2. НА ЧЕМ МОЖЕТ СТРОИТЬСЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ?

Но если легитимность прав собственности означает наличие у них неформального общественного признания, то тогда неизбежно возникает вопрос о его основе. Откуда оно вырастает, на чем строится? От каких факторов зависит?

Чтобы не усложнять задачу, я не буду пытаться выводить возможные основания легитимности из каких-либо общетеоретических посылок, а попробую просто обобщить те идеи, из которых при обращении к данной теме чаще всего исходят российские авторы.

1. Возможно, все дело в определенных идеологических конструктах — стереотипах восприятия, вбиваемых в головы людей (без их прямого участия) некими внешними силами. Продукты такого внушения могут рассматриваться либо как инерционные и долгоживущие (человек усвоил еще с советских времен, что частная собственность недопустима, и никак не может расстаться с этим до сих пор), либо как чрезвычайно пластичные и быстро сменяющие друг друга (сегодня телевизор говорит одно, люди думают так, завтра телевизор говорит другое, люди думают эдак). Но в обоих случаях явно или неявно предполагается, что процесс легитимации собственности строится на идеологических пустышках, лишенных реального внутреннего содержания и далеких от повседневной жизни обычных людей.

По логике этого подхода, группы, легче поддающиеся идеологическому «импринтингу» (пожилые, менее образованные, традиционалистски ориентированные, оказывающие поддержку левым партиям), должны выступать решительными противниками приватизации и выросшей из нее крупной частной собственности, тогда как группы, обладающие по отношению к нему достаточным иммунитетом (молодые, более образованные, реформистски ориентированные, оказывающие поддержку правым партиям), — их такими же решительными сторонниками.

2. Не менее вероятно, что за суждениями о легитимности/нелегитим-ности собственности могут скрываться те или иные частные интересы.

Выигрыши и проигрыши, о которых идет речь, не обязательно должны выступать в прямой форме и быть прямо связанными с дележом государственных активов. Они могут носить также и косвенный характер. Так, переход от экономики, основанной на государственной собственности, к экономике, опирающейся на частную собственность, неизбежно меняет структуру спроса на рабочую силу. Позиции одних групп на рынке труда ослабевают, других — становятся сильнее. Соответственно те из них, чьи шансы на высокие доходы и привлекательные рабочие места ухудшаются (менее мобильные, с «нерыночным» человеческим капиталом, подверженные риску безработицы, занятые в бюджетном секторе), будут склонны отказываться от признания итогов приватизации; те же, чьи шансы на высокие доходы и привлекательные рабочие места, улучшаются (более мобильные, с «рыночным» человеческим капиталом, не подверженные риску безработицы, занятые во внебюджетном секторе), — их принимать. По аналогичной схеме, как можно предположить, будет строиться и реакция экономически неактивного населения (включая получателей социальных трансфертов).

3. Наконец, нельзя исключить, что оценки собственности как легитимной или нелегитимной могут строиться исходя из элементарных, обыденных представлений людей о «честном/нечестном» или, если воспользоваться аналогией со спортом, «спортивном/неспортивном» поведении. Санкцию легитимности чаще всего получают события, процессы и институты, которые не противоречат сложившимся в обществе представлениям о «честной игре» (fair play). И наоборот: когда «неспортивность» происходящего достигает критической отметки, легитимность рассыпается, и перебить это не удается тогда никакими другими козырями — включая ссылки на эффективность.

Встав на такую позицию, можно было бы вернуться к нашим исходным понятиям и переопределить их, сказав, что легальность — это соответствие конкретным нормам позитивного права (писаного закона), в то время как легитимность — это соответствие более общим метаправовым принципам, из которых в конечном счете вырастает само формальное право и которые оно призвано воплощать и выражать.

