Ill Гэри Беккер — экономический империалист

В 1992 г. Нобелевской премии по экономике был удостоен профессор экономики и социологии Чикагского университета Гэри С. Беккер (1930— 2014) за «распространение сферы микроэкономического анализа на целый ряд аспектов человеческого поведения и взаимодействия, включая нерыночное поведение».

В начале 1900-х годов мало кто из экономистов сомневался, что одна из очередных Нобелевских премий будет присуждена именно ему. Гэри Беккер — один из самых цитируемых сегодня экономистов. И один из самых виртуозных. Он автор нескольких фундаментальных исследований и многих десятков статей. Три главные его книги — «Экономика дискриминации», «Человеческий капитал» и «Трактат о семье» — многократно переиздавались. Трудно назвать другого экономиста его поколения, на долю которого выпало бы подобное признание.

В профессиональном сообществе он пользовался, причем давно, безусловным авторитетом. Предлагавшиеся им модели неизменно завоевывали репутацию классических и становились базовыми для последующих разработок. Он стоял у истоков целого семейства новых разделов экономической теории — экономики дискриминации, теории человеческого капитала, экономики преступности, экономики домашнего хозяйства и др. Переворот, совершенный им в изучении рынка труда, был настолько глубоким, что сегодняшнюю экономику труда с полным основанием можно называть «пост-беккерианской».

Во многом благодаря именно работам Беккера сегодняшняя микроэкономическая теория выглядит принципиально иначе, чем три-четыре десятилетия назад. В 1987 г. он избирался президентом Американской экономической ассоциации. Социологам его имя известно почти так же хорошо, как экономистам (а ведь между двумя этими профессиональными сообществами издавна существуют достаточно напряженные отношения). По оценке М. Фридмена, Беккера следует считать самым влиятельным социальным мыслителем второй половины XX в.

«Экономический подход к социальным вопросам» — так сам Беккер определял суть своего научного поиска, плодотворность которого он про-

' Опубликовано как послесловие к кн.: Беккер Г.С. Человеческое поведение: экономический подход. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2003.

демонстрировал на примере таких внерыночных форм деятельности, как дискриминация, образование, политика, преступность, брак, планирование семьи, а также при объяснении иррационального и альтруистического поведения, казалось бы, вовсе уж чуждых «человеку экономическому». Коллеги, ученики и последователи Беккера распространили этот подход на еще более экзотические для традиционной экономической науки явления — от идеологических процессов и религиозной деятельности до суицидов и сексуальной активности.

Такая экспансия (или, как нередко выражаются, «экономический империализм») вдохновлялась представлением о принципиальной рациональности человеческого поведения. Предпосылка рациональности подразумевает, что оно целесообразно (ориентировано на получение будущих результатов) и согласовано во времени. Отталкиваясь от нее, Беккер широко раздвинул рамки неоклассической экономической теории, которая была осознана им как универсальный язык описания человеческого поведения, где бы и кем бы оно ни осуществлялось. Ее ключевые понятия — редкость, цена, альтернативные издержки и т.п. — все активнее прилагаются к самым разнообразным аспектам человеческой жизни, включая и те, которые традиционно находились в ведении других социальных дисциплин.

Естественно, что теоретические новации Беккера далеко не всегда ожидал благожелательный прием. Идея человеческого капитала, кажущаяся такой самоочевидной, была встречена в штыки педагогической общественностью, усмотревшей в ней умаление культурной ценности образования и низведение человека до уровня машины; острые споры разгорелись вокруг вывода, полученного на основе беккеровского анализа преступности, о том, что введение или расширение применения в западных странах смертной казни могло бы заметно понизить в них уровень убийств; резко критической была реакция многих демографов и экономистов на «Трактат о семье»; разработанный Беккером «экономический подход» к человеческому поведению также натолкнулся на непонимание со стороны представителей различных социальных дисциплин.

Небольшой текст не в состоянии отразить все богатство идей и подходов, выдвинутых этим блестящим экономистом, поэтому нам придется ограничиться беглым и сугубо фрагментарным «путеводителем» по его основным работам. 1. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ДИСКРИМИНАЦИИ

Самым первым опытом проникновения экономической теории в нетрадиционные для нее области стала книга «Экономика дискриминации» [Becker, 1957]. Дискриминация, по Беккеру, порождается специфическими предпочтениями некоторых агентов, не желающих вступать в контакты с представителями другой расы, национальности, религии и т.д. Предприниматели, работники и потребители могут проявлять озабоченность не только уровнем доходов, количеством и качеством товаров и услуг, достающихся им на рынке, но и личностными характеристиками тех, от кого или совместно с кем они их получают. Исходя из этого Беккер посчитал необходимым ввести в стандартную целевую функцию экономических агентов еще один дополнительный параметр — «склонность к дискриминации» (taste for discrimination). Операциональной беккеровскую теорию делает признание того факта, что существование подобных склонностей неизбежно будет влиять на уровень и структуру рыночных цен. Для анализа этого влияния им были введены понятия индивидуального и рыночного коэффициентов дискриминации.

Индивидуальный коэффициент дискриминации отражает склонность к ней отдельного человека и показывает, чем он готов пожертвовать ради того, чтобы не вступать в контакты с представителями другой группы. Например, чтобы привлечь работников только своей расы, предприниматель будет вынужден предлагать им заработную плату выше рыночной. Это та «цена», которую ему придется уплачивать за следование своим предпочтениям. Отсюда следует, что такого рода предубеждения могут налагать издержки не только на дискриминируемых, но и на дискриминаторов.

Рыночный коэффициент дискриминации отражает ту часть неравенства в доходах между группами, которая не сводится к различиям в производительности и продолжительности их труда.

Однако, как показал Беккер, неравная оплата между мужчинами и женщинами, белыми и неграми — не единственный возможный исход дискриминации. Другой вариант — это сегрегация, когда каждая группа замыкается в себе, отказываясь от каких бы то ни было контактов с представителями другой группы. Если дискриминируемая группа достаточно велика количественно и не отличается от дискриминирующей группы по качественным характеристикам, то тогда возможно существование чисто сегрегированных фирм, так чтобы, скажем, в одних работали только белые, в других — только негры или в одних — только мужчины, в других — только женщины. В таком случае действие дискриминации на доходы было бы полностью нейтрализовано и работники равной производительности получали бы равную оплату независимо от пола или цвета кожи. Отсюда следовал важный вывод, что дискриминация на рынке оказывается действенной только тогда, когда из-за недостаточной квалификации дискриминируемого меньшинства невозможно создание фирм, которые специализировались бы на использовании исключительно их труда.

Чтобы оценить воздействие дискриминации на благосостояние общества, Беккер воспользовался стандартной моделью международной торговли. Дискриминирующее большинство и дискриминируемое меньшинство уподобляются двум странам, между которыми возможен обмен факторами производства. Анализ, опирающийся на эту аналогию, опровергает многие устоявшиеся представления о дискриминации.

Первое: дискриминация означает снижение чистых доходов обеих групп, а не только дискриминируемого меньшинства. По замечанию Беккера, она эквивалентна установлению налога на вывоз капитала. Дискриминация ограничивает масштабы межгруппового «обмена», так что объем «экспорта» капитала оказывается меньше, чем при режиме «свободной торговли». Следствием такого менее эффективного размещения ресурсов становится ухудшение экономического благосостояния всего общества в целом.

Второе: дискриминация по-разному воздействует на доходы от труда и капитала в группах большинства и меньшинства. Например, в случае расовой дискриминации выигрывать от нее будут белые работники и темнокожие владельцы капитала, а проигрывать — темнокожие работники и белые владельцы капитала. Следовательно, расхожее мнение, будто рыночная дискриминация отвечает интересам капиталистов-дискриминаторов и насаждается именно ими, не соответствует действительности.

Третье: если бы меньшинство попыталось экономически полностью отгородиться от большинства (идея сегрегации) или стало проводить по отношению к нему политику ответной дискриминации, то этим бы ему ничего не удалось добиться. Напротив, его доходы сократились бы еще больше.

Каково будущее рыночной дискриминации в долгосрочной перспективе? На этот вопрос Беккер не давал однозначного ответа. Как было уже отмечено, у предпринимателя-дискриминатора издержки выше, чем у пред-принимателя-недискриминатора. Поэтому рыночная конкуренция должна вести к ослаблению и в конечном счете к исчезновению данной формы дискриминации. Однако этот вывод не приложим к дискриминации, идущей от работников или потребителей. Ее эффективное преодоление достижимо только при условии возникновения полностью сегрегированных фирм и товарных рынков (если, конечно, не считать возможных сдвигов в самой структуре предпочтений экономических агентов).

