будто бы не развилось ни средневековых сословий Европы, ни феодализма, ни крестьянской общины, ни всего общества. «Все общественное здание воздвигалось рукою власти» (Б. Чичерин), или, в более современной и потому менее искренней формулировке, общество и государство развивалось «наизнанку» по сравнению с Западом: там все строилось снизу вверх, у нас сверху вниз. У нас «государственная организация сложилась раньше, чем мог ее создать процесс внутреннего экономического развития» (П. Милюков). В конце концов все общество опять-таки строилось «государственной властью». Она же создала и «мир», деревенскую общину, связав индивидуальных земледельцев, элементы бродячей Руси, коллективной ответственностью за исправное отбывание всевозможных повинностей.

Политические корни этой теории не подлежат никакому сомнению. Она гармонически связана со всем общественным миросозерцанием и своих первоначальных творцов, и их позднейших продолжателей. Правительство, своей всемогущей властью творившее в прошлом русское общество,—полагали либеральные историки, уповавшие, что маленькими реформами сверху будет прочно и надежно предотвращена революция снизу,—и впредь могло бы изменить самое направление общественного развития. Необходимо только, чтобы оно поняло уроки истории, в-особен- ности сделало вывод из внешних столкновений и испытаний и произвело некоторые чисто-персональные изменения в своем составе.

Как бы ни относиться к научной ценности этой теории, нельзя отказаться ей в одном: в большой полемической язвительности, направленной против самобытников разного рода, в первую очередь против славянофилов, но потом и против народников. Оказывалось, что та самая сила—государство,—которая у самобытников фигурировала, как разрушительница исконных устоев русской истории, была в действительности творцом этих устоев. Сво- 6й полемической остроте, несомненно, обязана эта теория и тем, что один ее элемент—фискальное происхождение общины—был до известной степени воспринят марксизмом г).

Однако легко видеть, что эта историческая теория представляет в сущности славянофильство навыворот, методологически стоит в одной плоскости с ним, равноценна ему. Согласно одной концепции, внешняя сила, не связанная с внутренним развитием, производит ломку национальных устоев; согласно другой—то же

В первую очередь Г. В. Плехановым, а затем и М. II. Покровским. Но М. Н. Покровский („Русская история в самом сжатом очерке") теперь отказался от нее. Конечно, у обоих названных марксистов, в особенности у М. Н. Покровского, воззрения на фискальное происхождение русской общины пе имели такого политического впачения, как у либеральных историков. Их критика своим острием направлялась против расслабленного народничества и совершенно исключала упования на реформаторское творчество самодержавия.

самое абстрактное государство, или правительственная власть, из ничего творит новый мир общественных отношений. В обоих случаях—откровенный или несколько замаскированный дуализм общества и государства.

На самом деле ни правительствам, ни феодалам не приходилось изобретать деревенской общины; и те внешние влияния, которые в конце концов разлагают ее, были необходимым продуктом ее внутреннего развития. Общее направление последнего не изменялось даже мощными завоевателями, вторгавшимися извне.

Характерен в этом отношении пример Индостана. Некоторые новейшие исследователи (напр., Баден-Пауэлл) стараются показать, будто корень индостанских общин следует искать исключительно в фискальных мероприятиях английского правительства. Но даже им приходится признать, что последнее, при всей своей мощи, просто сумело использовать те формы общинной жизни, которые оно застало при своем появлении. Даже они открывают, что коллективную ответственность удалось вести только в тех областях, где патриархальный род, клан, обнаруживал большую степень живучести. В этих областях сохранилось воспоминание о происхождении от общих предков, действительных или только мнимых; сообща выбирались старейшины, которые регулировали общие дела селения; земледелец не был частным собственником обрабатываемой им земли,—он временно, впредь до передела, пользовался только известной долей территории, принадлежащей всей общине. В этих областях круговая порука не встретила сопротивления. Напротив, в тех частях Индостана, где разложение старинного рода зашло много дальше, даже мощному правительству Англии пришлось отказаться от своей фискальной реформы. Таким образом, стремясь вскрыть чисто тягловое происхождение современных индостанских общин, исследователя непреднамеренно раскрывают самую тесную преемственную связь между ними и патриархальной родовой общиной.

