3. ПОЛИТИЧЕСКОЕ БЕСПРАВИЕ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГНЕТ

Вся государственная машина, включая разветвленный полицейский аппарат с его государственной и тайной политической полицией (дефензивой), армию, суд и тюрьмы, стояла на страже классовых интересов этой эксплуататорской верхушки. Полное господство последней обеспечивала и избирательная система, неотъемлемую часть которой составляли ограничение избирательных прав трудящихся и фальсификация результатов голосования, подкуп, обман и полицейский террор.

Многие сотни полицейских участков и застенков, словно паутина, опутали захваченные земли. Подобно колючей проволоке, впивались они в тело и душу порабощенного народа. Безудержный произвол, насилия и издевательства над человеческим достоинством ?— вот что вместо декларированной свободы являлось горькой участью обездоленных масс.

Никто из трудящихся не был гарантирован, что он в любой момент не может подвергнуться обыску, аресту или избиениям. В обычную практику вошли физические расправы над трудящимися не только в полицейских застенках, но и на улицах городов и деревень. Вслед за полицией произвол и беззаконие творили солтысы, войты, секвестраторы и другие чиновники.

Рассматривая восточные земли как рассадник «большевистской заразы», правительство направляло сюда, даже по признанию отдела безопасности Министерства внутренних дел, наихудшие чиновничьи элементы. Главное, что от них требовалось,— это лютая ненависть ко всему прогрессивному и революционному. Многие среди них были людьми, полностью скомпрометировавшими себя на. чиновничьем поприще в этнической Польше.

Поэтому неудивительно, что не только полицейские, но и основная масса местного чиновничества отличалась грубостью, невежеством и жестокостью. В их среде процветали взяточничество и казнокрадство. В этом отношении заслуживает внимания весьма характерное признание полесского воеводы в письме в Министерство внутренних дел от 12 августа 1933 г. Последний доносил, что так называемое общество мелиорации, возглавляемое бывшим воеводой С. Довнаровичем, наживается за счет ограбления крестьян и что «для их частных карманов работает и государственный сельскохозяйственный банк».

Полонизаторские элементы чиновничества всячески третировали местное население, стараясь унизить его человеческое достоинство. При этом вели они себя на восточных землях, по признанию отдела безопасности Министерства внутренних дел, «как на оккупированной территории» 65. Под охраной армии и полиции творили произвол и издевались над трудящимися помещики и фабриканты, осадники и кулаки. Не отставали от них управляющие, надсмотрщики, лесничие. Лучших представителей рабочего класса, крестьянства, интеллигенции подвергали репрессиям за участие в революционных собраниях, митингах, демонстрациях, за недоброжелательные высказывания по адресу правительства и существовавшего общественно-политического строя, за неповиновение хозяевам. Полиция арестовывала безработных лишь за то, что они требовали работы и хлеба. Представители национальных меньшинств подвергались преследованиям за требование школы на родном языке и выступления в защиту своей национальной культуры. Все чаще прибегая к физическим расправам над революционными трудящимися, власти не останавливались и перед массовыми расстрелами и казнями. Только в результате уличных расстрелов и пацификаций (усмирений), по неполным данным, было убито: в 1928-— 1930

гг.— 187 человек, в 1931 г.— 145, в 1932 г.— 367 человек 66.

Для расправы над революционными рабочими и крестьянами в 1931 г.

г. в Польше было приведено в исполнение 106 смертных приговоров, из них 44 — в Западной Белоруссии. В течение зимы 1931/32 года военно-полевые суды в Западной Белоруссии вынесли 50 смертных приговоров, на основании которых в Щучине был повешен рабочий, в Городее — двое рабочих, в Браславе — крестьянин, в Ба- рановичах — 7 рабочих-железнодорожников. В июле 1932

г. четверо крестьян было повешено в Новогрудке, а в ноябре три крестьянина погибли на виселице в Вол- ковыске, новые виселицы появились в Барановичах67.