Своей работой Беккер открыл совершенно новый раздел экономической науки, получивший впоследствии бурное развитие; публикации по экономической теории дискриминации исчисляются сейчас тысячами¹⁶. Но, как вспоминал позднее сам Беккер, первоначально его книга прошла абсолютно не замеченной экономистами. Зато она привлекла внимание некоторых социологов, и с этого момента началось его тесное сотрудничество с факультетом социологии Чикагского университета, профессором которого он позднее стал. 2. ТЕОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО КАПИТАЛА

Классикой современной экономической мысли стала следующая крупная работа Беккера «Человеческий капитал» [Becker, 1964]. Хотя основной вклад в популяризацию идеи человеческого капитала был внесен Т. Шульцем (его коллегой по Чикагскому университету), разработка микроэкономических оснований этой теории была дана в беккеровском фундаментальном труде. Сформулированная в нем модель стала основой для всех последующих исследований в этой области.

Человеческий капитал — это имеющийся у каждого запас знаний, навыков, мотиваций. Его главная особенность заключается в неотделимости от личности своего носителя. Этим он отличается от физического капитала. Поскольку в современных обществах купля-продажа людей является противозаконной, для человеческого капитала не существует явных рынков и на него не устанавливается явных денежных цен (такое было бы возможно только в условиях рабовладения). В этих обществах функционирует лишь рынок «арендных» сделок с человеческим капиталом, на котором осуществляется его наем на тот или иной ограниченный период времени (соответственно заработная плата выступает как «арендная» плата за пользование чужим человеческим капиталом).

Инвестициями в человеческий капитал могут быть образование, накопление производственного опыта, охрана здоровья, географическая мобильность, поиск информации. Затраты на его формирование представляют собой инвестиции, поскольку они предполагают перемещение ресурсов из настоящего в будущее: инвестор (например, учащийся) жертвует частью дохода сегодня ради получения более высокого дохода завтра.

Отправным пунктом для Беккера служило представление, что при вкладывании своих средств в подготовку и образование учащиеся и их родители ведут себя рационально, взвешивая соответствующие выгоды и издержки. Подобно обычным предпринимателям, они сопоставляют ожидаемую предельную норму отдачи от таких вложений с доходностью альтернативных инвестиций (процентами по банковским вкладам, дивидендами по ценным бумагам и т.д.). В зависимости оттого, что экономически целесообразнее, принимается решение либо о продолжении учебы, либо о ее прекращении. Нормы отдачи выступают, следовательно, как регулятор распределения инвестиций между различными типами и уровнями образования, а также между системой просвещения в целом и остальной экономикой. Высокие нормы отдачи свидетельствуют о недоинвестировании, низкие — о ^реинвестировании.

Помимо теоретического обоснования Беккер первым осуществил и практический, статистически корректный подсчет экономической эффективности образования. Для определения дохода, например, от высшего образования из пожизненных заработков тех, кто окончил колледж, вычитались пожизненные заработки тех, кто не пошел дальше средней школы. В составе издержек обучения в качестве главного элемента выделялись «потерянные заработки», т.е. доход, недополученный учащимися за годы учебы. (По существу, потерянные заработки измеряют ценность времени учащихся, затраченного на формирование их человеческого капитала.) Сопоставление выгод и издержек образования дает возможность подсчитать рентабельность вложений в человека. По выкладкам Беккера получалось, что в США отдача высшего образования находится на уровне 10—15%, превышавшем показатели прибыльности для большинства фирм. Это подтверждало его предположение о рациональности поведения студентов и их родителей.

Огромное теоретическое значение имело введенное Беккером различение между специфическими и общими инвестициями в человека (и шире — между общими и специфическими ресурсами вообще). Специальная подготовка наделяет работников знаниями и навыками, представляющими интерес лишь для той фирмы, где они были получены (например, ознакомление новичков со структурой и внутренним распорядком предприятия). В ходе общей подготовки работник приобретает знания и навыки, которые могут найти применение и на множестве других фирм (обучение работе на персональном компьютере). Беккер показал, что общая подготовка косвенным образом оплачивается самими работниками, когда, стремясь к повышению квалификации, они соглашаются на более низкую в период обучения заработную плату, и им же поэтому достается доход от нее. Ведь если бы ее финансирование шло за счет фирм, то всякий раз при увольнении таких работников они лишались бы своих вложений, воплощенных в их личности. Наоборот, специальная подготовка оплачивается фирмами, и им же достается доход от нее, так как в противном случае при увольнении по инициативе фирм потери несли бы работники.

Это различие между общими и специфическими ресурсами стало позднее основой при разработке современной теории фирмы [Williamson, 1985]. Фирма определяется в ней как коалиция «взаимоспецифических ресурсов», т.е. ресурсов, которым нельзя подыскать готовой замены на рынке и которые поэтому в тандеме способны произвести больше, чем в комбинации с любыми другими ресурсами. Скажем, работник, много лет прослуживший у одного предпринимателя и накопивший большой запас специфического человеческого капитала, не может рассчитывать на такую же высокую заработную плату в других местах, но и для предпринимателя он представляет ббльшую ценность, чем новичок, которого можно найти на рынке. Фирма возникает как ответ на подобную ситуацию двусторонней монополии, чтобы обезопасить участников от недобросовестного поведения противной стороны и придать их отношениям устойчивый, долговременный характер. Понятие «специфический человеческий капитал» помогает уяснить, почему среди работников с продолжительным стажем работы на одном месте текучесть ниже и почему заполнение вакансий происходит в фирмах в основном за счет внутренних продвижений по службе, а не за счет наймов на внешнем рынке.

Не будет преувеличением сказать, что «Человеческий капитал» произвел настоящий переворот в экономике труда, стоявшей всегда в экономической теории несколько особняком. Отметим только три наиболее принципиальных момента: переход от текущих показателей к показателям, охватывающим весь жизненный цикл (пожизненные заработки); выделение «капитальных», инвестиционных аспектов в поведении агентов на рынке труда; признание человеческого времени в качестве ключевого экономического ресурса. В рамках теории человеческого капитала получали объяснение структура распределения личных доходов, возрастная динамика заработков, неравенство в оплате мужского и женского труда и многое другое. Благодаря ей изменилось и отношение политиков к затратам на образование. Образовательные инвестиции стали рассматриваться как источник экономического роста, не менее важный, чем обычные капиталовложения.

Продолжение исследований по проблемам человеческого капитала вскоре привело Беккера к формулировке простой и, по сути, универсальной модели распределения личных доходов [Becker, 1975]. Для этого он обратился к аппарату кривых спроса и предложения инвестиций в человече-, ский капитал. Выведенная им индивидуальная кривая спроса на вложения в образование, показывающая уровень их отдачи, имеет отрицательный наклон: длительное обучение часто сопровождается нарастанием физических и интеллектуальных нагрузок; чем больше уже накоплено учащимся человеческого капитала, тем дороже обходится ему потеря заработков; поздние инвестиции приносят доход в течение более короткого периода; с увеличением объема вложений повышается степень риска. Правда, существует и контртенденция, которая на определенном участке может менять наклон этой кривой на положительный: ведь полученное образование делает человека не только более эффективным работником, но и более эффективным учеником и, значит, может облегчать и ускорять накопление новых знаний. Чем одареннее человек, тем выше расположена кривая спроса (т.е. при тех же затратах он способен приобретать больший объем знаний и навыков).

Кривая предложения, показывающая, во что обходится финансирование дополнительной единицы человеческого капитала, имеет отрицательный наклон. Рациональный инвестор будет переходить от самых дешевых финансовых источников к более дорогостоящим — от средств родителей и родственников (процент по ним равен для него нулю) к льготным займам от колледжей и университетов и, наконец, к банковским ссудам или сокращению потребления. Чем больше финансовые возможности учащегося и его семьи, тем ниже будет расположена его кривая предложения.

Неравенство в распределении человеческого капитала, а значит, и заработков, может порождаться как на стороне спроса, так и на стороне предложения^{17 18}. Причем разброс в кривых спроса, как показал Беккер, будет приводить к более глубокому неравенству, чем разброс в кривых предложения. Но особенно неравномерной структура заработков окажется в случае «положительной» корреляции между этими кривыми, когда выходцы из богатых семей будут обладать в среднем и лучшими способностями.

Важно, что предложенная Беккером модель охватывает неравенство доходов не только от труда (по существу, от человеческого капитала), но и от собственности (от приобретенных, а также полученных вдар или по наследству иных активов). Отдача от вложений в человека в среднем много выше, чем от вложений в физический капитал. Однако в случае человеческого капитала она убывает с ростом объема инвестиций, тогда как в случае иных активов (недвижимость, ценные бумаги, банковские депозиты и т.п.) уменьшается мало или вообще не меняется. Поэтому стратегия рациональных семей будет такова: сначала инвестировать в человеческий капитал детей, поскольку отдача от него сравнительно выше, а затем, когда по мере убывания она сравняется с нормой доходности прочих активов, переключаться на инвестирование в них, с тем чтобы впоследствии передать их детям в дар или в наследство. Исходя из этого, Беккер установил важную закономерность: семьи, оставляющие наследство, осуществляют инвестиции в человеческий капитал детей в оптимальном размере, тогда как семьи, не оставляющие наследства, по большей части недоинвестируют в их образование.