Иных первоначальных корней не имела и русская община. Централизующееся московское государство XY1—XVII веков нашло уже готовыми—или, точнее, еще сохранившимися—некоторые элементы общинных отношений. Пустоши, леса и выгоны пе делились между крестьянами и оставались в общем пользовании. Самое земледелие, соединявшееся с экстенсивным скотоводством, с постоянным выпасом скота, требовало соединения последнего в общее стадо и приводило к тому, .что даже пахотная земля, когда она оставлялась под паром, поступала в общее пользование. Таким образом самая техника земледелия препятствовала тому, чтобы процесс развития частной собственности получил завершение. В некоторых случаях расчистка новой земли могла быть произведена только коллективным трудом. Традиции общинно- родового быта получали новую опору в этих временных отношениях трудовой сплоченности. Для заведования' всеми общими делами мир выбирал старост, тысяцких, сотских,—как их выбирала и германская родовая община, марка. И уже в домосвовский период феодал имел дело не с отдельными крестьянами, а со всем деревенским миром или с его выборными представителями, которые заведовали раскладкой повинностей. Таким образом московскому периоду не приходилось создавать общины,—ему оставалось только использовать ее и возложить на нее новые "функции. Русская община, как и западная, много старше государства. В русской экономической истории нет «самобытности» ни в том смысле, будто крестьянская общипа представляет специфически-русское (или славянское) учреждение; ни в том смысле, будто в противоположность западной крестьянской общине русская община создана лишь государством, стремившимся к созданию удобного тяглового аппарата, неукоснительно действующего на местах.

Но даже в тех случаях, когда фискальные функции сыграли огромную роль в развитии общины и общинного землевладения, они не создавали общину из ничего, а лишь возрождали старую родовую общину. Таков был, по всей вероятности, и первоначальный источник общинной обработки полей,—тех «общественных запашек» в Египте и, особенно, в Перу, продукт которых поступал жрецам, феодалам и т. д.

Земледельческие общины феодальной эпохи, поскольку сохранились данные об их внутреннем строе, можно расположить в правильный ряд, в котором непосредственно трудовые связи становятся все более слабыми. Но этот ряд не представляет стадий развития, через которые полностью проходила всякая земледельческая страна. Так, напр., общинная обработка земли во многих случаях отсутствовала.

Существуют основания думать, что основу древнейшей индо- станской общины составлял слабо дифференцированный род. Как общие потребности всей родовой группы, так и индивидуальные потребности отдельных ее членов удовлетворялись продуктом общинной обработки земли. Но дифференциация общины уже началась ; из ее состава выделились различные организаторы, в некоторых общинах (на севере) еще выборные, а в других (на юге) отчасти уже наследственные: старшина, жрец, счетчик или писарь, предводитель, сельские стражники и т. д. Их семьи уже явственно отделились от общего состава рода, их потребительное хозяйство резко обособилось от общего хозяйства рода. Они получали известную долю продукта всей родовой группы. Каждая община живет обособленной жизнью. Почти все потребности должны удовлетворяться ее собственным производством. Для исполнения неземледельческих работ, требующих известной специальной выучки, в каждой деревне имеются свои кузнец, гончар, сапожник, цирюльник—он же примитивный хирург, обыкновенно и профессиональный сват—и т. д. Но это—не ремесленники в позднейшем значении слова, а должностные лица деревни. Они содержатся на общественный счет. Даже в областях (и в эпохи), где разложение рода зашло дальше и земля обрабатывается отдельными семьями, сдельной платы не существует: должностные лица ежегодно получают от каждого обывателя определен- ное количество зерна, мяса, овощей, впоследствии денег, т.-е. вознаграждаются в форме, которая напоминает наем пастуха в современной русской деревне.

Вопрос о том, имела ли место где-либо и в Европе общая обработка земли родовыми группами, в настоящее время представляется спорным. Лампрехт, напр., высказывает предположение, что родовое земледельческое производство у германцев вначале существовало. Другие находят следы общинно-родового земледелия у пиринейских басков, у кельтов Ирландии и т. д. Но факты, на которые опираются эти гипотезы, довольно малочисленны и допускают иное истолкование. Зато не подлежит никакому сомнению, что основной хозяйственной ячейкой на заре европейского земледелия была не индивидуальная семья, состоящая исключительно из родственников по прямой нисходящей линии, а обширная семейная община, охватывающая и бшсовые ступени родства по мужской линии, — нечто среднее между родовой общиной и позднейшей индивидуальной семьей.

