2. ПОЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА

На трудящихся крестьян падала основная тяжесть налогов и различных платежей^В то же время они страдали от многочисленных повинностей. В буржуазной Польше насчитывались десятки различных налогов. Среди прямых _налргов имелись такие, как, поземельный, коммунальный, дорожный, инвестиционный, кризисйЬКт,— чрезвычайный, или уравнительный, шарварочный, страховой и др. К ним примыкали значительные платежи за проведение комасации. Прямые налоги подразделялись на государственные и местные. И те, и другие с каждым годом возрастали.

О том, насколько быстрыми темпами росли налоги на территории Западной Белоруссии, дают определенное представление соответствующие данные, приводимые органом ЦК КПЗБ «Беларускай газстай» в номере за 30 сентября 1933 г. Если уровень 1913 г. примять за 100%,

то в 1926/27 году налоги здесь были равны 216%, в 1928/29 — 303, в 1929/30 году —311%. Значит, в 1930 г. трудящиеся края вынуждены были платить налогов в три с лишним раза больше, чем в 1913 г. в условиях царской России. По данным буржуазной статистики, на одного жителя в 1913 г. приходилось налогов 48 злотых, в 1928 г.— 85, в 1929 г.— 100, в 1930 г.— 150, в 1931 г.— 200 злотых25. К 1931 г. налоговый грабеж оказался более чем в 4 раза сильнее по сравнению с 1913 г. В последующие годы он еще более усилился.

Следует иметь в виду, что изменения суммы налогов в денежном выражении еще не дают достаточно полного представления о степени завинчивания налогового пресса.

Среди многочисленных налогов особенно тяжелым был^по5&мельн,ый-^К нему присоединялись различные надбавки, в том числе и 10-процентная надбавка на экспортные премии крупным землевладельцам и торговцам хлебом. Подобно другим налогам, поземельный также возрастал из года в год. По Виленскому воеводству на одного плательщика приходилось этого налога (без надбавок): в 1929 г.— 25,5, а в 1930 г.-—уже 47 злотых, по Полесскому — 35 и 56 злотых. С 1933 по 1935 г. он увеличился еще на 1/3 21. Хотя этот налог формально взимался с каждого гектара земельной собственности, тем не менее своей основной тяжестью он ложился на плечи трудового крестьянства.

Налоговая политика польского буржуазно-помещичьего правительства носила ярко выраженный классовый характер. Для самых мелких хозяйств устанавливались наиболее высокие погектарные ставки, в то время как для наиболее крупных — самые низкие. В результате поме- щик платил с 1 га земли в два с лишним раза меньше, чем крестьянин-бедняк или середняк.

Усиленное ограбление народных масс, с одной стороны, предоставление всевозможных льгот представителям господствующих классов, с другой — вот лейтмотив этой политики.

Согласно правительственным данным, основная ставка поземельного налога равнялась (на 1 га) 28 для хозяйства размером до 5 га — 2,38 злотого, от 5 до 15 га — 2,15, от 15 до 60 га — 1,89, от 60 до 100 га — 2,03, от 500 до 2000 га —2,09, свыше 2000 га — 1,01 злотого.

По такому принципу распределялись и другие налоги.

Наряду с прямыми тяжелым бременем на плечи трудящихся ложились и косвенные налоги, составлявшие важную статью государственных доходов. В 1932/ 33 хозгоду, например, они составили свыше 30% доходной части бюджета. Косвенные налоги взимались за счет дополнительных обложений товаров широкого потребления, продажа которых была монополизирована государством. К таким товарам относились соль, спички, табак, водка и др. Поскольку основным покупателем таких товаров являлись народные массы, они несли на себе основную тяжесть и по этим налогам.

Кроме налогового бремени, на трудящихся обрушивались всевозможные денежные сборы и штрафы.