Введенный с 1 сентября 1932 г. новый уголовный кодекс, предусматривавший смертную казнь за любое выступление против существующего режима, открывал перед военно-полевыми судами дополнительные возможности для кровавых расправ. В течение 1933 г. в Западной Белоруссии они осудили, по неполным данным, 98 человек, из них 79 человек было казнено г>8. Кроме того, многие представители трудящихся погибали без всякого суда и следствия в застенках полиции и дефензивы. В апреле 1932 г. в Новогрудском повете дефензивой был убит крестьянин С. Антонов, полицейские палачи Пру- жанского повета зверски замучили и повесили в лесу жителя д. Бармуты М. Вечорку. В мае пинская дефензива замучила крестьянина Королика. В августе-сентябре 1933

г. трое крестьян погибли в результате нечеловеческих пыток в полицейских застенках Слонимского повета 69.

Картина полицейского разгула станет еще более полной, если к приведенным данным прибавить многочисленные приговоры гражданских судов и массовые аресты. В результате массовых арестов все новые сотни и тысячи трудящихся, недовольных своим положением, попадали за тюремные решетки. Общая численность заключенных неуклонно возрастала. Только в течение 1930 г. количество политзаключенных увеличилось на 49%.

В январе 1932 г. лишь в течение двух недель брестская дефензива схватила и бросила за тюремные решетки более 100 революционных рабочих и крестьян. В апреле того же года в Новогрудском воеводстве, по официальным данным, за «антигосударственную» деятельность было арестовано 368 человек. В ноябре новогрудский суд приговорил 49 рабочих и крестьян ко многим годам тюремного заключения. За первое полугодие 1933 г. в Западной Белоруссии по политическим мотивам 151 человек был приговорен в общей сложности к 492 годам тюремного заключения и один — пожизненной каторге. В сентябре 1933 г. в Слонимском повете Новогрудского воеводства за участие в революционном движении дефензива арестовала 150 человек71. Согласно официальным данным, за период с 1928 по 1935 г. общая численность арестованных увеличилась почти вдвое72.

Лучшие представители прогрессивной общественности подвергались репрессиям не только за революционную деятельность в настоящем, но и за подобные «преступления» давно минувших лет. В марте 1930 г., к примеру, виленский окружной суд приговорил к различным срокам тюремного заключения 15 крестьян Дисненского повета за участие в разделе помещичьего имущества осенью 1918 г., т. е. еще до возникновения Польского буржуазного государства 73.

Массовые репрессии сопровождались принудительным переселением наиболее активных участников революционной борьбы из Западной Белоруссии (в первую очередь из приграничных районов) в центральные и западные районы Польши.

Вследствие массовых арестов многочисленные тюрьмы оказались переполненными. В Западной Белоруссии уже по состоянию на 1 января 1930 г. наполнение их достигло 117%. В донесении от 4 февраля 1932 г. прокурор пинского окружного суда указывал, что брестская, коб- ринская и пинская тюрьмы, рассчитанные на 460 заключенных, переполнены «выше всякой меры». В них находилось 740 заключенных, в том числе 720 политических. В пружанской тюрьме, рассчитанной на 90 человек, отбывали заключение 190 осужденных. Прокурор настоятельно добивался разгрузки подопечных тюрем за счет строительства новых мест заточения, мотивируя свое требование «предстоящими арестами значительного количества лиц в связи с политическими выступлениями» 74. Министерство справедливости (так в буржуазной Польше называлось министерство юстиции) делало все, чтобы удовлетворить такие запросы. И в этом оно находило полное понимание и самую широкую поддержку правительства.