Так, А. Смит, разработавший довеберовскую, если можно так выразиться, концепцию легитимности, использовал для этого понятие propriety — «правильность», «подобающность» (от англ, proper — «правильный»). Именно оно стало смысловым центром его «Теории нравственных чувств». (Скорее всего, смитовский терминологический выбор был не случаен, если учесть, что слово propriety является однокоренным со словом property и в его время в разговорном английском могло употребляться для обозначения частной собственности [Смит, 1997]²²⁹.) Смит доказывал, что существует конечное число критериев, по которым принадлежность чего-либо кому-либо может оцениваться как соответствующая или не соответствующая propriety. Он полагал также, что суждения разных людей на этот счет не то чтобы полностью совпадают, но имеют тенденцию конвергировать. (Конечно, всегда остаются какие-то пограничные, неоднозначные случаи, по которым оценки, выносимые разными людьми, будут неизбежно различаться, но чем больше общность их опыта и чем активнее их взаимодействие, тем шире должна становиться зона схождения²³⁰.) Без представлений о propriety и более или менее адекватном их отражении в писаном праве, считал Смит, сложные общества, основанные на разделении труда, хорошо работать не могут. По его мнению, рыночная система способна существовать и успешно развиваться только в том случае, если ее участники не нарушают, как он выражался, «законов справедливости»²³¹.

Многие современные исследования, посвященные проблеме легитимности собственности, подтверждают верность смитовской интуиции. Так, авторы одного из них, американские политологи Р. Дач и Г. Палмер, приходят к выводам, почти буквально повторяющим выводы Смита: «Рыночные экономики, — замечают они, — неспособны функционировать без широкого признания определенных базовых норм и правил, регулирующих индивидуальные трансакции..

Итак, в понимании возможных оснований легитимности прослеживаются по меньшей мере три альтернативных подхода. Более наглядно различия между ними можно проиллюстрировать с помощью несложного мысленного эксперимента. Предположим, что нами была сформирована репрезентативная выборка из граждан США, которым была предоставлена необходимая информация о приватизации в России примерно в том же объеме, в каком она имеется у россиян. После чего был проведен опрос об их отношении к этому событию. В том случае, если бы действовал один только первый канал, ответы американцев и россиян должны были бы радикально разойтись — из-за принципиальных различий, существующих в их базовых идеологических установках. В том случае, если бы действовал один только второй канал, участники американского опроса оказались бы в затруднении, поскольку на их благосостояние российская приватизация никак реально не повлияла — грубо говоря, им от нее ни тепло ни холодно. Им пришлось бы либо отказываться от ответа, либо отвечать наобум, так что голоса «за» и «против» разделились бы примерно поровну. Наконец, в том случае, если бы действовал один только третий канал, большинство американцев отказали бы российской приватизации в одобрении точно так же, как это делают большинство россиян, по той простой причине, что она слишком мало напоминала ход «честной игры».

Явные или неявные отсылки к этим трем альтернативным объяснениям обнаруживаются в высказываниях практически всех российских авторов, берущихся обсуждать проблему легитимности собственности. Ограничимся короткой выборкой из формулировок, принадлежащих трем авторитетным отечественным исследователям Н. Зоркой, А. Аузану и Г. Явлинскому:

• «Анализируя отношение людей к приватизации, важно учитывать устойчивость системы ценностей и стереотипов поведения, сформированных советской эпохой. ...именно эти особенности массового сознания россиян определяли их отношение к переменам, в частности к важнейшей их составляющей — введению института частной собственности и приватизации. ...важно не то, насколько оно (негативное отношение к приватизации. — Р. К.) справедливо или нет. Рассматривая представления большинства российских граждан об этой достаточно непрозрачной и все более отдаляющейся от них реальности ...мы сможем оценить то, в какой мере экономические и политические трансформации изменили идеологические и ценностные ориентации населения» [Зоркая, 2005, с. 124-125, 132];

• «...нужно решить так называемую проблему компенсаций, т.е. вопрос о легитимности собственности. В чем суть этой проблемы? Истории не известны случаи, когда удалось бы распределить собственность так, чтобы это распределение было признано правомерным и справедливым всеми группами общества. И через некоторое время после радикального перераспределения собственности общество обязательно сталкивается с проблемой компенсации. Речь идет о том, на каких условиях группы, проигравшие при распределении собственности, готовы признать это распределение приемлемым» [Аузан, 2004, с. 136];

• «Хаотичность приватизации, отсутствие простых и четких правил, соблюдаемых всеми участниками процесса (что является обязательным элементом при оценке его результатов как справедливых и честных), запутанность и нестабильность процедур — все это, безусловно, породило в общественном сознании восприятие приватизации как несправедливой и, следовательно, подлежащей возможному пересмотру» [Явлинский, 2007, с. 14]²³².