Запутанная система ""взимания налогов и штрафов еще больше повышала их фактические размеры. Пользуясь неграмотностью населения и его общим бесправием, судебные исполнители (коморники) и финансовые инспекторы (секвестраторы), сельские старосты (солты- сы) и прочие чиновники с целью личной наживы под различными предлогами значительно увеличивали размеры налоговых платежей, занимались обманом и вымогательством.

Несмотря на исключительно тяжелое положение трудящихся в годы экономического кризиса, налоги взима- лись, по признанию Виленской торгово-промышленной палаты, «со всей беспощадностью» 30. Местные власти Вилейского повета отмечали, что «налоги в большинстве случаев взимаются в принудительном порядке, так как население или из-за отсутствия средств, или же по злой воле добровольно их не платит», и что сборщики налогов забирали у крестьян «последнее полотно»31.

Среди различных видов насилий, к которым прибегали буржуазные власти при взыскании налогов, особенно широкое распространение получили экзекуции и лицитации (публичные торги).

Стремясь во что бы то ни стало выкачать из населения все возрастающие налоги, долги, штрафы, буржуазные власти широко практиковали распродажу имущества должников с публичных торгов. В годы кризиса количество лицитаций также неуклонно возрастало. В 1931 г. только в Новогрудском воеводстве было произведено 12 055 лицитаций. В 1931/32 хозяйственном году в целом по Западной Белоруссии их количество в сравнении с предыдущим годом увеличилось на 310% 34-

Лицитация грозила и тем, кто не мог своевременно уплатить проценты за полученный кредит. Предупреждая своих должников, Виленский земельный банк в од- ном из объявлений указывал, что он «за выданный кредит 2 раза в год берет проценты, так называемые раты. За неуплату в срок раты банк взимает штраф в размере 15% годовых... Тому, кто не уплатил 2 подряд полугодовые раты, грозит продажа его земли с торгов (лицита- ции)... Неполучение должником сообщения банка о ли- цитации не спасет его от утраты земли... Каждый должен помнить, что после проведенной банком лицитации уже никто спасти его и вернуть потерянную землю не может» 35.

^Все расходы, связанные с проведением лицитации, / также целиком возлагались на должника. При этом также нередки были случаи, когда только за один приезд судебного исполнителя с крестьянина брали до 40 зло-

„J

Распродажа движимого и недвижимого имущества с публичных торгов производилась по бросовым ценам.

/11 июня 1932 г. по решению виленского окружного суда і была произведена лицитация хозяйства, принадлежавшего крестьянину Ф. Дервису с хутора Гурели Куцевич- ?ской гмины Ошмянского повета. Хозяйство состояло из 5,16 га земли и построек — избы, хлева с пристройками, сарая. Все это было продано за 700 злотых, в том числе постройки — за 159 злотых36. Значит, 5 с лишним гектаров земли было продано за 541 злотый. Это в то время, когда в Виленском воеводстве средняя рыночная цена 1 га равнялась 800—900 злотым. Бывали в годы кризиса и такие случаи, когда с публичных торгов за несколько сот злотых продавались и хозяйства площадью в 10 га, когда лошади шли по 15, а коровы по 10 злотых и т. д. Эти примеры дают яркое представление о том, каким ограблением и издевательством над трудящимися являлись подобные лицитации.

Выколачивая с помощью всевозможных средств насилия последние гроши с обнищавшего крестьянина и городского пролетария, буржуазное правительство Польши вместе с тем представляло различные налоговые льготы крупным помещикам и капиталистам. В то время как мелкие крестьянские хозяйства за долги пускались с молотка, имение графа Потоцкого, задолжавшего государству по налогам 1 млн. злотых, не было допущено к лицитации. Правительство списало налоговую задолженность в сумме 29 500 тыс. злотых с си- лезской акционерной компании «Гише», находившейся

в руках немецкого и американского капитала 37. И такие примеры не единичны.