Таким образом, буржуазные власти Польши осуществляли в отношении революционных рабочих, крестьян, интеллигентов жестокие репрессии, масштабы которых быстро возрастали. Лучших представителей трудящихся сажали в тюрьмы, пытали, судили и казнили за то, что они активно боролись за хлеб и работу, за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня, за землю без выкупа для крестьян, против налогового грабежа, против политического бесправия трудящихся, за социальное и национальное освобождение. При этом правящие круги брали под свою защиту не только кровавую деятельность военно-полевых судов, но и варварские расправы, чинимые полицией и дефензивой. В этом отношении заслуживает внимания весьма характерное высказывание польского премьера Славой-Складковского. Касаясь полицейских расправ, он заявил: «Полиция на то и существует, чтобы стрелять, она стреляет и будет стрелять». И полиция продолжала стрелять. ? 4 В условиях буржуазной Польши народные массы Западной Белоруссии подвергались также и национальному угнетению. Согласно условиям Рижского мирного договора, польское правительство обязывалось уважать права и национальное достоинство белорусов и украинцев, их язык и культуру, § 1 ст. VII Рижского договора гласил: «Польша предоставляет лицам русской, украинской и белорусской национальности, находящимся в Польше, на основе равноправия национальностей, все права, обеспечивающие свободное развитие культуры, языка и выполнение религиозных обрядов... Лица русской, украинской и белорусской национальности в Польше имеют право в пределах внутреннего законодательства культивировать свой родной язык, организовывать и поддерживать свои школы, развивать свою культуру и образовывать с этой целью общества и союзы» 75. На словах давала подобные гарантии и польская конституция 1921 г. Однако на практике эти гарантии никогда не соблюдались. Действуя с позиций воинствующего шовинизма, правящие круги Польши проводили политику национального угнетения порабощенных народов, осуществляли насильственную колонизацию и ассимиляцию захваченных земель.

Страшась объединения трудящихся различных национальностей, их совместных действий, господствующая верхушка неизменно придерживалась в своей национальной политике излюбленной тактики колонизаторов — разделяй и властвуй. Эксплуатируя патриотические чув- ства, она стремилась противопоставить одни нации другим, культивировала национализм и шовинизм. В этой связи всячески поощрялась проповедь национального превосходства поляков над другими национальностями (особенно белорусами и украинцами), населявшими страну.

За белорусским народом не признавалось право на самостоятельное существование. Его приравнивали лишь к территориально-диалектной группе. Ставилась цель искоренить из сознания народных масс чувство национальной самобытности, подорвать их борьбу за национальное самоопределение и воссоединение с БССР.

Наиболее яркое выражение национальный гнет нашел в политике буржуазного правительства в области народного просвещения и культуры. Последнее придерживалось той точки зрения, что угнетенным народом легче править, если держать его в темноте и невежестве. Отсюда просвещение трудящихся считалось не только нежелательным, но и вредным делом. Им давалось образование лишь в той мере, в какой это было необходимо для капиталистического производства. Таким минимумом являлось начальное образование. Только его и могли получить труженики города и деревни.

Средние, не говоря уже о высших, учебные заведения для народных масс были закрыты. Они являлись привилегией лишь имущих классов. Для того чтобы закрыть туда доступ представителям рабочего класса и трудового крестьянства, устанавливались различные ограничительные меры. Прежде всего за обучение была установлена чрезвычайно высокая, для трудящихся практически непосильная, плата. Для гимназии, например, она равнялась 220 злотым в год. Для вузов ее размеры были гораздо выше. Далее, учитывалась политическая благонадежность как самого поступающего, так и его родственников. В приемных комиссиях господствовали протекционизм и взяточничество. С помощью различных неблаговидных приемов, казуистики и явных махинаций они преграждали трудящимся путь к просвещению и науке.

Что касается непольского населения, то в отношении его, кроме всего прочего, применялись и национальные ограничения: в средние и высшие учебные заведения принимались, как правило, только поляки. Белорусы в них встречались лишь как редкое исключение. Так, в Виленском университете в 1934 г. из почти 4 тыс. студентов белорусов насчитывалось лишь 99 — немногим более 2%. В дальнейшем их количество оказалось еще меньшим. А ведь этот университет был единственным на территории северо-восточных воеводств. К тому же и эти немногочисленные белорусы принадлежали, как правило, к имущей верхушке белорусского населения.