В одной из позднейших работ (совместно с Н. Томсом) Беккер обратился к другому аспекту этой проблемы, попробовав оценить, насколько устойчиво экономическое неравенство во времени, т.е. в какой мере оно передается из поколения в поколение [Becker, Tomes, 1986]. Проанализировав данные по нескольким индустриально развитым странам, он пришел к заключению, что коэффициент трансмиссии неравенства в заработках по всем каналам — как генетическим (дети одаренных родителей, как правило, наследуют лучшие способности), так и социокультурным (выходцы из богатых семей получают лучшее образование, располагают более обширными связями) — составляет примерно 0,3. Это означает, что если у кого-то заработки в 2 раза выше средних, то у его сына они будут выше средних (для его поколения!) лишь на 30%, у его внука — на 9% и т.д. Другими словами, экономические преимущества сходят на нет на протяжении жизни примерно трех поколений — от деда к внуку. Правда, противоположное движение — подъем выходцев из бедных семей к среднему уровню — может совершаться медленнее, а неравенство в доходах от собственности в гораздо большей мере передается из поколения в поколение. Тем не менее полученные Беккером результаты можно расценить как свидетельство поразительно высокой вертикальной мобильности, характерной для современных открытых обществ. 3. НОВАЯ ТЕОРИЯ ПОТРЕБЛЕНИЯ

Таким же революционизирующим оказалось и воздействие «новой теории потребления», сформулированной Беккером в статье «Теория распределения времени» [Becker, 1965]. В ней отвергалась жесткая дихотомия между работой и досугом. Нерабочее время нельзя считать полностью свободным, поскольку значительная его часть посвящается особому виду деятельности — «домашнему хозяйствованию». Необходимо поэтому различать товары (goods), приобретаемые на рынке, и «потребительские блага» (commodities), являющиеся конечным продуктом деятельности в домашнем секторе и фактическим источником полезности. Спрос предъявляется не на рыночные товары сами по себе, а на извлекаемые из них полезные эффекты, или атомарные объекты выбора, по терминологии Беккера. В конечном счете потребителей интересует не мясо, а бифштекс, не пылесос, а убранная комната, не обучение хорошим манерам, а вежливый ребенок.

Беккер отказался от традиционного для экономической теории представления о семье как потребительской единице, состоящей из одного человека. В его трактовке она предстает как производственная единица, включающая несколько участников, — как мини-фабрика, которая с помощью «производственных факторов» (рыночных товаров, времени членов семьи, других ресурсов) выпускает «конечную продукцию» (базовые потребительские блага). Скажем, сон — это результат производственного процесса, где в качестве используемых факторов выступают жилище, постель, время, тихая музыка, снотворные препараты и т.д. Производство таких благ может строиться с применением различных технологий: питаться можно дома или в ресторане, убирать комнату самому или нанимать прислугу, и выбор между ними будет зависеть от дохода семьи и от цен на соответствующие «факторы производства». Ключевым для домашнего производства ресурсом оказываются затраты человеческого времени. Как и в случае образовательных инвестиций, показателем ценности времени в домашнем секторе могут служить потерянные заработки.

Поскольку базовые блага в отличие от рыночных товаров не покупаются и не продаются на рынке, а производятся самими потребителями, для них не существует явных (денежных) цен, а есть только неявные (теневые) цены, которые определяются полными издержками их производства. Так как полная цена базового блага зависит от цены и затрат времени потребителя, от цен и затрат необходимых для его изготовления рыночных товаров, а также от технологии его производства, то различия в любом из этих параметров будут вести к различиям в его полной цене. Даже в условиях совершенной конкуренции на рынке «обычных» товаров разные потребители могут платить за одно и то же конечное потребительское благо сильно различающиеся цены. Для него будет наблюдаться не одна цена, а множество цен, разных для различных домохозяйств.

Объясняется это тем, что цена времени варьируется для разных людей и для разных календарных периодов. Для женщин она (обычно) ниже, чем для мужчин, для бедных ниже, чем для богатых, для безработных ниже, чем для занятых, для рантье ниже, чем для работников, и т.д. Отсюда следует любопытный вывод, что фирмы могут сокращать цену конечных потребительских благ, не снижая при этом цен на производимые ими рыночные товары. Для этого им нужно предпринимать шаги (такие, например, как ускорение обслуживания клиентов или продажа товаров по выходным дням), которые сокращали бы время поиска или его стоимость для потребителей.

Такой подход приводит к переосмыслению самих понятий «цена» и «доход». Цена любого блага распадается как бы на две части — явную, рыночную (плата при покупке мяса) и неявную, временную (ценность времени, пошедшего на приготовление бифштекса). Соответственно «полный доход» семьи складывается из явного, денежного дохода и потерянных заработков, недополученных из-за отвлечения ее членов на работу по дому. Поведение семьи становится возможным описывать в терминах, хорошо знакомых каждому экономисту, — эффектов дохода и замещения.

Так, Беккер показал, что повышение заработной платы будет вызывать эффект замещения двух типов. Первый — это стандартный эффект замещения, связанный с перераспределением времени от нерыночных видов деятельности («досуг» в традиционной теории потребления) к работе на рынке. Второй — это новый эффект замещения, связанный с изменениями в структуре полных цен на различные базовые потребительские блага. Повышение заработной платы будет вызывать относительное удорожание времяемких благ и относительное удешевление товароемких благ, подталкивая к замещению первых вторыми. Усиливая друг друга, эти эффекты будут вести к сокращению времени, посвящаемого потреблению, и увеличению времени, посвящаемого работе.

Беккеровская теория помогает понять множество самых разнообразных фактов из повседневной жизни: почему богатые люди предпочитают есть в ресторанах, а не готовить еду дома; почему обычно по магазинам ходят женщины, а не мужчины; почему с ростом заработков люди начинают покупать дорогостоящее домашнее оборудование, сберегающее их время, и нанимать домашнюю прислугу; почему в семьях, где жены много зарабатывают, мужчины предпочитают работу с более короткой продолжительностью и т.д. Она позволяет объяснять различия в уровнях активности на рынке труда между мужчинами и женщинами, распределение времени членов семьи в зависимости от их производительности в домашнем секторе, последствия применения более совершенного бытового оборудования и др. Скажем, расширение возможностей занятости для женщин и повышение оплаты их труда на рынке равнозначно фактическому удорожанию благ, производимых ими в домашнем хозяйстве. А это должно вызывать замещение более времяемких видов домашней деятельности менее времяемкими и вести к общему перераспределению их времени в пользу рыночной деятельности.

Данный подход составил теоретическую основу «экономики домашнего хозяйствования», еще одного раздела экономической теории, сложившегося во многом благодаря новаторским разработкам Беккера. 4. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ПРЕСТУПНОСТИ

Ярким примером «экономического империализма» стала статья Беккера «Преступление и наказание: экономический подход» [Becker, 1968].

Широко распространено мнение (особенно среди социологов), что преступники — это либо психически нездоровые люди, либо пассивные жертвы неблагоприятной социальной среды, т.е. что их поведение определяется экзогенными факторами (биологическими или социальными), которые они не в силах контролировать. Если так, то преступления нельзя считать результатом свободного, сознательного и рационального выбора и потому наказанием здесь мало что можно изменить: бороться с ними нужно путем реабилитации преступников.

В своем анализе преступности Беккер исходит из диаметрально противоположной установки. Для него преступники — не психопатологические типы и не жертвы социального угнетения, а рациональные агенты, предсказуемым образом реагирующие на имеющиеся возможности и ограничения. Они также стремятся к максимизации ожидаемой полезности и с этой точки зрения их поведение ничем не отличается от поведения других людей.

Выбор преступной профессии он трактует как нормальное инвестиционное решение в условиях риска и неопределенности. Следовательно, уровень преступности должен зависеть от соотношения сопряженных с нею выгод и издержек (как денежных, так и неденежных).

Выгоды, получаемые преступниками, определяются разностью между доходами от нелегальной и легальной деятельности. Это объясняет, почему склонность к таким преступлениям, как кража или грабеж, чаще проявляют выходцы из бедных семей, безработные и лица с низким уровнен образования. Таким образом криминальное поведение оказывается тесно связано с предшествующими инвестициями в человеческий капитал (образование и подготовку).

Что касается издержек преступной деятельности, то главный их компонент связан с перспективой наказания. Это та «цена», которую в случае неудачи приходится платить преступникам за свой профессиональный выбор. Экономический подход предполагает, что спрос на криминальную деятельность эластичен по цене, так что, подобно потребителям или работникам, преступники предсказуемым образом реагируют на изменения в ценах. При прочих равных условиях, чем выше вероятность поимки и суровее наказание, тем выше издержки преступной деятельности, тем слабее стимулы ей заниматься и тем меньше преступников.

