1. Развитие техники

Рассмотрим, как шло развитие земледелия.

Попадая в области, благоприятные для земледелия, будущие земледельческие роды укрепляются первоначально в местах, подготовленных как бы самой природой: в районах возделывания риса занимают естественные болота, в речных долинах—места, "удобряемые естественными разливами и свободные от порослей." Может быть, точнее будет сказать, что у некоторых групп, достигших известного уровня культуры и оттесненных в такие области, земледелие постепенно выдвигается на видное место, как приспособление к данным условиям существования.

Новый род сначала не удерживается прочно на занятых местах. «Запашки» переносятся из области в область, земледелие носит кочевой характер, иногда уступает по своему значению •скотоводству, прочного жилья нет, сельско-хозяйственный инвентарь скуден и однообразен, «отбор» еще не направился в эту сторону. Решающее значение для существования рода имеет еще не земледелие, а вся совокупность разнородных,' слабо развитых и слабо дифференцированных занятий родовой группы. Новые общины все еще не вполне приспособились к особым естественным условиям своих особенных территорий, и эти территории еще не представляют для них ощутительных преимуществ по сравнению с окружающими.

Продолжающееся вторжение поселенцев извне и размножение прежних приводит к тому, что по истечении длинного ряда поколений все места, от природы готовые в возделыванию, оказываются захваченными.

Для увеличения численности населения становится безусловно необходимым расширение площади земледелия. В одних областях, как в Японии, в некоторых частях Индостана и Перу, начинается расчистка лесов и порослей, которая идет рука-об-руку с уничтожением, или, по меньшей мере, с подчинением аборигенов. В других областях—Китае, Месопотамии, Египте, отчасти Индостане и в Перу,—начинает применяться искусственное орошение, дающее новые и новые участки плодородной почвы на месте прежней бесплодной.

Естественно, что те родовые группы, которые первыми успели расширить свою земледельческую территорию, должны были получить решительный перевес над соседями. Объединенные процессом победоносной борьбы с природой, выведенные этой борьбой из своей первобытной замкнутости, они сплошь, без перерывов и промежутков, занимают обширные области и, как многолюдная, компактная, внутренно-сплоченная масса, выступают против своих отсталых соседей, разбитых на слабые, разъединенные группы. Этот процесс в конце концов приводит к тому, что новое земледелие, устойчивое и оседлое,—с расчисткой лесов, а местами и с искусственным орошением,—совершенно вытесняет земледелие первобытное. Процесс этот не изменяет своего направления, но только протекает быстрее, если роды в той или иной мере объединяются завоеванием или необходимостью сопротивления внешним врагам,—напр., каким-либо номадам.

щ

Частью одновременно с расширением земледельческой территории, частью по его завершении, развивается другой процесс: улучшение обработки почвы, старательный подбор наиболее подходящих растений, применение различных способов для сохранения и повышения урожайности почвы.

В этих интенсивных формах земледелия главными орудиями подготовки и обработки почвы служили топор, мотыка и заступ. Рабочий скот здесь не мог найти сколько-нибудь широкого применения, иногда совершенно отсутствовал, кав во многих земледельческих областях Японии и Китая. Искусственное удобрение частью не играет особенной роли,—обильное естественное удобрение производится речными разливами,—частью для удобрения служат человеческие экскременты и отбросы потребительного хозяйства, морские водоросли, рыба, низшие животные и т. д. Вся земля, сколько-нибудь доступная обработке, превращается в «пахотную землю», точнее—в поля, сады и огороды. Леса выкорчевываются, луга исчезают, песчаные неплодородные пустоши покрываются слоем плодородной земли, которую приносят иногда с значительного расстояния. Скотоводство по всем этим причинам может до чрезвычайности сократиться и свестись к выкормке нескольких свиней при каждом- хозяйстве и к разведению домашней птицы.

В том же основном направлении, но при иных условиях, а потому и с иными результатами развивалось европейское земледелие: греческое и римское под несомненным влиянием Египта, из которого оно заимствовало и главные культурные растения, и основные земледельческие орудия, и способы обработки земли; средневековое—под прямым воздействием римского земледелия, забытая техника которого медленно восстановлялась и распространялась в течение почти 1V2 тысячи лет после так называемого великого переселения народов.