С помощью жестоких насилий буржуазные власти добивались непрерывного увеличения поступлений от налогов. Только с 1927 по 1929 г. налоговые сборы с населения Западной Белоруссии возросли на 34%. В течение 1930/31—1932/33 годов поступления от поземельного налога по Виленскому и Полесскому воеводствам увеличились соответственно с 2710 тыс. до 3159 тыс. злотых и с 1285 тыс. до 1295 тыс. злотых38, т. е. в среднем на 12%. И это в условиях, когда сельское хозяйство оказалось в состоянии глубокого упадка, а крестьянские массы влачили нищенское существование.

Однако в результате крайнего разорения народных масс и в связи с растущим сопротивлением налоговому грабежу еще быстрее возрастала задолженность по налогам, кредитам и другим платежам. Уже в 1929 г. в Ви- ленском воеводстве недоимки составили 72% к сумме изъятых государственных налогов против 59% в 1928 г. По Полесскому воеводству эти показатели были соответственно равны 121 и 84% 39, т. е. к началу кризиса значительно превысили сумму взысканных налогов. В результате уже в 1929 г. на каждого жителя Полесья приходилось около 25 злотых недоимок. Эта сумма значительно увеличится, если к ней прибавить задолженность по местным налогам, которые по размерам нередко в несколько раз превышали государственные. К примеру, в Дисненском повете Виленского воеводства в 1930 г. местные налоги втрое превышали государственные.

В последующие годы произошло дальнейшее увеличение налоговой задолженности. По Виленскому воеводству к концу первого квартала 1933 г. недоимки по государственным налогам достигли 18 266 тыс. злотых, почти на 50% превысив уровень 1929 г. По Новогруд- скому воеводству уже к 1 апреля 1932 г. задолженность достигла 17 198,8 тыс. злотых40. Общая задолженность крестьян Виленского и Новогрудского воеводств по налогам на 1 января 1934 г. составила 197 089 тыс. злотые 4I, или около 460 злотых на одно хозяйство.

• Однако этим крестьянские долги не исчерпывались. К ним прибавлялась быстро растущая задолженность государственным и многочисленным частным кредиторам. Клиентурой последних были главным образом владельцы мелких хозяйств, которым банк, как правило, отказывал в кредитах. Не имея доступа в государственные кредитные учреждения, бедняк вынужден был обращаться к ростовщику, кулаку, которые предоставляли кредит на кабальных условиях — из расчета от 36 до 180, а иногда и до 500—600% годовых. Неудивительно, что долги крестьянской бедноты значительно превосходили ее годовые доходы (в 1930 г., например, в 4 раза). В 1931 г. общая задолженность (включая недоимки и по другим платежам) крестьянских хозяйств размером до 5 га равнялась 491 злотому на 1 га, от 5 до 10 га — 389, от 10 до 20 га — 351, от 20 до 50 га — 293 злотых на 1 га 42. Значит, чем мельче хозяйство, тем больше оно было обременено долгами.

В результате разорения появлялось все больше деревень, в которых на грань нищеты скатывались поголовно все жители. Характерным примером в этом отношении может служить д. Оревичи на Ошмянщине. В ней насчитывалось всего 40 крестьянских хозяйств. Они оказались обремененными долгами на 15 030 злотых, не считая налоговых недоимок. В среднем это 376 злотых на один двор. Годовые проценты с этих долгов составляли 1 890 злотых.

Хорошо осведомленный о положении деревни помещик и генерал Желиговский в припадке откровенности заявил: «...Кто знает положение этой деревни, тот хорошо понимает, какое страшное это для нее бремя... Как велик этот долг, можно судить по тому, что если бы продать весь живой инвентарь деревни, то нельзя было бы погасить даже половину долгов»43. При этом генерал оговаривался, что задолженность указанной деревни меньше, чем других деревень, так как она не имела долгов за комасацию и мелиорацию.

Бедняк оказался настолько разоренным, что у него не оставалось никаких возможностей избавиться от непосильной долговой кабалы. А буржуазные власти оказались бессильными выжать из него многочисленные налоги, долги, штрафы даже при помощи массовых экзекуций и аукционов.