В конечном счете уровень преступности будет определяться разностью доходов от легальной и нелегальной деятельности, вероятностью поимки и осуждения, тяжестью наказания и т.д.¹⁹ Эквивалентность наказания ценам лишает смысла традиционное разграничение между преступлениями страсти и экономическими преступлениями, поскольку нет никаких оснований полагать, что первые должны быть менее эластичными по цене, чем вторые (т.е. слабее реагировать на изменения в уровне наказаний). Возможно, самый спорный вывод из экономического анализа преступности состоит в том, что введение смертной казни за убийства, скорее всего, будет вести к сокращению их числа. Можно сказать и так, что беккеровский подход подтверждает то, что подсказывает простой здравый смысл: система уголовных наказаний выполняет свое предназначение, оказывая на преступность сдерживающий эффект и снижая ее масштабы.

Беккер установил также, что, когда речь идет об индивидах с выраженной склонностью к риску (а именно к этой категории относится большинство преступников), повышение вероятности задержания оказывается намного более эффективным средством предупреждения преступности, чем увеличение сроков заключения. Кроме того, он показал, что лица с высоким образованием более склонны к преступлениям, требующим значительных денежных затрат, а лица с низким образованием — к преступлениям, требующим значительных затрат времени. Для первых более тяжким наказанием будет тюремное заключение, тогда как для вторых — выплата денежной компенсации (определяющим является опять-таки фактор потерянных заработков). С точки зрения эффективности преимущества денежных выплат заключаются как в том, что они обеспечивают компенсацию жертвам преступлений, так и в том, что они сберегают ресурсы общества, необходимые для содержания преступников в местах заключения.

Еще один интересный результат касается определения оптимальной величины денежных выплат за совершенные преступления. Согласно Беккеру, она должна быть достаточной для того, чтобы полностью компенсировать, во-первых, прямые издержки, которые приходится нести жертвам преступлений, и, во-вторых, косвенные издержки, которые приходится нести обществу при задержании и осуждении преступников.

Разработанный Беккером экономический подход к преступности завоевал широкую популярность и стал применяться при анализе самых различных разделов законодательства и, более того, даже при вынесении судебных решений. 5. ПОЗИТИВНАЯ ТЕОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

Последовательно раздвигая границы экономического анализа, Беккер не мог оставить без внимания другую важную сферу внерыночной активности — сферу политики. Он был одним из первых экономистов, указавших, что обнаружение провалов рынка (излюбленное занятие представителей нормативной теории благосостояния) нельзя считать достаточным аргументом, свидетельствующим о необходимости вмешательства государства (Becker, 1958]²⁰. Нужна позитивная теория политики, которая объясняла бы, как коллективные решения, принимаемые от имени государства, способны влиять на благосостояние общества в реальной жизни.

К активной разработке такой теории экономисты обратились в 1960— 1970-е годы (достаточно вспомнить школу общественного выбора, экономическую теорию регулирования, модели политико-делового цикла и др.), причем огромный вклад в ее развитие был внесен самим Беккером [Becker, 1983; 1985а; 1985/?].

Пожалуй, самой характерной чертой экономической истории XX в. можно считать длительную, устойчивую тенденцию к непрерывному разрастанию государства и увеличению объемов перераспределяемых через него ресурсов. Причины этой тенденции до конца не ясны и остаются предметом острых споров. Для ее объяснения Беккер предложил оригинальную модель политической конкуренции между группами давления, борющимися за возможность с помощью государства перераспределять доходы общества в свою пользу.

Беккеровский анализ начинается с чисто перераспределительного случая, когда с одной группы (налогоплательщики) взимаются налоги, которые в виде трансфертов направляются затем по государственным каналам другой группе (получатели субсидий). Поскольку государство трактуется как нейтральное передаточное устройство, между величиной собранных налогов и величиной выданных субсидий соблюдается строгое равенство. Однако эти денежные потоки могут не соответствовать ни действительным (полным) издержкам налогоплательщиков, ни действительным (чистым) выгодам получателей субсидий. Налогообложение способно вносить серьезные искажения в размещение ресурсов (подрывать стимулы к труду, инвестициям и т.д.). С учетом этих потерь в эффективности (так называемых омертвленных издержек) полные издержки, которые несут налогоплательщики, могут намного превышать выплачиваемую ими сумму налогов. Не менее серьезными искажениями в размещении ресурсов чревато и предоставление субсидий, так что чистый выигрыш их получателей также может оказываться гораздо меньше полученной ими суммы трансфертов. С увеличением объема перераспределяемых через государство средств омертвленные издержки, порождаемые как налогообложением, так и субсидированием, имеют тенденцию нарастать ускоренным темпом.

По Беккеру, равновесие на политическом рынке будет достигаться тогда, когда политическое влияние одной группы окажется уравновешено политическим влиянием другой. Поскольку денежные потоки налогов и субсидий совпадают, конкуренция между группами давления за политическое влияние может быть охарактеризована как игра с нулевой суммой. Однако с учетом омертвленных издержек, которые она порождает, ее следовало бы определить как игру с отрицательной суммой. Новизна и оригинальность подхода Беккера связаны с трактовкой как раз этого фактора.

При наличии омертвленных издержек величина полных потерь налогоплательщиков неизбежно превышает величину чистых выгод получателей пособий. Это решающим образом сказывается на результатах борьбы за политическое влияние. В качестве условного примера предположим, что повышение налогов на 1 долл, оборачивается для каждого отдельного плательщика полными потерями в размере 100 долл., тогда как увеличение субсидий на 1 долл, обеспечивает каждому отдельному получателю чистый выигрыш в размере 10 центов. Ясно, что при прочих равных условиях налогоплательщики станут затрачивать намного больше времени, усилий и средств, чтобы оказать давление на государство и помешать принятию этого решения, чем получатели субсидий, чтобы его «продавить».

Из беккеровского анализа политической конкуренции следуют достаточно неожиданные выводы, во многом идущие вразрез с господствующими в этой области исследований представлениями (в каком-то смысле их можно рассматривать как вызов теоретикам школы public choice). Так, выясняется, что обе группы будут заинтересованы в том, чтобы перераспределительная активность государства протекала с наименьшим ущербом для эффективности. Действительно, при заданном объеме сбора налогов переход к более эффективным методам их взимания будет снижать полные издержки для налогоплательщиков. При снижении издержек давление с их стороны начнет ослабевать, что откроет возможности для увеличения субсидий. В итоге переход к методам налогообложения, вызывающим наименьшие потери в эффективности, будет отвечать интересам обеих групп.

Сходная аргументация применима и к тем направлениям государственной политики, которые непосредственно улучшают или ухудшают благосостояние общества (т.е. не могут быть описаны в терминах игры с нулевой суммой). Нетрудно убедиться, что при рассмотрении мер, направленных на преодоление провалов рынка, сильнее окажется давление «за» со стороны получателей субсидий (поскольку их выигрыш в благосостоянии будет больше, чем потери в благосостоянии налогоплательщиков). Напротив, при рассмотрении мер, порождающих только новые очаги неэффективности, сильнее будет давление «против» со стороны налогоплательщиков (поскольку их потери в благосостоянии будут больше, чем выигрыш в благосостоянии получателей субсидий). Поэтому у программ, способствующих более эффективному размещению ресурсов, вероятность реализации будет выше.

В результате конкуренция за политическое влияние приводит к отбору наименее неэффективных схем, имеющих перераспределительный характер, и к отбору наиболее эффективных схем, связанных с производством общественных благ. Причем для этого группам давления вовсе не нужно вступать в прямые переговоры друг с другом по поводу «дележа» излишка: все обеспечивает безличный конкурентный механизм. Фактически он действует в соответствии с принципом компенсации, благоприятствуя таким формам государственного вмешательства, при которых те, кто получают от этого выгоды, могли бы компенсировать убытки тем, кто несет потери, и все равно остаться в выигрыше. Самое поразительное здесь, что речь идет не об абстрактном нормативном принципе, а об описании реально действующей системы.

Беккер признает неизбежность размывания капитализма laissez-faire под воздействием политической конкуренции между группами давления, участвующими в борьбе за перераспределение общественного пирога²¹. И тем не менее беккеровское описание механизма функционирования политического рынка оказывается намного более позитивным, чем, скажем, у теоретиков школы общественного выбора. Это — один из примеров его глубокой убежденности, что на любом рынке, даже таком своеобразном, как политический, конкуренция все равно делает свою работу. 6. ЭКОНОМИКА СЕМЬИ

Экономике семьи посвящено, пожалуй, наибольшее число работ Беккера, включая монументальный «Трактате семье» {Becker, 1981а]. Не осталось, наверное, ни одного из аспектов жизни семьи, не истолкованных им в свете экономического подхода. Это и разделение труда между полами, и действие механизмов брачного рынка, и выбор между количеством детей и их «качеством», и динамика разводов, и роль альтруизма, и эволюция института семьи в длительной исторической перспективе. Остановимся лишь на некоторых темах, занимающих важное место в исследованиях Беккера.