Главную основу существования древнейшей Греции составляло скотоводство: разведение коз, овец и свиней.

) Эти примеры,— а их число было бы легко увеличить — кстати сказать, пригодны для выяснения истинной ценности теории „убывающего плодородия почвы",— убывающего по мере экономического развития. Раньше, говорят сторонники этой теории, стоило только протянуть руку, чтобы набрать всевозможных плодов: теперь плодовые деревья приходится культивировать. Скрытой предпосылкой теории, очевидно, является застойная техника.

Земледелие древней Греции не пошло в своем развитии дальше. Гористый характер страны более благоприятствовал скотоводству. До эпохи тиранов (около 500 лет до нашей эры) шерстяная одежда, мясо, молоко, сыр, как предметы потребления, имели большее значение, чем растительные вещества. С развитием торговли появляется привозный хлеб. Местное земледелие сосредоточивается на культуре маслины, фигового дерева, винограда.

В Италии расчистка земли от зарослей и подготовка ее для обработки стала применяться, повидймому, еще у этрусков, предшественников римлян. Последние настолько энергично продолжали ее, что уже в первые века существования Рима земледелие сделалось господствующим занятием и оттеснило скотоводство, превратив его в подсобную отрасль при земледелии. К земледельческим орудиям Греции в Риме присоединяется борона; кроме того, применяются грабли, серп, вилы и т. д.,—словом, уже почти все основные орудия современной деревни. Возделывалась пшеница, просо, полба, ячмень, свекловица, конопля, лен,— бблыпая часть современных культурных растений.

У кельтов, германцев и славян история земледелия как бы повторяется с начала. Когда они впервые сталкиваются с Римом (и Византией), у них господствует первобытное производство; соединение почти недифференцированных охоты, скотоводства и земледелия. С увеличением населения, размах блужданий все более сокращается и роль земледелия возрастает. Но оно еще долго носит бродячий характер дикой переложной системы: пригодные для обработки места, главным образом речные долины, засеваются каждый год одним и тем же хлебом до тех пор, пока не наступает истощение. В дальнейшем, когда все такие места уже захвачены, совершается переход к расчистке лесов, к выкорчевыванию пней и выжиганию древесных остатков, к осушению болот. Создав новую почву, человек и на ней остается только до тех пор, пока не истощит ее лосевом одних и тех же растений. Но со временем он начинает забрасывать ее только на срок, необходимый для того, чтобы она «отдохнула»,—чтобы произошло ее разрыхление корнями и естественное удобрение сниющими частями растений. Переложная система становится более совершенной, земля утилизируется интенсивнее, область, в которой род периодически передвигается с места на место, суживается. Относительное значение скотоводства падает, для пастбища остаются только непригодные для земледелия луга, сокращающиеся лесные выгопы и отдыхающая пахотная земля. В значительной части Сибири земледелие до сих пор технически ушло немного дальше этой ступени, которая воспроизводит перед нами—в новой исторической обстановке—далекое прошлое Запада.

Расширение земледельческой площади сопровождается оттеснением туземного населения: литовцев и славян—при распространении германцев на восток и север; финнов—при передвижении славян на северо-восток, из бассейна Днепра в бассейн Волги (XII— XVI века); татар—при позднейшем передвижении славян в южные поля и степи, где скотоводство еще долгое время сохраняет перевес над земледелием (XVI—XVIII, частью даже XIX век); башкир, киргизов, бурят и т. д.—при новейшем движении к Уралу и за Урал. Коренное население с своим первобытным производством все дальше отбрасывается в леса и степи, все больше стискивается в суживающемся кольце. Часть его истребляется, часть до настоящего времени влачит существование примитивных охотников и скотоводов,—оленеводов и рыболовов Севера,— часть переходит к земледелию и смешивается с пришельцами.

