4. МОЖЕТ ЛИ ЛЕГИТИМНОСТЬ БЫТЬ РАЗНОЙ?

Чтобы поместить сегодняшнюю ситуацию в сравнительную перспективу, обратимся к более раннему эпизоду, когда в России была проведена другая, куда более драматичная «приватизация» и когда легальность и легитимность разошлись настолько сильно, что из-за этого вся последующая история страны пошла, можно сказать, вкривь и вкось.

Под «другой приватизацией» я имею в виду Манифест о вольности дворянской Петра III (1762), освободивший дворян от обязательной государственной службы (хотя ряд правительственных решений, которые ему предшествовали, имели ту же направленность, логическая точка в этом процессе была поставлена именно им). В результате принятия этого акта дворяне, которые прежде принадлежали государству, стали принадлежать самим себе. Заодно в их полную собственность отошли земли, с которых они кормились, а также прикрепленные к этим землям крестьяне. Так эмансипация для одних обернулась экспроприацией для других.

До этого момента окружающий мир был устроен в глазах крестьян вполне разумным и понятным образом: дворяне несли государственную службу; они и их семьи нуждались в средствах к существованию; эти средства своим трудом на земле должны были обеспечивать крестьяне. Таким образом, с крестьянской точки зрения доступ дворян к земле был жестко увязан с их пребыванием на службе государства: первое без второго просто не мыслилось. Но отсюда следовало, что «эмансипация» дворян автоматически должна была бы вести к потере ими всяких прав и на землю, и на пользование крестьянским трудом. Поскольку же ничего этого не произошло, в восприятии крестьян «постприватизационный» порядок вещей оказался полностью лишен легитимности.

Многочисленные симптомы делегитимации обнаруживаются повсюду. Достаточно вспомнить о разразившемся вскоре пугачевском восстании; об идее «черного передела», которая примерно в этот период дала о себе знать впервые; о той лютости, с какой отныне при малейшем ослаблении власти крестьяне начинали резать помещиков и жечь усадьбы, и т.п. Но все же самое интересное здесь, пожалуй, другое — а именно то, что на протяжении практически всего «постприватизационного» периода в России сохранялся и продолжал действовать институциональный механизм, который консервировал историческую память о «неправедной приватизации», транслируя ее из поколения в поколение. Конечно же, я имею в виду общину. Именно в ее рамках происходила передача от поколения к поколению информации о том, какая именно деревня какие именно земли у какой именно помещичьей семьи должна отобрать и вернуть себе. Если бы не этот институциональный механизм консервации памяти, то тогда, возможно, оставались бы хоть какие-то шансы на то, что оборот земель, движение людей и смена собственников постепенно привели бы к угасанию памяти о нелегитимном перераспределении собственности, осуществленном в середине XVIII в. Вместо этого фактически все делалось для того, чтобы эту память законсервировать, поскольку и российская власть, и российские интеллектуалы общину всячески оберегали и чуть ли на нее не молились — кто по фискальным, кто по идеологическим, кто по узкокорыстным соображениям. В результате историческая память о «неправедной приватизации» просуществовала в почти неизменном виде полтора столетия и в начале XX в. легитимность в конце концов с треском победила легальность, что обернулось трагедией для всех.

Как же на этом фоне выглядит нынешняя ситуация? Нетрудно заметить, что она является принципиально иной. Во-первых, представления о нелегитимности, существовавшие в «старой» России, были адресными и именными — конкретные общины имели претензии к конкретным помещичьим семьям по поводу конкретных земельных участков.

Таким образом, состояние нелегитимности может быть очень разным. Как показывает опыт, в одних случаях дистанция между отказом признать результаты состоявшегося перераспределения собственности и практическими действиями по их пересмотру действительно оказывается исключительно короткой, но в других — очень и очень значительной. Поэтому если сфокусированную нелегитимность, существовавшую в «старой» России с середины XVIII в., можно назвать отложенной катастрофой, то размытая нелегитимность, существующая сегодня, — это не более чем институциональная родовая травма. Подобно тому, как страны могут иметь конкурентные недостатки, связанные с их географией, — когда, например, они располагаются в зоне очень низких температур, — точно так же они могут иметь конкурентные недостатки, связанные с их историей, — когда, например, некое событие прошлого отбрасывает на последующее развитие длинную тень на много лет или даже десятилетий вперед. Но такая родовая травма не обязательно является абсолютным препятствием для роста. И если уж случилось так, что экономика страдает от конкурентных антипреимуществ какого-то одного типа, то естественно полагать, что их вполне возможно компенсировать за счет конкурентных преимуществ какого-то другого типа.