Разделение труда в семье. Практически все общества прибегают к жесткому разделению труда между полами, когда женщины специализируются на деятельности в домашнем секторе, а мужчины — в рыночном. Обычно такую специализацию объясняют действием либо биологических, либо социокультурных (таких как дискриминация) факторов, но при этом, полагает Беккер, недоучитывают главное: что она прежде всего есть результат рационального индивидуального выбора.

Эффективность человеческих инвестиций прямо зависит от продолжительности периода, в течение которого они используются: у того, кто занят своей профессиональной деятельностью полный день, уровень отдачи образования будет много выше, чем у того, кто уделяет ей лишь половину дня, а другую посвящает домашним заботам. Поэтому достаточно небольших исходных различий между полами, будь то биологического происхождения (когда, скажем, женщины обладают лучшими возможностями в уходе за маленькими детьми) или социального (когда в некоторых профессиях предпочтение отдается мужчинам), чтобы побуждать их специализироваться на накоплении человеческого капитала какого-то одного типа — повышающего производительность либо преимущественно дома, либо преимущественно на рынке. Беккер подчеркивает, что конечным результатом подобной специализации, обусловленной вполне рациональными соображениями, может оказаться жесткая система разделения труда и устойчивый разрыв в производительности и заработках между мужчинами и женщинами.

Такое понимание противоречит широко распространенному мнению, что домашние обязанности должны распределяться между супругами строго поровну. С экономической точки зрения это вело бы к явно неэффективному распределению ресурсов внутри семьи.

Анализ «брачногорынка». Заключение брака интерпретируется Беккером по аналогии с созданием партнерской фирмы: люди вступают в брак, если ожидаемый объем выпуска совместно производимых ими потребительских благ превосходит арифметическую сумму выпусков, которые они могут производить порознь [Becker, 1981с]. Брак — решение, связанное с ожидаемым чистым выигрышем (издержки минус выгоды) для тех, кто в него вступает. Вероятность заключения браков зависит от величины этого выигрыша. (В этом смысле семейное положение человека должно рассматриваться как эндогенная, а не экзогенная переменная.)

Взаимодополняемость (комплементарность) мужского и женского труда, которая обусловливается желанием иметь и воспитывать собственных детей, создает достаточно сильный стимул для образования таких союзов. Соответственно выгоды от создания семьи оказываются ниже для тех, кто предпочитает иметь мало детей или детей невысокого качества. Такие люди женятся или выходят замуж позднее.

Однако поскольку потенциальные партнеры не идентичны, а информация о них несовершенна, созданию семьи обычно предшествует поиск (иногда очень длительный). Он может вестись как экстенсивно (увеличение числа контактов), так и интенсивно (лучшее знакомство с имеющимися кандидатами). Поиск на брачном рынке аналогичен поиску на рынке труда, и рациональные агенты прекращают его, когда ожидаемая полезность от вступления в брак оказывается для них выше как ожидаемой полезности от холостой жизни, так и дополнительных издержек, сопряженных с продолжением поиска лучшей пары.

Как же протекает процесс «сортировки» на брачном рынке, «разбивки» соискателей на отдельные супружеские пары? Общий принцип, установленный Беккером, таков: когда какие-то личностные характеристики являются комплементарными (взаимодополняющими) в семейной жизни, сильнее тенденция к заключению браков между похожими друг на друга партнерами; когда какие-то характеристики оказываются субститутами (взаимозаменяемыми), сильнее тенденция к заключению браков между несхожими друг с другом партнерами. Так, на брачном рынке предпочтение отдается партнерам, близким по росту, цвету кожи, образованию, коэффициенту интеллектуальности, социальному происхождению, но отличающимся по уровню заработков. Вывод не очевидный, но согласующийся с имеющимися данными. Действительно, чем выше заработки мужа относительно заработков жены, тем шире возможности для специализации и разделения труда между ними, тем больше их выгоды от взаимодействия друг с другом и тем сильнее стимулы к вступлению в брак. Напротив, чем выше потенциальные заработки жены, тем дороже обходится ее неучастие в рабочей силе и тем экономически нерациональнее (а значит, и неустойчивее) брак. Противоречит расхожему мнению и тот факт, что состоятельные люди раньше вступают в брак и реже разводятся. Беккер связывает это с тем, что они женятся на лучших по личностным характеристикам женщинах, так что прирост благосостояния от создания семьи оказывается у них выше, чем у остальных.

Аналогичным образом разводы происходят тогда, когда полезность от сохранения брака оказывается ниже ожидаемых выгод, связанных с его расторжением. Несовершенством информации на брачном рынке объясняется, почему большинство браков распадаются в первые годы совместной жизни. Чем длительнее брак, тем ниже вероятность развода, так как супруги накапливают специфический — по отношению к данной семье — человеческий капитал (навыки, привычки, установки), и ее распад сопровождается для них ббльшими потерями.

Увеличение числа разводов в развитых странах, по мнению Беккера, вызвано прежде всего ростом заработной платы у женщин. Во-первых, сужение разрыва в заработках между мужчинами и женщинами сокращало выгоды от браков, так как снижало выгоды от разделения труда внутри семьи. Во-вторых, это активизировало участие женщин в рабочей силе. А возросшая активность женщин на рынке труда, с одной стороны, подрывала для них стимулы к специализированным инвестициям в человеческий капитал, необходимый для ведения домашнего хозяйства, а с другой — резко понижала издержки, связанные с жизнью вне брака или с попытками повторного создания семьи.

Наиболее общий вывод, к которому пришел Беккер в ходе анализа брачного рынка, состоял в том, что равновесие на этом рынке будет обладать свойствами Парето-оптимальности. В состоянии равновесия ни одна пара участников, не связанная брачными отношениями, не могла бы повысить свое благосостояние, отказавшись от своего нынешнего партнера и вступив в брак друг с другом. Это означает максимизацию совокупного выпуска базовых потребительских благ, производимого всеми домохозяйствами²².

Экономическая теория рождаемости. Уже в одной из своих ранних статей Беккер высказал мысль, что решение иметь детей аналогично другим инвестиционным решениям, принимаемым рациональными агентами [Becker, 1960]. Дети выступают в его трактовке как своего рода «блага длительного пользования»: они для родителей источник удовлетворений (в современном обществе по преимуществу неденежных), но их содержание и воспитание требуют немалых затрат, как явных, так и неявных (и прежде всего времени родителей). Спрос на детей поэтому отрицательно связан с издержками по их содержанию и положительно — с уровнем дохода родителей. Казалось бы, этому противоречит тенденция к сокращению размеров семьи в ходе экономического роста. Однако при более высоких ставках оплаты возрастает не только доход семьи — дорожает фактически и время родителей. Поскольку же воспитание детей — процесс чрезвычайно времяемкий, «эффект цены» перевешивает «эффект дохода», так что с повышением заработной платы, предлагаемой на рынке, спрос на эти «блага» (т.е. рождаемость) сокращается.

Не менее важный элемент планирования семьи, впервые проанализированный Беккером, — выбор между количеством детей и их качеством (состоянием здоровья, уровнем образования и т.д.). В известной мере, как было им выявлено, качество и количество взаимозаменяемы, причем они связаны сложной, нелинейной зависимостью. Здесь действует своеобразный механизм мультипликатора, когда сокращение спроса на количество детей повышает спрос на их качество, но это вызывает еще большее падение спроса на количество, что, в свою очередь, подталкивает к дополнительному росту спроса на качество и т.д. Поэтому даже небольшое удорожание содержания детей (например, из-за падения экономической ценности их труда в городских условиях по сравнению с сельскими) может запустить этот мультипликативный процесс и привести к резкому сокращению рождаемости²³. К тому же воспитание большего количества детей процесс намного более времяемкий, чем обеспечение их лучшего качества. Неудивительно, что состоятельные семьи предпочитают иметь мало детей высокого качества, чем много низкого качества. (Этим объясняется отрицательная корреляция между доходом и размером семей.) Наконец, экономический рост, повышая нормы отдачи образования и стимулируя тем самым спрос на качество детей, также подрывает спрос на их количество.

Именно эти факторы, по мнению Беккера, лежали в основе резкого сокращения размеров семьи в индустриально развитых странах. Сам он оценивал анализ взаимодействия между спросом на количество и качество детей как одно из крупнейших достижений экономической теории рождаемости.

Роль альтруизма. Целая серия работ Беккера посвящена доказательству того, что модель «человека экономического» не связана жестко с одним определенным типом мотивации. В частности, в нее вполне вписывается альтруистическое поведение. Альтруизм понимается им как положительная зависимость между функциями полезности разных людей: например, благосостояние матери тем выше, чем благополучнее ее ребенок. (Другими словами, функция полезности ребенка входит как один из аргументов в функцию полезности матери.) Зависть означает аналогичную зависимость, но только отрицательную: завистнику тем лучше, чем хуже другому, и, наоборот, тем хуже, чем другому лучше. Соответственно эгоизм предполагает отсутствие взаимосвязи между функциями полезности разных людей.