Но в то время, как на периферии все дальше распространяется экстенсивная заимочная система, в местах своего возникновения это «новое» земледелие уже оказывается устарелым и уступает место еще более интенсивному использованию земли. Перенос запашек становится невозможным и во всяком случае слишком затруднительным, если не потому, что нераспаханной земли не осталось, то—и даже главным образом—потому, что решительно вся земля превратилась в собственность. Расчищая новую землю, земледелец должен быть готов к тому, что к старым повинностям за старую, отдыхающую землю прибавятся новые обязательства за новую землю (зачаточная форма абсолютной ренты). Единственное, что он может сделать,—это уйти к новому собственнику, который даст ему возможность заниматься земледелием па более легких условиях. Но уже одна эта необходимость перемены собственника суживает размах передвижения земледельческого населения. Со временем самый процесс передвижений приводит к повсеместному распространению однообразных условий землепользования, и, следовательно, шаг за шагом ослабляет, если не совсем уничтожает побуждения к переходу от одного владельца к другому. Да и раньше землевладельцы начинают принимать разнообразные меры с той целью, чтобы удержать земледельцев на своей земле. Переход становится возможным только как бегство. А это предполагает отказ от дома и почти от всего сель- ско-хозяйственного инвентаря, который создавался и увеличивался в ряду поколений. Фактическое ограничение возможности передвижения земледельцев развивалось одновременно с развитием частной собственности на землю и приводило к прочной, абсолютной, чисто деревенской оседлости много раньше, чем совершилось юридическое прикрепление земледельца к земле.

Дикая переложная система через ряд промежуточных звеньев пазвивается в трехпольную систему. По мере того, как сокращается площадь новых запашек, становится необходимым 'все более быстрый возврат к старым запашкам. Количество лет, в течение которых земля отдыхает, все более сокращается. Но вместе с тем сокращается и число лет, в течение которых она может кряду родить одни и те же хлеба. Отдых земли становится все менее полным,—естественное удобрение приходится восполнять искусственным. Выгоны сократились,—необходимо относительно сократить количество скота," но зато интенсивнее использовать его для земледелия, и, с другой стороны, самое земледелие необходимо хотя бы отчасти приспособить для производства корма скоту.

Этот процесс приводит к тому, что вся пахотная земля разделяется па три приблизительно равные части. Каждая из них последовательно отводится в первый год под озимой посев, доставляющий преимущественно пищу для человека, во второй— под яровой, который отчасти доставляет корм для скота, отчасти предметы питания человека, в третий год—оставляется под паром, на котором пасется скот, в зависимости от климатических условий, до июня или июля. В остальное время года пастбищами служат сохранившиеся лесные выгоны и луга, поскольку они не предназначены для сенокоса. В стойлах скот остается только зимой и по ночам. Перед тем, как вновь поступить под озимь, пар удобряется запахиванием навоза.

Впервые появляется трехпольная система в средневековой Европе между V и VIII веками. В течение целого тысячелетия она распространяется к северу и востоку вслед за распространением и укреплением частной собственности на землю. Даже в Европейской России процесс ее распространения еще не закончен, в Азиатской же он едва начинается.

В Западной Европе трехполье оставалось господствующей системой земледелия в течение многих веков. Оно подвергалось некоторым несущественным видоизменениям, когда обстоятельства требовали расширить производство кормовых растений, как некоторые корнеплоды, стручковые, или же технических растений, как вайда (красильное растение), лен или конопля. Но в общем это оставалось все то же трехполье. Европа пережила развитие и упадок феодализма, мягкие формы зависимости сменились беспощадными крепостническими, в городах развилось и отцвело автономное ремесло, суда крепнущего торгового капитала избороздили все моря, привели в известность весь земной шар, возникающий промышленный капитал успел подчинить себе ремесло, местами создал мануфактуру, кое-где начал переходить в организации фабрики,—а техника земледельческого производства все оставалась при старой сохе с бороной, при старом трехполье. Деревня все это время играет пассивную, страдательную роль. Движущие силы развития, которое приводит к ничтожным, еле заметным изменениям в технике сельско-хозяйственного производства и к полным переворотам, коренным революциям в области деревенских общественных отношений, зарождаются в иной области, вне деревни, в постепенно обособляющемся от лее мире городских экономических отношений. И оттуда же исходят те силы, которые в новейшее время—на континенте Европы с конца XVIII века, в Азии с конца прошлого—нанесли и наносят смертельные удары- средневековой деревне и ее средневековому производству. До эпохи промышленного капитализма нам почти не придется возвращаться к собственно земледельческой технике,— все это время она оставалась па средневековом уровне. В средневековый же, феодальный период развились и приняли устойчивую форму и те процессы промышленной переработки продуктов земледелия, которые занимают промежуток от созревания растений до полной готовности к потреблению: приготовле- пие волокна из льна и конопли (в Восточной Азии такое же значение имеет развившаяся с незапамятных времен размотка шелковичных коконов, связанная с возделыванием тутового дерева и разведением шелковичных червей), сока из винограда, молотьба и размол хлеба. При некоторых из этих процессов, напр., при виноделии, требуются довольно сложные сооружения. Примитивный ручной размол уступает свое место механическому, машинному уже с XIII века, когда получают быстрое распространение водяные мельницы. Мельник, на-ряду с кузнецом, представляет в Европе одну из профессий ремесленного характера, выделившихся в наиболее ранний период.