Однако, хотя семья уже выделяется из состава рода, но обрабатываемая ею земля еще не составляет не только собственности ее главы, но и коллективной семейной собственности. Частная земельная собственность представляет лишь конечный результат длительного процесса, который и в наше время еще не пришел к завершению.

Пока земледелие оставалось кочевым, земельной собственности и даже сколько-нибудь прочному землевладению не было места. Роды еще не осели устойчиво на определенных, отграниченных территориях; последние на своей периферии еще пе вполне обособились одна от другой. Так же неустойчивы и поземельные отношения внутри каждой родовой группы. В пределах временно занятой территории земледельческие семьи переносят свое хозяйство и жилье с места на место, пока всей родовой группе не придется искать новой территории,—потому ли, что ее начинают теснить соседи, или же потому, что на старой территории уже не остается места для экстенсивного земледелия.

Отношения землепользования становятся более устойчивыми, когда роды оседают на занятых территориях. Отдельные семьи через известные промежутки времени переносят запашки все на одни и те же места. Соответствующие участки фактически выделяются в их исключительное пользование,—но именно только участки, поступающие под полевую культуру. Остальная часть территории—леса, выпасы и т. д.—сохраняется в общем пользовании родовой группы и, кроме того, служит запасным фондом для растущего населения. Эта земля принадлежит «всем», или, что то же самое, не принадлежит никому. Она—«ничья», «божья». В областях с живучими родовыми традициями: у славян, у большинства германских племен, прочное расселение приобретает форму более или менее обширных деревень. Непосредственно примыкающая к ним земля тоже остается в общем пользовании, общими силами окружается рвом или изгородью («поскотина») и

служит для постоянного выпаса Такие отношения землепользования до сих пор можно наблюдать на севере Европейской России и особенно в Сибири.

Переход к более интенсивному земледелию, к трехпольной системе, сопровождается более прочным закреплением определенных участков земли за отдельными семьями. Фактически оп у асе сам по себе представляет установление длительных, постоянных отношений между определенной семейной группой и более или менее отграниченной площадью пахотной земли. Эти фактически сложившиеся отношения потом обыкновенно утверждаются прямым решением общины, которая, не ограничиваясь простой регистрацией, в большинстве случаев старается до известной степени урегулировать ее. Вся пахотная земля предварительно разбивается на участки, или коны, из которых каждый охватывает почву равного качества и равных удобств. Всякий двор, т.-е. всякая семья, по жребию получает свою долю в каждом коне. Такие окончательные «переделы» могут и не сопровождаться сколько-нибудь значительной перетасовкой сложившихся поземельных отношений. Еще в период, тогда происходит расчистка земли, деревня каждый раз захватывает площади более или менее однородных достоинств и намечает в них участки для отдельных семей. Окончательное урегулирование не столько создает чересполосицу, сколько просто санкционирует уже существующую, сложившуюся в длинном ряду поколений.

Господствующая система возделывания, трехполье, без особых затруднений примиряется с чересполосицей. Полосы, которые отводятся отдельным семьям в каждом коне, настолько велики, что необходимость переносить распахивание, бороньбу и т. д. с одной полосы на другую не вызывает бесполезного расточения времени. В каждом коне отводится полоса приблизительно таких размеров, что на распахивание ее уходит как раз целый рабочий день. Некоторые из первоначальных названий таких полос: морген, Tagewerk, jurnalis и т. д., уже сами по себе говорят о технической рациональности, лежащей в основе распределения конов между отдельными хозяйственными ячейками2).