Отталкиваясь от такого понимания, Беккер сформулировал ставшую знаменитой «теорему об испорченном ребенке», раскрывающую роль альтруизма в семье²⁴. Она гласит, что если глава семьи (бенефактор) является альтруистом, то даже «испорченный» ребенок (бенефициарий), движимый исключительно эгоистическими мотивами, все равно будет демонстрировать альтруистическое поведение. Говоря иначе, эгоист будет учитывать интересы других членов семьи и так же, как они, стремиться к максимизации выпуска потребительских благ, производимых семьей.

Это можно пояснить на простом примере. Пусть эгоист Том может предпринять некое действие, которое, увеличив его доход на 1 тыс. долл., сократило бы доход его сестры Джейн на 1,5 тыс. В «теореме об испорченном ребенке» утверждается, что альтруистическое поведение отца удержит Тома от подобного поступка. Если бы он совершил его, общий доход семьи уменьшился бы на 500 долл. Отец, пекущийся о благосостоянии как Тома, таки Джейн, постарался бы тогда перераспределить бюджет семьи таким образом, чтобы сокращение уровня потребления затронуло отдельных членов примерно в равной мере: поэтому он сократил бы свои трансферты для Тома более чем на 1 тыс. долл., увеличив их при этом для Джейн менее чем на 1,5 тыс. долл. В итоге Том остался бы в проигрыше, и потому-то, предвидя подобное развитие событий, он станет воздерживаться от любых действий, наносящих ущерб благосостоянию семьи (как бы плохо ни относился он к другим ее членам), и делать все от него зависящее для улучшения ее положения. Так альтруизм главы семьи может побуждать к кооперативному поведению всех остальных ее членов и способствовать максимизации общего уровня их благосостояния²⁵.

Это, по мысли Беккера, помогает понять, почему на рынке преобладает эгоистическое, движимое собственным интересом поведение, тогда как в пределах семьи — альтруистическое [Becker, 19816]. Дело не в том, что фирмам альтруизм чужд. Просто на рынке он менее эффективен, чем эгоизм. Экономистами давно установлено, что денежные трансферты больше отвечают интересам получателей, чем выплаты в натуре. Поэтому и помощь альтруистически настроенных фирм окажется эффективнее, если она будет принимать форму денежных пожертвований, а не снижения цен на выпускаемую ими продукцию. Другими словами, даже альтруистические фирмы будут вести себя эгоистически (стремиться к максимизации прибыли), чтобы иметь больше возможностей для развертывания филантропической деятельности.

«Теорема об испорченном ребенке» подводит также к предположению, что, как ни странно, у альтруистов больше шансов на выживание в процессе естественного отбора. И не только потому, что альтруистические семьи имеют в среднем больше детей. Кроме того, они склонны больше инвестировать в своих детей, что способствует их преуспеянию во взрослой жизни. Поэтому, полагает Беккер, в ходе развития человечества альтруизм должен был постепенно распространяться среди все большего числа семей [Becker, 19766].

В более поздних исследованиях Беккера преимущественное внимание стало уделяться уже не микро-, а макроэкономическим аспектам поведения семей [Becker, 1988]. В них он стремился преодолеть барьер, исторически сложившийся между экономической наукой и демографией после того, как несостоятельной была признана теория Т. Мальтуса. Усилия Беккера были направлены на разработку моделей экономического роста, где рост населения выступал бы в качестве эндогенной, а не экзогенной переменной, т.е. определялся бы решениями на уровне семьи. В них прослеживаются сложные взаимосвязи таких факторов, как темпы экономического роста, уровень рождаемости, норма процента, инвестиции в человеческий капитал, сбережения, альтруизм, социальное обеспечение и др. Это, несомненно, способствовало восстановлению авторитета теории экономического роста, во многом утраченного ею после всплеска исследовательской активности конца 1950-х — начала 1960-х годов [Lucas, 1988; Barro, Becker, 1989]. 7. ФОРМИРОВАНИЕ ПРЕДПОЧТЕНИЙ

Предпочтения индивидов формируются под действием многообразных культурных, социальных и экономических факторов. Они зависят от прошлого опыта человека, его ожиданий на будущее, характера его взаимодействий с окружающими, а также особенностей культуры, к которой он принадлежит. Однако экономисты по давней традиции принимают структуру предпочтений рыночных агентов как данную, ограничиваясь обсуждением только ее формально-логических характеристик. Принято считать, что объяснять изменения во вкусах дело не экономической науки, а других социальных дисциплин.

Беккер всегда выступал против этой методологической установки, предполагающей, что в рамках экономического анализа предпочтения должны рассматриваться как экзогенный фактор. Кульминацией его усилий можно считать книгу под красноречивым названием «Объяснение вкусов» (опубликована в 1996 г.), где обсуждаются вопросы, на первый взгляд, весьма далекие от экономики: влияние привычек, традиций и культуры; феномен моды; давление социальной среды; особенности наркозависимого поведения и др. (Becker, 1996]. Сквозная тема анализа — формирование предпочтений человека в процессе его экономической, социальной и культурной деятельности. Интерес Беккера к этому кругу проблем восходит к его первой крупной работе «Экономика дискриминации» (где, напомним, им была постулирована особая «склонность к дискриминации»), и позднее он постоянно к ним возвращался. В этом смысле «Объяснение вкусов» можно рассматривать как своеобразное подведение итогов его научных поисков на протяжении нескольких десятилетий.

Свою главную задачу Беккер видел здесь в том, чтобы показать, что экономическая теория способна объяснять, как протекает процесс формирования индивидуальных предпочтений. Для этого он предлагает расширить традиционную функцию полезности за счет включения в нее двух дополнительных факторов: во-первых, личностного капитала и, во-вторых, социального капитала, имеющихся у каждого человека. (В некоторых других работах они объединяются им в общую категорию «потребительского капитала».) По мысли Беккера, в рамках такой расширенной функции полезности можно прослеживать и объяснять сдвиги в предпочтениях, продолжая пользоваться стандартным аналитическим инструментарием экономической теории.

Потребление многих благ оставляет в людях длительные интеллектуальные, психологические и физиологические «следы», формируя тем самым их личностный капитал. В результате этого полезность, получаемая индивидом в любой данный момент времени, начинает зависеть не только от его текущего потребления, но также и от личностного капитала, накопленного им в прошлые периоды. Существенно, что личностный капитал может как повышать полезность (как в случае формирования полезных привычек вроде любви к классической музыке или бега трусцой), так и снижать ее (как в случае формирования вредных привычек вроде алкоголизма или наркомании).

Существование личностного капитала означает, что потребительские решения, относящиеся к разным периодам времени, нельзя считать автономными, никак не связанными друг с другом. Объем текущего потребления определенных благ может находиться в прямой зависимости от того, каким был объем их потребления в прошлом, и в свою очередь оказывать сильное влияние на то, каким будет объем их потребления в будущем. Например, если человек начинает с детства регулярно посещать церковь или курить (формируя тем самым свой будущий потребительский капитал), то высока вероятность, что в зрелом возрасте он станет активным прихожанином или заядлым курильщиком.

В терминах экономической теории это означает, что текущее и будущее потребление находятся в отношениях комплементарности (взаимодополни-тельности). Как показал Беккер, наличие такой комплементарности является необходимым условием для формирования привычек (как полезных, так и вредных); когда же комплементарность оказывается очень сильной, привычки перерастают в пристрастия.

Плодотворность этого подхода была продемонстрирована Беккером на примере различных пристрастий — к сигаретам, алкоголю, наркотикам, другим аддиктивным (вызывающим зависимость) благам [Becker, Murphy, 1988]. Так, в его рамках получают осмысленную интерпретацию такие особенности нар-козависимого поведения, как ббльшая предрасположенность к употреблению наркотиков лиц с высокими нормами предпочтения времени, резкое чередование периодов активного приема наркотиков с периодами воздержания от них, тесная связь их употребления с тяжелыми жизненными событиями и др. Пожалуй, самый удивительный вывод из беккеровского анализа состоит в том, что наркоманы, чьи действия традиционно считаются антиподом рационального поведения, тоже ведут себя как рациональные максимизаторы полезности!

Другой, не менее поразительный пример — это анализ субъективных норм предпочтения времени (дисконтирования будущего) [Becker, Mulligan, 1994]. Недооценка будущего (ограниченный горизонт планирования) нередко рассматривается как свидетельство недостаточной рациональности экономических агентов. Однако, по мнению Беккера, здесь необходимо иметь в виду два обстоятельства. Во-первых, если индивиды недооценивают будущее, то только потому, что им бывает трудно его себе представить (т.е. трудно представить, какими будут их будущие уровни полезности при различных вариантах развития событий). Во-вторых, сама способность к предвидению не является раз и навсегда заданной: люди тратят немало времени, усилий и средств, чтобы ее развивать и совершенствовать. Эти затраты формируют особый вид капитала, который Беккер назвал «имагинативным».