Окончательно устанавливается и современный способ приготовления растительной пищи, в первую очередь—хлеба. Первобытный «хлеб»: неперемолотые или слегка размельченные зерна, зерна, просто сваренные в воде (каша), толокно, разведенное в воде, пресное тесто, пресный же кисель, до сих пор напоминает о своей первобытности той особой ролью, которую он играет в религиозных обрядах, напр., на «поминках». В качестве пищи, он уже в ранний период средних веков вытеснен квашеным хлебом, усвояемость которого повышена процессом брожения. Приготовление его требует сооружений, песравненно более сложных, чем первобытный очаг, или его ближайший преемник, камин (и очаг, и камин явным образом развились из простого костра, над которым приспособлена дымовая вытяжка с зонтом, применявшаяся еще в переносных шатрах). Печение хлеба, а иногда и приготовление теста, во многих местах постепенно обособляется от потребительного хозяйства. Выделяется профессия пекаря.

В том же основном направлении, в каком шло развитие земледельческих племен,—к сокращению площади, необходимой для того, чтобы доставить средства существования,—идет оно и у кочевников.

Давление распространяющегося земледелия отбрасывает кочевников в области, где на данной ступени техники скотоводство возможно почти только как чистое скотоводство с незначительной примесью земледелия. Область кочевий сокращается. Необходимо использовать ее интенсивнее. Того же требует постоянная и все обостряющаяся борьба и друг с другом и с уплотняющимися группами соседей-земледельцев.

Применение животных, в особенности верблюда и лошади, как средства передвижения, до крайности увеличило подвижность кочевников. Роды утрачивают обособленность. С другой стороны, там, где для пастьбы стада необходимо 15—20 пеших пастухов, достаточно 4—5 конных. Высвобождающийся труд может направиться в другие отрасли производства. Кроме того, лишь с применением вьючных животных начинается образование всевозможных запасов в серьезных размерах: орудий, утвари, украшений. С этого же времени появляется переносное жилье: шатер, юрта.

Когда этот шатер ставится на колеса, т.-е. превращается в кибитку, в жизни кочевнику открывается новая эпоха. Весь род становится подвижнее и легче может предпринимать пере- селения. Устраняются такие препятствия к образованию запасов,, как необходимость вьючить и перевьючивать. Но, быть может, самое важное заключается в том, что шатер на колесах превращается в подвижную мастерскую: кузнечную, гончарную, прядильную, ткацкую. Жизнь кочевника становится совместимой с теми сложными приспособлениями, которых требуют эти производства, и даже с очень высоким развитием некоторых производств, напр., кузнечного, гончарного, коврового и красильного, которые в своей технической организации доходят иногда до ступени мануфактуры. В этом сравнительно высоком техническом развитии, на-ряду с развитием обмена, характеризующим бедуинов, надо искать простой основы того загадочно-быстрого промышленного и интеллектуального развития, которое некоторые кочевники, в особенности арабы, проделали в какио-нибудь з—4 сотни лет по возникновении феодальных государств в Азии, Африке и Европе: технический базис для этого развития начал складываться уже в кочевой период их существования.

Одежда из шкур и кож сменяется одеждой валяной, плетеной, тканой из шерсти. Но даже позже, в период господства одежды из животного и растительного волокна, меховые мантии и меховая оторочка в парадном облачении монархов напоминают о том, как расточительно хозяйствовал дикарь, уничтожавший животных, чтобы сделать одежду. Передник из шкур и кожи, этот эмбрион одежды, из которого впоследствии возникло все- ее разнообразие, приобретает характер, как было у египетских царей, ритуального облачения, тем самым свидетельствуя о своей первобытности.