Бюджетные ассигнования на нужды просвещения были мизерными. Например, в 1931 г. на строительство школ был отпущен лишь 1 млн. злотых, в то время как расходы на содержание полиции составляли 135 млн. злотых. В 1932 г., когда школьный бюджет не претерпел существенных изменений, на армию было отпущено около 900 млн. злотых, на полицию— 167 млн. злотых и на суды — 111 млн. злотых 76.

При таком положении школьное образование в Западной Белоруссии оказалось в исключительно запущенном состоянии. Почти единственным видом учебных заведений являлись так называемые повшехные (в подавляющем своем большинстве начальные) школы. Средних учебных заведений насчитывались единицы. Ютились школы, особенно сельские, в жалких частновладельческих помещениях. Очень часто они не имели даже самого примитивного учебного оборудования.

Однако значительная часть детей рабочих и крестьян ежегодно оставалась не охваченной даже и такими школами. Согласно официальным данным, в 1932 г. в Виленском воеводстве вне школы оказалось 8 тыс., а в Новогрудском свыше 10 тыс. детей школьного возраста. Причем эти показатели из года в год возрастали. В Новогрудском воеводстве к 1935 г. они достигли 24 729, а к 1936 г.— 28 200 человек 77, т. е. увеличились по сравнению с 1932 г. в 2,8 раза.

С усердием, достойным лучшего применения, преследовали польские буржуазные власти белорусскую школу. Еще в 1918—1920 гг. в Западной Белоруссии было открыто около 400 начальных школ и несколько средних учебных заведений. В условиях буржуазной Польши белорусские школы существовали исключительно на средства, добровольно собранные местным населением. Однако и такое положение не устраивало польских правителей. Придерживаясь политики, направленной на уничтожение национального самосознания белорусов, на полонизацию их, они с первых дней оккупации обрушились на белорусскую школу. Под различными предлога- ми белорусские учебные заведения закрывались, учителя, учащиеся и родители подвергались репрессиям.

Стараясь противодействовать такой политике, народные массы вместо закрытых открывали новые, зачастую нелегальные, белорусские школы. Тем не менее количество последних из года в год сокращалось. Уже к 1926 г. их осталось лишь 4.

Под давлением национально-освободительного движения правящие круги Польши вынуждены были в своей ассимиляторной политике лавировать и изворачиваться. Делая ставку на раскол этого движения, они прибегали к заигрыванию с имущей верхушкой порабощенной нации. Именно в таком плане действовало правительство Пилсудекого, открывшее в 1927—1928 гг. 78 белорусских и смешанных польско-белорусских школ78. Но уже в 1929/30 учебном году количество их уменьшилось до 26, а к 1934/35 году — до 16. В них обучалось немногим более 2 тыс. учащихся 79. Одновременно с начальными ликвидировались и средние школы. К 1932 г. были закрыты гимназии в Радошковичах, Клецке, превращены в филиалы однотипных польских учебных заведений, а затем и окончательно ликвидированы Виленская и Новогруд- ская гимназии. Была разгромлена белорусская учительская семинария в Вильно. В последние годы существования буржуазной Польши в Западной Белоруссии не было ни одного белорусского учебного заведения. Поэтому неслучайно несвижский поветовый староста 16 мая 1938 г. цинично доносил своему вышестоящему начальству, что на «территории повета белорусских... школ нет»80. Их не было и на территории всего края.

97

7. Зак. 1674

Наряду с ликвидацией белорусских учебных заведений осуществлялся разгром и Товарищества белорусской шкблы. В середине мая 1929 г. только в Слонимском повете было разгромлено 52 кружка, а 19 мая того же года был разогнан II съезд ТБШ. 150 его делегатов из 180 подверглись арестам. В 1930 г. подверглись погрому главная управа, ряд окружных правлений и сотни кружков. В 1932 г. вновь были разгромлены сотни кружков, насчитывавшие 3 тыс. членов общества. В начале 1937 г. эта культурно-просветительная организация была окончательно ликвидирована. Тогда же был закрыт и созданный в 1926 г. так называемый Белорусский институт хозяйства и культуры. Преследовались и учителя белорусских школ. Их лишали работы, подвергали полицейскому надзору, а наиболее радикально настроенных бросали за тюремную решетку.