Инвестируя в имагинативный капитал, человек фактически выбирает свою норму предпочтения времени. Чем слабее развита его способность к предвидению будущего, тем сильнее оно дисконтируется, и наоборот. Потребление спиртных напитков отрицательно отражается на имагинативном капитале, поэтому у алкоголиков норма предпочтения времени выше. Напротив, религия приучает к «дальновидности», поэтому верующие люди обычно придают будущему большее значение.

Как видно из этих примеров, в конечном счете процесс накопления личностного капитала контролируется самим человеком. Рациональные агенты принимают потребительские решения сегодня с оглядкой на то, как они отразятся на запасе их личностного капитала завтра. В результате получается, что, формируя текущую потребительскую программу, они, по сути дела, выбирают свои будущие предпочтения. Конечно, люди не всевидящи и часто ошибаются, так что потом начинают сожалеть о личностном капитале, который они приобрели благодаря решениям, принятым ими когда-то в прошлом.

Социальный капитал, по определению Беккера, аккумулирует влияния других людей, составляющих социальное окружение индивида. Потребление и другие виды человеческой деятельности содержат значительный социальный компонент, потому что многие из них осуществляются публично. Люди посещают рестораны, читают книги, ходят на фильмы, выбирают одежду, вступают в политические партии с учетом того, как на это посмотрят и как к этому отнесутся другие. Социальный капитал так же, как и личностный, влияет на текущую полезность и так же стимулирует потребление товаров, находящихся с ним в отношениях комплементарности, и дестимули-рует потребление товаров, находящихся с ним в отношениях субституции. Подросток может курить только потому, что так делают все его сверстники; в определенном кругу интерес к книжным новинкам может быть высок только потому, что поддерживать разговор о них считается престижным. В подобных ситуациях полезность, получаемая от сигарет или чтения книг, оказывается выше, чем когда окружающие относятся к курению или к интеллектуальным беседам безразлично или с осуждением.

Поскольку по отношению к своему окружению каждый человек составляет лишь небольшую частицу, социальный капитал в гораздо меньшей степени, чем личностный, находится под его контролем. Но хотя прямое влияние, которое отдельные люди способны оказать на свою социальную среду, обычно невелико, косвенное влияние может быть достаточно сильным. Меняя дом, работу, круг общения и т.д., можно выходить из одних социальных сетей (предположительно менее благоприятных) и входить в другие (предположительно более благоприятные). Поэтому, по оценке Беккера, социальный капитал обычно выступает фактором, способствующим повышению, а не снижению общего уровня полезности.

Особое внимание он уделяет такой важнейшей части социального капитала, как культура [Becker, 1992]. Культура (т.е. ценности и установки, разделяемые большинством членов общества) накладывает неизгладимый отпечаток на шкалу предпочтений индивидов. Опыт подсказывает, что у людей, принадлежащих к разным культурам, вкусы, манеры, обычаи, как правило, резко отличаются.

Культура — наиболее инерционная часть социального капитала, изменения в ней происходят медленно и постепенно. В определенном смысле она действительно «задана» каждому отдельному человеку. (Очевидно, что, например, смена языка или религии сопряжена с намного большими издержками, нежели смена места работы или круга общения.) Вместе с тем власть культуры над человеком, по мнению Беккера, нельзя считать абсолютной. Ее устойчивость во многом зависит от того, какой личностный и социальный капитал формируется у ее носителей. Коммунистический проект осуществлялся в странах с совершенно различными культурными традициями (русской, китайской, африканской, латиноамериканской и др.), и несмотря на это, везде и всюду приводил к одинаковому результату — катастрофическому падению трудовой этики. В конечном счете установки и ценности поддерживаются экономическими стимулами и опираются на них. Как только эта поддержка уходит, прежние нормы достаточно быстро начинают уступать место новым (прежде всего среди молодежи, еше не успевшей накопить значительных запасов социального капитала).

Как показывает Беккер, взаимодействие между экономикой и культурой всегда является двусторонним. Культура отражается на ходе экономической деятельности, но одновременно сама меняется под влиянием ее результатов. Воздействуя на величину и ценность различных форм личностного и социального капитала, экономический процесс вызывает сдвиги во вкусах и предпочтениях, заставляя пересматривать казавшиеся незыблемыми культурные нормы и стереотипы. Поэтому, по мнению Беккера, практически невозможно определить, что именно — предпочтения или возможности — стоит за достижением тех или иных результатов: «Растут ли одни экономики быстрее, чем другие, главным образом потому, что в них индивиды обладают трудовыми и многими другими привычками, благоприятствующими росту, или же сами эти полезные привычки вырабатываются у них под воздействием более быстрого роста?» [Becker, 1996, р. 19].

Многие выдающиеся мыслители (такие как Й. Шумпетер) были убеждены, что капитализм обречен, поскольку постепенно он «разъедает» тот культурный фундамент, на котором в свое время вырос. Его экономический триумф оборачивается моральным поражением: чем быстрее повышается благосостояние общества, тем шире распространяются ценности, враждебные капитализму, что рано или поздно должно привести к его краху. Беккеровский анализ позволяет сделать вывод, что этот прогноз строился на ложных посылках: в действительности между характером предпочтений и темпами экономического роста существует положительная корреляция, так что экономический успех должен скорее укреплять, чем подрывать, культурные основания рыночного порядка. 8. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПОДХОД КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА

Осмысление экономического подхода в качестве всеобщей поведенческой парадигмы было осуществлено Беккером в сборнике его работ «Экономический подход к человеческому поведению» [Becker, 1976а]²⁶. «В самом деле, — замечает он во введении к нему, — я пришел к убеждению, что экономический подход является всеобъемлющим, он применим ко всякому человеческому поведению — к ценам денежным и “теневым”, вмененным, к решениям, повторяющимся и однократным, важным и малозначащим, к целям, эмоционально нагруженным и нейтральным, к поведению богачей и бедняков, мужчин и женщин, взрослых и детей, умных и тупиц, пациентов и врачей, бизнесменов и политиков, учителей и учащихся» [Беккер, 2003, с. 35-36].

Беккер исходил из того, что все человеческое поведение в целом подчинено одним и тем же фундаментальным принципам. Он выделял три важнейших — максимизирующего поведения, рыночного равновесия и устойчивости вкусов и предпочтений: «Связанные воедино предположения о максимизирующем поведении, рыночном равновесии и стабильности предпочтений, проводимые твердо и непреклонно, образуют сердцевину экономического подхода в моем понимании» [Там же, с. 32].

Первый из этих принципов подразумевает, что люди ведут себя рационально, т.е. стремятся к достижению наилучших из возможных результатов (напомним, что к вопросу о мотивах это не имеет прямого отношения: мотивы у них могут быть и эгоистическими, и альтруистическими, и какими угодно еще). Рациональными максимизаторами выступают все — студенты, политики, домохозяйки, преступники и даже алкоголики и наркоманы. Однако этот тип рациональности не совпадает с тем, который известен по учебникам экономической теории. Индивидуальный выбор, настаивает Беккер, всегда совершается в контексте прошлого опыта и социальных взаимодействий. Он делается с учетом ограничений, идущих от привычек, пристрастий, социальной среды, культурных традиций и т.д. В результате оптимальные решения, вырабатываемые в рамках такой модели рационального поведения, могут сильно отличаться от решений, признающихся оптимальными в рамках традиционной модели".

Второй принцип связан с одной из центральных для Беккера идей о вездесущности «неявных цен», «неявных издержек» (типа потерянных заработков). Можно поэтому утверждать, что деятельность людей всегда и во всех случаях координируется рынками — явными или неявными (хотя и с разной степенью эффективности, конечно). «Политический рынок», «образовательный рынок», «брачный рынок», «рынок идей», «рынок преступно-

¹¹ Беккер считал явно преувеличенным то значение, которое в последние десятилетия экономисты стали придавать когнитивным ограничениям рациональности. Он связывал это с широким проникновением в экономическую науку экспериментальных исследований. По его мнению, гораздо важнее анализировать, насколько рациональным является человеческое поведение в естественных, реальных, а не в искусственных, лабораторных условиях.

сти» — не простые метафоры: именно они придают взаимосогласованность разрозненным действиям отдельных участников.

Обоснованию последнего принципа — устойчивости человеческих предпочтений — посвящена специальная статья Беккера (написанная им совместно с Дж. Стиглером) — «О вкусах не спорят» [Stigler, Becker, 1977]. Казалось бы, это никак не согласуется с очевидными фактами изменчивости и неединообразия предпочтений людей разных стран и эпох и, кроме того, противоречит его собственным попыткам «объяснения вкусов», о которых шла речь в предыдущем разделе.