Мясо было преобладающей пищей первобытных кочевников. Рациональное отношение к стаду вырабатывалось с величайшей медленностью. Известен рассказ о парагвайских индейцах, которые, оставшись без присмотра отцов-иезуитов, своих просветителей, перебили весь рабочий скот, чтобы получить небольшое количество мяса. Они действовали с первобытно-охотничьей логикой,, которая в истории лишь шаг за шагом, под давлением изменяющихся условий существования, уступала место настоящему скотоводческому рационализму. Его еще нет даже в современной Аргентине, которую новейший капитализм превращает в поставщика продуктов скотоводства для Старого Света. Первая попавшаяся штука скота убивается здесь для того, чтобы получить шкуру, рога, может быть, небольшой кусок мяса. И хозяйствуют так уже не дикари, не индейцы, а европейцы и их смешанное потомство, которые, попав в мир экстенсивной культуры, строят свое производство на беспощадном расточении сил природы. На наших глазах они возрождают отношения первобытного скотоводства, осложненные капиталистической жадностью и развертывающиеся в капиталистическом масштабе. Со временем Аргентина тоже будет фигурировать, как страна почти беструдового существования, утраченного человечеством вследствие «убывающего плодородия почвы». Молоко не играло никакой роли в питании первобытного ско- товода. Сначала побочный, несущественный продукт «охоты» па приручаемых животных,—как еще и теперь для племен Севера иногда второстепенный продукт китоловства,—оно и впоследствии добывается у некоторых племен посредством вскрытия вымени, т.-е. уничтожением животного. И лишь много позже, с более близким приручением животных, возникает использование молока посредством высасывания, т.-е. по образцу молодых животных. Впоследствии высасывание сменяется примитивным способом доения. А затем совершается переход к приготовлению более прочной формы молочных запасов: масла и, особенно, кумыса и различных видов сыра.

Процесс борьбы усиливает и закрепляет возрастающее значение молочного хозяйства. Наиболее обширными и сплоченными становятся те кочевые роды, которые устанавливают известное соотношение между мясной и молочной, пищей, т.-е. между уничтожением животных и использованием только их молока. Завершившись, процесс этот приводит к тому, что скотоводство внутре- но дифференцируется: на убой идут уже, с одной стороны, преимущественно излишние молодые животные, а с другой—старые, утрачивающие свою полезность и в качестве молочного скота, и в качестве средства передвижения; кроме того, особые виды скота выделяются, как преимущественно убойные или доставляющие шерсть (мелкий рогатый скот). Для существования группы прежних размеров становится достаточным количество "голов скота., ничтожное по сравнению с первобытно скотоводческим стадом. Площадь земли, необходимая для кочевий этой группы, в несколько раз сокращается. Территория определенных размеров может в течение нескольких веков прокармливать уплотняющееся население.

В развитии производственной техники у скотоводов лежит объяснение того обстоятельства, что кочевники: парфяне, скифы, сарматы, авары, гунны, печенеги, арабы, турки, венгры, болгары, татары и т. д. могли объединяться в густые полчища, которые в течение многих столетий осаждали земледельческую Европу и Переднюю Азию, и что земледельческая сплоченность европейского населения часто оказывалась бессильной перед их сплошным натиском. Абсолютная величина трудовых затрат при новом земледелии и скотоводстве, несомненно, увеличилась по сравнению с предъ- идущим периодом. Но она могла увеличиться только потому, что человек и больше ассимилирует энергии из внешнего мира, и больше экономизирует ее затрату: приготовлением пищи освобождает желудок от массы ненужной работы, устройством жилища и одеждой сокращает растрату животной теплоты и т. д. Таким образом относительная величина трудовых затрат, т.-е. величина их по сравнению с достигаемыми результатами, сокращается. Эту тенденцию в развитии земледельческой и скотоводческой техники можно выразить в следующих числовых отношениях, которые берутся просто для примера. Первобытный человек, затратна единицу трудовой энергии, из своей добычи ассимилировал такое- количество энергии, которое давало, в конце концов, все ту же единицу полезной работы. Первобытный земледелец и скотовод на единицу затраты получает полезной работы единицу уже с малой дробью. Наконец, новый земледельческий или скотоводческий род, затрачивая единицу труда, ассимилирует такое количество энергии, которое выразится в полутора единицах полезной работы.' В последнем случае, каждая единица необходимого труда дает единицу прибавочного труда, между тем, как у первобытного человека прибавочный труд совершенно отсутствовал.