Соединение таких соседних полос в более крупные не повело бы ни к какому выигрышу. Получив два моргена вместо одного, крестьянин должен был бы выезясать на свою полосу не

один день, а два дня кряду, или же отправился бы на пахоту не один, а вдвоем. Но и в последнем случае не получилось бы никакой выгоды. Каждый пахарь совершал бы свой труд индивидуально. Существующая техника земледелия делала здесь возможной только простую одновременность однородных трудовых операций, не повышающую их производительности. Несколько иначе обстоит дело при уборке хлеба и сена. Здесь совместный труд дает начало временным мануфактурным группам, складывающимся на короткое время и повышающим производительность труда некоторым его разделением. Но так как в этих случаях требуется величайшая быстрота, то «морген»,—т.-е. количество земли, которое можно распахать в одно утро,—и здесь оказывается технически-рациональной величиной, с которой обычно успевает справиться крестьянская семья средних размеров. Малосильным семьям приходится прибегать к «помочам», к соседскому содействию односельчан. Общая уборка всей деревней, т.-е. полное уничтожение разделения на полосы, тоже ничего не дала бы. На данной ступени земледельческой техники осуществимо лишь слабое разделение труда; для создания мануфактурной группы рациональных размеров вполне достаточно 5—7 человек, обслуживающих каждую отдельную повозку, на которую нагружается, напр., сжатая рожь. Таким образом земледельческая техника и новые урегулированные формы землепользования вполне гармонируют друг с другом. Противоречия между ними возникают лишь за пределами феодальной эпохи, с того времени, когда по тем или иным причинам исчезают запасы свободных земель, на которые могло бы направляться растущее население. Тогда чересполосица начинает переходить в чересполосное раздробление, распыление, парцеллирование земли.

Те отношения землепользования, которые устанавливаются вследствие урегулированного распределения пахотных земель, никак нельзя назвать отношениями частной собственности в современном значении слова. Земля предоставляется не индивидуальному земледельцу, а целой семье. Глава последней—просто ее представитель. По отношению к полученной земле у него нет права продажи, передачи и завещательного распоряжения. В хозяйственном использовании ее он тоже исполняет лишь волю представляемой им коллективности: он—просто организатор экономической деятельности семьи, но не собственник ее средств производства. Такое положение в некоторых странах сохранялось очень долго,—до самого последнего времени. Напр., в Индостане лишь англичанам суждено было ускорить и отчасти завершить превращение представителей семейных общин в действительных землевладельцев. В России только в начале XX века блок буржуазии с аграриями, характерный для новейшей экономической эпохи, предпринял решительные шаги о той целью, чтобы превратить главу крестьянской семьи в полного собственника земли («столыпинское» аграрное законодательство).

Но и семье не предоставляется безграничного права распорядиться той землей, которая отводится для нее. Она может поль- зоваться ею, только как пахотной землей. Когда снята жатва, земля превращается в часть выпаса, общего для всей деревни. Этим определяется и дальнейшее ограничение права распоряжаться пахотной землей. Если бы каждый крестьянин производил озимый и яровой посевы и оставлял полосы под паром где и как ему вздумается, то все поля деревни превратились бы в пеструю мозаику, в которой озимые полосы чередуются с паром, созревающий яровой хлеб вклинивается в пастбищные участки. Общее стадо и общий выпас были бы невозможны; без дорого стоящих ограждений отдельных полос выпас на пахотной земле вообще сделался бы неосуществимым. Таким образом экстенсивное скотоводство и экстенсивное земледелие обусловливают и поддерживают так называемый принудительный севооборот: однородную обработку и однородные посевы на полосах, расположенных по соседству х). Основные черты этого порядка наметились, несомненно, уже в заимочный период земледелия. Коллективно расчистив новый участок, заимочники сеяли на нем одинаковые хлеба и в одинаковой последовательности:. При однородности почвы на соседних полях сам собою получался общий севооборот.

Следовательно, даже по отношению в пахотной земле общине принадлежало особое право собственности, которое осуществлялось то как право коллективного пользования, то как право высшего владения и распоряжения освободившимися участками. Пока отношения землепользования еще не упрочились, и все находилось в состоянии брожения, время от времени производилось перераспределение пахотной земли между наличными семьями. В зависимости от изменений их состава—у одних отбирались полосы земли, другим отводились новые,—совершался частичный или полный передел земли. Так было, несомненно, в некоторых областях Германии. Но и в тех периодических переделах, которые явились позже, как приспособление к феодальным или государственным повинностям общины, право последней распоряжаться всею землей не было вновь создано, а лишь получило дальнейшее развитие. С другой стороны, предпосылкой беспрепятственного применения переделов и здесь оставалась старинная однородность феодальной деревни: одинаковая тщательность,—или, точнее, одинаковая примитивность экстенсивной культуры, соответственно одинаковое количество скота, качественная и количественная однородность удобрения и т. д.