Однако с точки зрения Беккера никакого противоречия здесь нет. Дело в том, что в его формулировке стабильность предпочтений предполагается по отношению к базовым потребительским благам, а не к рыночным товарам. Например, смена мод не обязательно свидетельствует о прихотливости человеческих вкусов, потому что саму потребность отличаться от окружающих можно считать постоянной. Согласно такому подходу, именно метапредпочтения, отражающие отношение людей к базовым потребительским благам, являются едиными и неизменными. Что же касается их отношения к рыночным товарам и услугам, то оно, безусловно, варьируется как от одного человека к другому, так и от одной исторической эпохи к другой.

Мостком, делающим возможным переход от предпосьитки о стабильности метапредпочтений к наблюдаемой изменчивости вкусов в обычном смысле слова, служит все то же понятие потребительского капитала. Напомним, что он представляет собой фонд специальных навыков, способностей и реакций, формирующихся у человека в процессе потребления различных благ, а также в процессе взаимодействия с другими людьми. Соответственно пристрастие или равнодушие к классической музыке объясняется не расхождениями во вкусах, а тем, что разные люди — в силу разности накопленных ими знаний и умений — обладают неодинаковой производительностью в выработке конечного потребительского блага — «наслаждения от прослушиваемой музыки».

Принцип стабильности предпочтений имеет для Беккера эвристическое значение: он предполагает, что, если поведение людей стало другим, причины этого следует искать не в сдвигах в их внутренней системе ценностей, а в их реакции на изменившиеся внешние условия, ограничивающие поле выбора. Столь частые в исследованиях по социальным проблемам ссылки на иррациональность поведения людей, невежество или внезапные сдвиги в шкале ценностей Беккер считал научным пораженчеством.

Экономический подход, базирующийся на указанных принципах, был убежден Беккер, обеспечивает всеобъемлющую рамку для объяснения всего человеческого поведения: «Я утверждаю, что экономический подход уникален по своей мощи, потому что он способен интегрировать множество разнообразных форм человеческого поведения» [Беккер, 2003, с. 31]. Как следствие, неоклассическая экономическая теория начинает претендовать на статус всеобщей грамматики наук об обществе и становится плацдармом для вторжения в пределы смежных социальных дисциплин. Именно здесь лежат истоки «экономического империализма», вдохновителем и главным проводником которого, несомненно, был сам Г. Беккер. «Колонизации» экономистов (с неодинаковым успехом, конечно) подверглись не только политология, социология и правоведение, но даже биология и науковедение.

«Имперские притязания» экономической науки вполне естественно вытекают из представления о единстве человеческого поведения. Экономисты вслед за Беккером отказываются верить, что жизнь человека поделена на изолированные отсеки, так что он действует рационально, совершая малозначащие поступки, но почему-то начинает вести себя иначе при решении таких жизненно важных проблем, как поступление в колледж, заключение брака или возбуждение судебного иска. Но раз так, то поведенческую модель, объясняющую его поведение на ферме, бирже или в банке, необходимо использовать и в тех случаях, когда дело касается семьи, клуба, правительственного учреждения или политической партии. Как ни удивительно, но многие представители «колонизуемых» территорий отнеслись к «экономическому подходу» с энтузиазмом, и на таких междисциплинарных перекрестках уже успели сложиться новые, перспективные подотрасли научного знания (экономика права, клиометрика и др.).

В заключение, по-видимому, имеет смысл коротко остановиться на наиболее ярких особенностях Гэри Беккера как ученого.

Его научная судьба оказалась тесно связана с двумя исследовательскими центрами — Колумбийским и Чикагским университетами. Действительно, во всех его работах явственно различим дух чикагской школы, продолжателем традиций которой — наряду с М. Фридменом, Дж. Стиглером, Р. Коу-зом, Г. Льюисом, Т. Шульцем — он являлся. (Кстати сказать, он стал пятым представителем чикагской школы, получившим Нобелевскую премию по экономике.)

Одна из этих черт — приверженность маршаллианскому подходу, базирующемуся на теории частичного равновесия. Именно в русле этой традиции выполнены все беккеровские исследования, и ссылки на А. Маршалла в них встречаются, наверное, чаще, чем на какого-либо другого экономиста прошлого. Другая, отчасти связанная с первой, — убеждение в недостаточности чистой теории, установка на осмысление реальных, эмпирических проблем. Третья — использование относительно несложных формальных методов, не требующих изощренного математического аппарата. Его исследования служат примером того, как многого можно достичь, используя простые аналитические средства. Наконец, нельзя не отметить столь характерной для Беккера непременной «оглядки» на здравый экономический смысл. Нередко его выводы противоречат обыденным представлениям, демонстрируя, что экономическая реальность может быть совершенно иной, чем кажется. Однако во многих случаях полученные им результаты подтверждают справедливость тех представлений, которыми в своей повседневной жизни руководствуются «обычные люди».

В центре исследовательских интересов Беккера всегда находились нетрадиционные темы, выходящие далеко за рамки экономического мейнстрима. В этом смысле он очень «неконвенциональный» экономист. Действительно, у него почти нет работ, посвященных «стандартным» экономическим проблемам, причем верность этой «диссидентской» установке он сохранял на всех этапах своего творческого пути — как самых ранних, так и более поздних.

Вторгаясь в области, на первый взгляд, далекие от экономики, Беккер предпочитал обращаться через голову своих современников к «классикам», экономистам прошедших времен. Многие его работы начинаются с отсылок к Смиту, Бентаму, Мальтусу, Сениору и особенно Маршаллу. Так он пытался вдохнуть жизнь в, казалось бы, давно забытые идеи, которые были отвергнуты или проигнорированы мейнстримом.

Нельзя не отметить и такую отличительную черту Беккера-исследователя как интеллектуальная смелость, неизменная готовность к риску. Он не боялся браться за наиболее фундаментальные проблемы человеческого поведения и человеческого общества, которые представители других социальных дисциплин зачастую считали в принципе не поддающимися рациональному объяснению.

Существенно также, что в любой, на первый взгляд, чисто потребительской деятельности он всегда умел выявить производственные и инвестиционные аспекты. Подобный подход не только давал возможность в совершенно новом свете увидеть многие проблемы, ставившие в тупик других исследователей, но и способствовал унификации самой экономической теории, преодолению барьеров между ее различными разделами. Ключевые понятия беккеровского анализа — человеческий капитал, домашняя производственная функция, личностный капитал, социальный капитал и др. — доказали свою эвристическую ценность и стали общепринятыми.

Однако было бы неверно сводить вклад Беккера в экономическую науку исключительно к попыткам выйти за ее устоявшиеся границы. Он показал ограниченность многих базовых предпосылок стандартной микроэкономической теории, которые большинством экономистов воспринимались как нечто само собой разумеющееся. В их числе — предположения об однородности затрат труда, об экзогенности предпочтений, о семье как чисто потребительской единице, о фиксированности норм предпочтения времени и т.д. Впрочем, методологическая критика как таковая никогда не была для него самоцелью: он не просто выявлял ограниченность этих предпосылок, но и успешно преодолевал ее в своих исследованиях.

Лейтмотивом научных поисков Беккера можно считать последовательную эндогенизацию различных экзогенных переменных, будь то характер предпочтений или темп прироста населения, семейный статус или норма предпочтения времени. Это проистекало из его твердого убеждения, о котором он не раз заявлял, что задача подлинной науки заключается в том, чтобы с помощью как можно меньшего набора исходных принципов объяснять как можно более широкий круг наблюдаемых явлений. Действительно, нетрудно заметить, что в его работах сокращение числа предпосылок, принимаемых как «данные», шло рука об руку с увеличением числа проблем, вовлекаемых в орбиту экономического анализа.

Отсюда — подход к человеческому поведению как единому целому, поверх традиционных границ, отделяющих различные социальные дисциплины друг от друга. Результатом этого стало резкое расширение поля экономической теории, включение в нее целого ряда совершенно новых предметных областей. В конечном счете Беккеру удалось добиться главного —- собственным примером убедить большинство экономистов, что экономический подход так же широк, как само человеческое поведение.

Свою Нобелевскую лекцию Гэри Беккер заключил такими словами: «На меня производит сильное впечатление, как много экономистов проявляют желание заниматься исследованием социальных вопросов, а не тех, что традиционно составляли ядро экономической науки. В то же самое время экономический способ моделирования поведения нередко привлекает своей аналитической мощью, которую обеспечивает ему принцип индивидуальной рациональности, специалистов из других областей, изучающих социальные проблемы. Влиятельные школы теоретиков и исследователей-эмпириков, опирающихся на модель рационального выбора, активно действуют в социологии, юриспруденции, политологии, истории, антропологии и психологии. Модель рационального выбора обеспечивает наиболее перспективную основу, имеющуюся в нашем распоряжении, для унифицированного подхода представителей общественных наук к изучению социального мира» [Беккер, 2003, с. 608—609].