Но теоретики убывающего плодородия, обращаясь к первобытному человечеству, оперируют с другими цифрами. Раньше, говорят они, коза стоила десяти дней охоты, и ничего больше. Теперь она стоит 20 дней ухода,—следовательно, плодородие степи вдвое понизилось.

Они умалчивают, что раньше коза давала известное количество сырого мяса, на которое охотник мог просуществовать все тот же десяток дней. Теперь и при жизни, и при убое она удовлетворяет возросшие, более многочисленные и разнообразные потребности таким образом, что дает возможность просуществовать не меньше 40 дней. Экономисты, утверждающие мнимый «факт» убывающего плодородия, произвольно вырывают различные предметы потребления из развивающейся общественно-экономической обстановки и изображают дело так, как будто в системе человеческого хозяйства «коза», напр., означает застывшую, неподвижную вещь, а не бесконечно-сложный комплекс бесконечно изменчивых технико-экономических отношений; как будто коза первобытного хозяйства есть то же, что коза современной эпохи. Историю человеческих отношений они трактуют с чисто зоологической точки зрения и представляют бережное отношение к силам природы, как регресс, для того, чтобы результаты варварского расточения этих сил земледелием и скотоводством капиталистического общества выдать за естественные, неустранимые особенности самого земледелия и скотоводства.

Развитие нового земледелия и скотоводства: корчевание лесов, осушение болот, более тщательная обработка земли и возрастающая борьба из-за территорий требовали производства более совершенных орудий, из более совершенного материала, чем камень. Переход от первобытного земледелия и скотоводства к новому есть в то же время постепенный переход от «каменного века» к «металлическому веку».

Выше уже указывалось, что невозможно провести резкую границу между этими двумя эпохами в производстве орудий. Новая, металлическая техника с величайшей медленностью оттесняет ка- менпую и лишь по истечении нескольких веков вырабатывается в нечто, существенно, качественно отличное от нее. Переворот, вызванный ею, по чрезвычайной медленности действий не идет пи в какое сравнение с промышленной революцией, в центре которой стоит паровая машина. Конечно, глубокая пропасть отделяет народы с развитой железной техникой от их предков каменного века. Но пропасть эта проложена лишь накоплением не-

значительных, едва заметных изменений, и не только в технике производства орудий, но п во всей совокупности одновременно изменявшихся отношений человека к природе.

Прежние историки, резко обособлявшие «металлический век» І от «каменного века» и представлявшие переход от одного к дру- I гому в виде прыжка,—стоящего в полном противоречии со всеми I, свойствами первобытного человека74—предполагали, будто их «же- Ц лезному веку» везде и повсюду предшествовал «бронзовый век» I Против этого предположения говорит уже тот факт, что местона- || хождения олова очень редки,—в древней Европе, напр., почти ~ только Британские острова.

Древнейшие железные орудия были настолько несовершенны по ломкости и хрупкости материала, что медные и, в особенности, бронзовые орудия еще долго находили широкое распространение; потому-то и кажется, как будто бронза предшествовала железу. Так было, напр., в Греции эпохи Гомера и Гезиода (около 3.000 лет до нашего времени). В древнем Египте около 6.000 лет тому назад железо было известно, медь и бронза применялись несравненно шире, но преобладание принадлежало, повиди- мому, все еще орудиям из камня. Возможно, что развитие финикийской торговли, одним из видных предметов которой были бронза и бронзовые изделия, надолго задержало развитие первоначальной железной техники и в некоторых областях убило ее в самом зародыше. Она вновь поднимается в европейскил странах и, прежде всего, в областях классической древности, только за 8—10 лет до нашей эры.