Леса, луга, пустоши попрежнему остаются в общем пользовании всех членов деревенской общины. Оно сохраняет вольный характер, почти никем и ничем не регулируется, пока размер общих угодий превышает потребности населения. На этом основании

Принудительный севооборот обыкновенно выводится из общинпого землевладения. Но для феодального периода зависимость, очевидно, обратная. Здесь техника непосредственно определяет формы собственности, владения и пользования. Севооборот становится действительно принудительным, начинает диктоваться извне лишь с того времени, когда формы собственности превращаются в тормоз для повой земледельческой техники. Для феодального периода, для того времени, когда трох- полье только еще складывалось и распространялось, выражение Flurzwang, принудительный севооборот, очень не точно. ' некоторые исследователи склонны утверждать, будто общинного землевладения никогда не существовало. Те отношения к земле, которые выражаются термином: общая земельная собственность, говорят они, были в действительности полным отсутствием земельной собственности. При безграничном земельном просторе земля никому не принадлежала.

Но они упускают из виду очень важное обстоятельство. Территории деревенских общин довольно рано отграничиваются одна от другой. В Германии процесс их размежевания начался в Івеке- и в общих чертах достиг завершения уже к ,V веку, т.-е. в эпоху, когда, согласно этой теории, земельной тесноты еще не было. Каждая деревенская марка, т.-е. преемница родовой общины, занимает с этого времени вполне определенную территорию. По мере того, как в последующие века—до XIV—XV столетия—марка дает начало новым деревенским общинам, ее территория распределяется между последними и развивается в сеть более мелких, но попрежнему вполне отграниченных территорий. Землевладение каждой общины совпадает с ее территорией. Те же явления наблюдались в удельный период русской истории, когда от волостной общины, развившейся из старого рода, ответвлялись деревенские общины. Следовательно, уже для этого периода неверно, будто бы земля не принадлежала никому: если в пределах деревенской территории земля не принадлежала никому в частности, это и означает, что она принадлежала всем, совокупности, общины. Последнее обнаруживалось с полной ясностью, когда относительные размеры угодий сокращались. Тогда община начинала регулировать пользование лесом, лугами, выгонами и т. д. Покос, напр., выполняется сообща, и потом сено распределяется между дворами; в позднейший период луга разделяются только- перед покосом и на время покоса. Регламентируется и ограничивается количество голов скота, на выпас которого имеет право- каждое хозяйство общины; за излишнее количество община требует особое вознаграждение и т. д. Каждый двор (или германская гуфа) охватывает совокупность прав пользования различными угодьями, при чем величина его доли в этих угодьях соответствует, его доле в ПОЛЯХ.

По мере того, как растет население и производятся новые, расчистки под пашню, площадь общих угодий все более сокращается. Тем не менее она остается очень значительной на всем протяжении феодальной эпохи. Быстрое сокращение ее, местами полное исчезновение, относится к следующему периоду; оно было- вызвано не столько внутренним развитием самого крестьянского- земледелия, сколько развитием городского мира, который с течением времени обособился от деревни.

Первоначальная деревенская община у славян и германцев, в Японии, Индостане и Перу, а также, судя по некоторым признакам, в Египте и Месопотамии совпадала с родовой общиной. С течением времени эта связь между ними разрывается. От родовой общины отделяются новые поселения, которые начинают- жить обособленной жизнью; на границах старых территорий воз-

никают общины с населением, отделившимся от различных родовых общин. Родственные отношения—исходная точка в развития общинной жизни—все более переходят в просто соседские отношения. Известные формы совместной борьбы за существование все более диктуются непосредственно экономическими условиями, независимо от общности крови и родовых традиций.