Гонения на белорусскую культуру сказались и в отношении к белорусской печати. Определенное представление по этому вопросу дают следующие показатели: в 1930 г. всех белорусских изданий, за исключением газет, насчитывалось 71, в 1931 г.—33, в 1932 г.—32, в 1933 г.— 27, в 1934 г.-— 19. В 1935 г. издавалось 6 белорусских газет. Это в то время, когда общая численность польских изданий достигала 1600 наименований. А в последние годы существования предвоенной Польши белорусское печатное издательство было совершенно ликвидировано.

Белорусский язык третировался польскими националистами как «мужицкий», «хамский». Использование его в государственных учреждениях и школах было запрещено. Под различными предлогами закрывались белорусские клубы, библиотеки, избы-читальни. Трудящиеся белорусы не допускались на службу в государственные учреждения и местные органы власти. В результате такой политики в 1932 г. в Полесском воеводстве на долю белорусов приходилось лишь 2,5% интеллигенции. Накануне кризиса в восточных воеводствах среди 514 учителей государственных средних школ белорусов насчитывалось только 9 человек 81.

Неудивительно, что при таком положении народного просвещения абсолютное большинство трудящихся Западной Белоруссии оставалось4 неграмотным. В отдель-^ ных поветах Полесского воеводства к середине 30-х годов неграмотность достигала 70%. Лишенная работы и систематически гонимая немногочисленная белорусская интеллигенция подвергалась пауперизации, которая, по некоторым данным, достигала 95% общей численности 82.

Приведенный материал говорит о том, что народные массы Западной Белоруссии и в докризисный период находились в исключительно тяжелом положении. Они страдали не только от социального и политического, но также и от жестокого национального гнета. Буржуазно- помещичий строй означал регулярное расширенное воспроизводство экономического неравенства, социальных контрастов, нищеты и бесправия масс.

Положение трудящихся определилось действием двух противоположных тенденций. Одной из них являлась постоянно действующая тенденция к ухудшению положе- пия народных масс. Обусловленная экономическими и социально-политическими условиями капитализма, она была органически связана с фронтальным наступлением объединенного капитала на жизненные интересы трудящихся. Противостоящая первой другая тенденция находилась в тесной связи с классовой борьбой эксплуатируемых масс, сдерживающей наступление капитала.

В условиях довоенной Польши имели место и абсолютное, и относительное обнищание трудящихся. Особенно тяжелым оказалось их положение в годы экономического кризиса. Тесно взаимодействуя с буржуазными властями, предприниматели добились значительного ухудшения условий труда и быта рабочих. Они фактически лишили всякой помощи огромную армию безработных. В то же время крупные землевладельцы при активной поддержке того же буржуазного государства осуществили дальнейшее ограбление трудящегося крестьянства и сельскохозяйственного пролетариата.

В результате фронтального наступления капитала, активно поддержанного буржуазным государством, абсолютное большинство тружеников города и деревни было обречено на нищенство и полуголодное существование. Более того, громадные массы трудящихся оказались под угрозой голодной смерти. Еще более усилились политическое бесправие и национальный гнет народных масс Западной Белоруссии. Все это дополнялось жестокими респрессиями и террором против всех, кто выражал недовольство своим положением.

Исключительно тяжелое материальное положение, политическое бесправие, национальный гнет и жестокие насилия со стороны господствующих классов и буржуазных властей способствовали изживанию в народных массах иллюзий, порожденных частичной стабилизацией капитализма и демагогическими обещаниями властей, вели к обострению антагонистических противоречий, поднимали рабочих и трудящихся крестьян на активные революционные выступления. Народные массы искали выхода из создавшегося положения. Этот выход указывала им Коммунистическая партия. «У народных масс, не желающих стать жертвами голодной смерти или пушечным мясом,— говорилось в одном из воззваний Компартии,— есть только один выход: свергнуть диктатуру буржуазии и установить диктатуру пролетариата»83.