Примитивным способом получения железа из руды была не выплавка, а «выковывание»,—кузнец, изготовлявший орудия, был в то же время и производителем железа. Древний Египет, отчасти и современные африканские племена, не пошли дальше этого способа. В своей более совершенной форме он сводится к следующему. Мелко истолченная руда перемешивается с древесным углем и засыпается в яму,—зачаточную форму кузнечного горна и даже позднейшей доменной печи,—в которой горение усиливается посредством меха, приводимого в движение рукой. Полученная раскаленная масса снова размельчается и тот же процесс повторяется несколько раз снова. В конце концов получается ковкая масса, из которой шлаки выжимаются ударами молота. Такое железо вообще очень не чисто, качества его еще ухудшаются, если руда попадает плохая, напр., с большой примесью серы.

Дальше ушла в своем развитии железная техника Индостана. Там уже за 2Уз тысячи лет до нашего времени кузнецы могли приготовлять из кованого железа сплошные массивные колонны более 1/2 аршина в поперечнике и 7 саженей высоты. В древнюю эпоху в Индостане, у кочевых народов Турана, в Передней Азии появляется и стальное оружие. Сталь производилась тем же кузнечным способом, как и железо.

У народов Европы: греков, этрусков, римлян, германцев, первоначальный способ добывания железа такой же, как в Африке и Азии. Только первоначальная «доменная печь», яма, не- сколько оттесняется горном, который прежде всего получил распространение у кочевников. Обработка руды в существенных чертах та же самая: доведение массы до ковкого состояния, выжимание шлаков ударами молота.

Кузнечное добывание железа на горне (или крице) оставалось господствующим почти до конца средних веков. Прогресс заключался в более внимательном выборе руды, некоторых усовершенствованиях в устройстве печей и горнов, определении моментов, когда следует приступить к проковыванию, чтобы получить сталь или железо. В общем же, металлургическая промышленность Европы по своему техническому уровню не могла равняться с Востоком. Заметное движение в ней начинается только с эпохи крестовых походов, которые привели европейцев в непосредственное соприкосновение с Передней Азией и в косвенное—с Индостаном.

XIV век открывает эпоху быстрых и резких переворотов в производстве железа. Водяное колесо, уже в предыдущем столетии применявшееся при устройстве мельниц, применяется теперь для потребностей горного дела: для того, чтобы приводить в движение огромные мехи при печах, тяжеловесные молоты—при раздроблении руды. По мере усиления тяги в печах, вместо ковкой массы по временам стала получаться плавкая масса. Этот результат был на первых порах не только непреднамеренным, но и неприятным для мастеров, которые еще долгое время были в полной власти традиций своего дела, как кузнечного дела. Вытекавший чугун, смешанный со шлаками, считался отбросом; мастер, не устранивший такого скандального происшествия, жестоко вредил своей репутации. Так самое развитие старой кузнечной техники приводило к созданию новой литейной техники, как бы прямо давало ее в руки. Но при исключительном господстве ограниченного эмпиризма во всех производственных операциях прошло еще не мало времени, пока непреднамеренный результат старых приемов не лег в основу новой металлургической техники.

Переработка чугуна при посредстве особых печей, зачаточной формой которых послужил горн, начинается в XV веке. Железо и сталь получаются более однородные, чем при кузнечной обработке. Изобретение пороха до чрезвычайности повысило потребность в железе, как материале для ядер. Отливка их из чугуна возникает в самом начале XV/ века. Непосредственно к ней примыкает отливка из чугуна плит, полос, некоторых земледельческих орудий и т. д.

Из отброса, из случайного продукта кузнечного производств;! чугун превращается в металл, спрос на который все увеличивается. Печи приспособляются специально для его получения. Уже в половине XV века возникают доменные печи в том виде, как они с некоторыми изменениями существовали до эпохи пара, в течение четырех следующих веков, да отчасти и теперь сохраняются в сравнительно мелких чугунолитейных предприятиях.