Но и оторвавшись от своего первоначального базиса, от родовой общины, деревенская община воспроизводила ее внутренний строй, являлась сколком с нее. Она не создавалась вновь, а просто воспроизводилась: точно так же, как дружина на различных ступенях своего развития была копией тех родовых организаций, которые дали ей начало; как цехи и гильдии при своем возникновении переносили отношения деревенской жизни в новую область или как некоторые старинные формы наших артелей были городским изданием деревенской общины. Сила или слабость общинного начала, степень обособления организаторских функций, выделение больших семей или даже распадение последних на мелкие индивидуальные семьи, характер связей каждой деревенской группы с соседними и вообще с внешним миром,—во всех этих и в других отношениях деревенская община является просто преемницей родовой общины. И даже мыслятся новые общественные отношения в старых идеологических формах, завещанных родовой общиной. Какой бы пестрой по своему составу ни была новая крестьянская группа, возникает и удерживается, несмотря ни на что, фикция первоначального родства, как единственной основы создания и существования общины. Да, впрочем, и в действительности все члены деревенского мира в конце концов обыкновенно переплетаются отношениями родства, хотя бы вследствие заключения браков на ограниченной территории, замкнутой в своем экономическом существовании. Следовательно, здесь уже не пределы совместной борьбы за существование очерчиваются отношениями родства, как было в старой родовой группе, а наоборот: отношения родства развиваются на базисе совместной экономической жизни *).

В ту эпоху, когда в различных странах Европы совершался переход к оседлому земледелию, разложение рода зашло довольно далеко, и общее производство и хозяйство родовой группы в значительной степени уступило место индивидуальному хозяйствованию отдельной семьи. Техника средневекового земледелия лишь в немногих случаях требовала объединенных действий со стороны односелов, да и в этих случаях самое производство оставалось по большей части индивидуальным. Коллективная организация труда выступала при пастьбе стада, при устройстве колодцев и прудов, при возведении еще некоторых сооружений, о которых будет упомянуто ниже, иногда при расчистке новой земли. С

!) Еще несколько десятков лет тому назад даже в Московской губернии встречались обширные деревни, в которых все крестьяне носили 2—3 фамилии. Конечно, к этой „эндогамии* особого рода приводило в значительной мере внешнее принуждение, крепостное право. Но она обусловливалась и общим экономическим строем старинной деревня. — 106 —

1 выделением военно-организаторских функций даже организация защиты вовне выскользает из ведения деревни; а с выделением воина в особую профессию,—процесс, который зашел более или менее далеко в Индостане, Японии и средневековой Европе,— житель деревни окончательно развивается в Ваиег'а, возделывателя, хлебороба, крестьянина, вся жизнь которого почти целиком протекает в его индивидуальном хозяйстве и исчерпывается, как показывают некоторые из этих названий, его отношениями к ограниченному участку земли. Те немногие общие функции, которые еще исполняются совокупностью односелов, обусловливают лишь более или менее поверхностную соседскую связь между ними и не создают той глубокой экономической сплоченности, того недифференцированного, сплошного существования, которыми характеризовался старый род. Сами по себе они не в состоянии задержать дальнейшее разложение деревенской общины и превращение ее из экономической организации в просто административную организацию. Это—общая тенденция в развитии всех общин, а вовсе не специфическая особенность тех из них, которым приписывается чисто внешний, фискальный способ возникновения.

Несмотря на существование, а в некоторых случаях и на большую живучесть деревенской общины, хозяйство крестьянской семьи уже в феодальный период начинает превращаться в индивидуалистическое хозяйство. Все важнейшие предметы потребления производятся в его собственном хозяйстве, и все оно строятся таким образом, чтобы все необходимое производилось в каждом индивидуальном хозяйстве. Последнее становится самодовлеющим миром. Крестьянин сам мастерит соху и телегу, по крайней мере их деревянные части, сам строит избу, кроет крышу и кладет печь, обыкновенно сам же выделывает кожи и шьет обувь. В его индивидуальном хозяйстве варится пиво и мед, и проходят все стадии обработки, до последней включительно, лен и пенька. Недаром не только у нас, но и в Германии и во Франции представление о крестьянке старинного типа прочно ассоциировалось с прялкой или веретеном. Каждое правильное крестьянское хозяйство должно наладить свой ткацкий станок и производить все ткани, необходимые для членов семьи. Шитье производится дома. Еще очень недавно зазорным считалось, если крестьянка не могла «обшить» всю семью. По возможности собственными силами производится даже окраска тканей и пряжи.

Типичное крестьянское хозяйство становится эмбрионом всех производств, какие только можно представить себе. Крестьянин развивается в то чудо универсальности, каким он оставался вплоть до вторжения капитализма, и каким наше народничество и родственные западные течения возвели его в идеал человеческого совершенства.

Примитивность техники и полная неразвитость потребностей были необходимой предпосылкой такой организации крестьянского хозяйства. Только экстенсивное земледелие, располагавшее обширными пространствами земли, могло мириться с самодельными пи

гом (сохой) и бороной, сделанными почти сплошь из дерева. Только человек, в глазах которого вся жизнь и вся деятельность имеет лишь одно предназначение: пропитание, удовлетворение •элементарнейших потребностей в пище, одежде и жилищэ, может расточать рабочую силу так, кав ее расточает крестьянин, вся жизнь которого непосредственно сводится к производству необходимейших средств существования.

В очень немногих, исключительных случаях крестьянин не может обойтись своей собственной работой и работой семьи, произвести необходимые предметы непосредственно «трудом рук своих». «Правильный» крестьянин, т.-е. типичный представитель -феодальной эпохи, даже кузнечные работы старается выполнять при своем собственном доме. В некоторых областях Германии напр., в Рудных горах, в Трирском округе и на Рюгене, эти традиции выдержанно-замкнутого хозяйства сохранялись еще в половине прошлого века.

Тем не менее то выделение кузнецов в особую профессию, которое началось в предыдущий период, продолжается и в феодальной деревне. Но и появление кузнеца мало изменяет общий характер самодовлеющего хозяйства. Сам кузнец, в особенности на первых порах—такой же крестьянин, как и остальные, только размеры запашки у него относительно меньше. Кузнец, подобно современному русскому пастуху, состоит как бы на службе всей деревни; за определенное ежегодное количество продуктов—ржи, овощей, дров и т. д.,—раскладываемое между дворами общины, он обязуется починять для них все орудия, а различные экстраординарные работы выполняет за особое вознаграждение, уплачиваемое тоже в натуре. Такая организация обслуживания крестьянских хозяйств кузнецом сохранялась в захолустных деревнях России и Германии до новейшего времени; только к вознаграждению натурой присоединялось небольшое денежное вознаграждение.

Положение мельника мало отличалось от положения кузнеца. Работа на мельнице берет у него только некоторую часть его рабочего времени. Он или, по крайней мере, его семья крестьянствует, т.-е. занимается земледелием так же, как и остальные односельчане. Если мельник пришлый, то надел, получаемый от общины, составляет часть вознаграждения за помол. Обычной и важнейшей формой вознаграждения даже в современной деревне остается известная доля муки или зерна. Иногда применяются способы вознаграждения, совершенно чуждые точной мере и ве- су,—явление, характерное для старой деревни, в которой все производство непосредственно направлено на собственное потребление, и хлеб не превратился в товар, меновая с то1имость которого должна быть вполне определенной величиной 1).

Во многих местах России главное вознаграждение мельника до сих пор составляет то количество муки, которое он может подцепить лопаткой из ларя или мешка. Только с превращением хлеба в товар, т.-е. с крушением крестьянского хозяйства, как оно сложилось в феодальный период, этот способ становится источником ожесточенных столкновений и после долгой борьбы уступает место более об'ективвым способам и нормам вознаграждения. В таком направлении развивалось крестьянское хозяйство не только в средневековой Европе, но и в древних Греции и Риме, в Египте, Месопотамии, Китае, Японии,—вообще во всех случаях, где и когда земледелец сохранял хотя бы некоторую производственную самостоятельность. Хозяйственная зависимость, выражавшаяся в том, что ему приходилось отдавать часть своих продуктов или труда феодалам или государству, нисколько не нарушала чисто индивидуалистического характера его собственного производства. Только некоторой частью своего существования он включался в чужое хозяйство и производство. В остальном же был попрежнему натурально-хозяйственным крестьянином, индивидуальным производителем.