Так развивалась железная техника от ее возникновения и до конца феодального периода. Всякое ее завоевание немедленно утилизировалось земледелием, скотоводством и военным де- лом. Каменная мотыка была еще распространенным орудием в эпоху зарождения феодализма. Плуг с железными частями (или соха) сделался главным земледельческим орудием уже на заре средневекового европейского феодализма. Каменный топор и копье о каменным или костяным наконечником были главным оружием первых феодальных вождей, объединявших соседние роды. Боевые колесницы, металлические шлемы, мечи и копья троянской войны, железные и стальные панцыри, щиты, кольчуги, кинжалы, рапиры, аллебарды разнообразнейших форм и т. д.,—словом, то поразительное богатство и разнообразие холодного оружия, которое мы теперь можем наблюдать только гв музеях,—вот чем характеризуется полный расцвет феодальной эпохи. Возникает военно-инженерное искусство. Воздвигаются сложные укрепления, представляющие продуманную до мелочей систему стен, рвов, волчьих ям, наполненных водою каналов, подъемных мостов, подземных галлерей для бегства или неожиданных вылазок. Отроятся колоссальные стенобитные машины, отводятся реки от осажденных, которые, в свою очередь, ведут контр-подкопы и противопоставляют машины. Беспорядочная толпа с несколькими вождями, главным рессурсом которой был беспорядочный стремительный натиск, начинает превращаться в дифференцированную армию, частью конную, частью пешую, составленную из различных родов оружия, с более или менее значительным обозом, с сложными машинами, с разделением труда, уже близко напоминающим будущую мануфактуру *). Так складывалась материальная основа для выделения воинов, как особой профессги.

Значительные перемены произошли в новый период в средствах сношений. Но их развитие было очень неравномерно. Обмен внутри более или менее обособленных областей все еще не играл сколько-нибудь заметной роли. Колесных дорог не было, мосты отсутствовали, поскольку само земледелие не требовало этих сооружений. Обмен оставался внешним для родов и межродовых союзов и должен был прокладывать путь иногда на огромные расстояния. При таких обстоятельствах наибольшее значение имел вьючный и в особенности водный транспорт. Применение вьючных животных—лошади, верблюда, кое-где вола, в гористых странах осла—сделало возможной караванную торговлю в крупном масштабе. Еще быстрее развивались средства водных сношений; применение железных и стальных орудий открыло новую эпоху кораблестроения. Челнок, выжженный и выдолбленный из ствола, с течением времени развивается в судно, пригодное для дальнего плавания: многовесельную лодку с несколькими сотнями гребцов,—галеру значительной быстроты и сравнительно крупной гру-

I) „Война достигла выработанпости раньше, чем мир: [следовало бы показать] каким образом войною в в армиях и т. д. известные экономические отношения, как наемный труд, машины и т. д. были развиты ранее, чем внутри буржуазного общества. Отношение между производительными силами и средствами сношони» также становится особенно наглядным в армии". К. Маркс в черновом наброске конца, 50-х годов, впервые напечатанном Каутским в 1907 году, как введение ко второму изданию „Zar Кгшк der politischen Oekcromie". зододъемной силы. Парус из звериной шкуры или из древесной коры заменяется легкими парусами из ткани, которые сначала лишь дополняют работу гребцов, но впоследствии вытесняют их, так что парусно-весельное судно превращается в корабль. Морская торговля финикиян (и карфагенян), спускавшихся далеко . к югу Африки и совершавших в позднейший период регулярные поездки на Британские острова, путешествие греков, их преемников на Средиземном море, отважные походы средневековых норманнов, которые со Скандинавского полуострова добрались до Гренландии и открыли Америку почти за полтысячи лет до Колумба,—все это показывает, что уже в феодальную эпоху техника мореплавания сделала большие завоевания. В феодальный же период традиционное «поле» битвы перенеслось и на море.

Для существенных изменений в жизни первобытного человека требовались, вероятно, многие десятки тысячелетий, целые геологические периоды. В авторитарно-родовой период крупные перевороты в технике и в общественных отношениях назревают тысячелетиями и, быть может, находят дополнительную опору в. одновременно совершавшихся геологических изменениях. Феодальная эпоха (и примыкающая в ней переходная эпоха) с своей техникой тоже охватывает значительный, промежуток времени в. каждой стране. Но как ни велик он, его все же приходится измерять для различных стран различным количеством столетий.

Такими грубыми числовыми отношениями можно иллюстрировать ускорение темпа развития, все возрастающее по мере того, как человек удаляется от своих зоологических предков.