Этим объясняется, между прочим, возможность тех великих перетаеовок населения, о которых говорит история Египта, Ирана и Месопотамии. Победитель переводил население обширных областей, целиком или большую часть, в прочно подчиненные части страны, где расселял его среди старого населения; последнее, наоборот, давало переселенцев в новые, только что завоеванные области. Крестьянские семьи и целые крестьянские общины, представляя обособленные организмы, лишь слабо и поверхностно связанные с соседними организмами, в самом непродолжительном времени устраивались на новом месте совершенно так же, как на своей родине. Эти насильственные пересадки поражают воображение современного человека. Для территориально-расчлененного хозяйства перевод, напр., московского населения в Сибирь, архангельского—в Москву был бы равносилен глубокому разгрому экономической жизни России, как это и можно было приблизительно наблюдать при огромных волнах беженства во время последней войны. В феодальном же мире произвольное перемещение масс, населяющих обширные области, не вызывало особенно глубоких экономических пертурбаций.

Но как раз отсутствие глубоких связей между элементами феодального общества и делало такие перетасовки политически целесообразными. Эти элементы—употребляя несколько измененное сравнение Маркса—лишь так же внешне могли сплачиваться друг с другом, как картофелины мешком. Племена, уже прочно ассимилированные вновь возникающей феодальной системой, должны были своей внешне-принудительной силой сдерживать элементы, вновь включенные в нее завоеванием. Так шло феодальное объединение патриархальных земледельческих общин и обширных областей Ассирии и Вавилона, Египта и Персии. Подчиненная община водворялась около реки, одна или вместе с соседними общинами прокладывала новый канал, если требовалось искусственное орошение, и потом замыкалась в своем крестьянском существовании. Общие оросительные работы, поскольку они требовались для более или менее обширной территории, объединяли осевшие на ней группы, но тем менее надежна была связь подобных территорий между собою. Они без особого труда объединялись одним завоевателем, не находили особых побудительных мотивов противиться другому, если он оставлял незатронутыми общие основы их крестьянского производства, и почти так же легко переходили под власть третьего.

Подведем итоги.

Насколько можно судить по сохранившимся данным, прочный переход к земледелию, в разных странах совершался в эпоху, когда старый, внутренно-целостный род уже в значительной степени разложился. Отдельные случаи, в которых предполагается общинно-родовое земледельческое производство с распределением продукта между членами родовой группы, не могут считаться бесспорными.

Тем не менее способ первоначального расселения земледельцев—германская марка, русская волостная община—развился из патриархально-родовой общины. Индивидуальная собственность на землю медленно возникала лишь в ходе развития и дальнейшего разложения этих общин. Экстенсивная техника земледелия и скотоводства приводила к тому, что относительно устойчивые отношения пользования складывались у земледельческой семьи только к пахотной земле, но и эта земля, когда жатва снималась, поступала в общее пользование. Остальные же угодья: луга, выгоны, леса, пустоши—постоянно находились в общем пользовании деревни.

Не приводя к созданию индивидуальной земельной собственности, феодальное земледелие обусловливало, однако, лишь временные и довольно поверхностные связи между единичными хозяйствами соседних крестьянских семей, и потому не могло задержать дальнейшего разложения рода и превращения деревенской общины из экономической в административную организацию. Но такую-то организацию возникающее государство во всяком случае нашло существующей и, связав ©е членов круговою порукой, не создало общины из ничего, гак утверждает теория чисто административного происхождения общин, а просто расширило и изменило функции той общины, которая была продуктом разложения старого рода.

В процессе своего распадения патриархальный род дал начало патриархальным семейным общинам, которые и являются основной экономической ячейкой феодальной эпохи. Связанная с другими членами деревенского мира преимущественно соседскими отношениями, каждая крестьянская семья представляет самодовлеющее хозяйство. Основное ее стремление—удовлетворять все потребности непосредственно собственным производством. Те немногочисленные «ремесленники», которые появляются в феодальной деревне, не расшатывают, а скорее укрепляют общий натурально-хозяйственный уклад крестьянской семьи, и сами очень мало выделяются из крестьянской массы.

Таким образом, экономический строй деревни дает объяснение той локальной и провинциальной ограниченности и обособленности, которою характеризуется феодальный период, и тому индивидуализму, который становится типичной чертой крестьянина.