Наряду с налогами, штрафами и другими платежами тяжелым бременем на плечи трудящихся ложились натуральные повинности и прежде всего так называемые шарварки. Масштабы этой повинности постоянно расширялись. Если вначале она применялась на строительстве и ремонте гминных дорог, то несколько позже рас- пространилась также на поветовые, воеводские и государственные. С их помощью стали проводить работы по регулированию рек, разведению лесов, строительство на территории гмины общественных зданий: школ, волостных управлений и т. д.

Эта повинность распространялась на все районы буржуазной Польши. Однако какого-нибудь единого принципа при определении ее размеров не существовало. Все это находилось на усмотрении местных властей. Последние, действуя в тесном контакте с крупными землевладельцами, основную тяжесть шарварков сваливали на деревенскую и местечковую бедноту. С этой целью в Новогрудском воеводстве, например, устанавливали шарварки от хозяйства, совершенно не принимая во внимание размеры последнего. В местечках, как правило, шарварки определялись по дворам, вне зависимости от того, была ли это бедняцкая хижина или купеческие хоромы. В результате такого распределения одинаковые размеры отработок устанавливались для бедняка и кулака, для богатого торговца и обнищавшего ремесленника.

Шарварки отнимали у западнобелорусского крестьянина громадное количестйо рабочего времени. В Ново- I грудском и Полесском воеводствах они достигали из расчета на одно крестьянское хозяйство 100 рабочих дней в году. В 1933/34 хозяйственном году в целом по Западной Белоруссии размер шарварочных работ определялся стоимостью в 10,7 млн. злотых (считая 1 злотый за трудовой день).

Если крестьянин по болезни или в силу каких-нибудь других причин был не в состоянии отработать установленное количество дней, с него в принудительном порядке взималось денежное возмещение. Размеры последнего также устанавливались местными властями. Для различных районов они были разными. Например, в Кобыль- ницкой гмине Поставского повета денежное возмещение устанавливалось в таких размерах: за каждый пеший день—1,5 злотого, а за каждый день с лошадью — 4,5 злотого 44. Невыполнение повинности влекло за собой различные наказания, в том числе экзекуции. Трудовое крестьянство как класс мелких производителей эксплуатировали не только помещики, но и капиталисты города и деревни. На его труде наживался кулак и ростовщик, купец и промышленный буржуа. Трудящихся деревни и города порабощал в конечном счете один и тот же эксплуататор — капитал. Несколько отлична была лишь форма эксплуатации.

Чтобы рассчитаться с многочисленными налогами, штрафами и другими платежами, приобрести хотя бы крайне необходимые промышленные изделия, крестьянин вынужден был обращаться на рынок. Но здесь он сталкивался с крайне низкими ценами на продукцию сельского хозяйства.

Резкий упадок цен на сельскохозяйственные товары наносил тяжелый удар по положению прежде всего мелкого и среднего крестьянства. Помещик и кулак страдали меньше всего. При посредстве хлеботоварных бирж правительство скупало у них по повышенным ценам зерно, образуя специальные хлебные фонды. Власти предоставляли им льготные кредиты, поощряли экспортные операции. Все это при помощи налогов взыскивалось затем с трудящихся. К. примеру, на виленской бирже за 1 ц ржи платили 16,5 злотого, в то время как на местных рынках — 8—9 злотых.

Но биржи заключали покупные сделки лишь на сравнительно крупные поставки —? минимум на 15 т зерна. К тому же требовалась продукция только высшего качества. Совершенно очевидно, что при таких условиях для трудящегося крестьянства доступ туда был закрыт.

Правда, крестьянские продукты и с местных рынков нередко попадали на хлеботоварные биржи, но через посредство купцов, которые на разнице цен получали высокие барыши. Как следует из данных кулацко-поме- щичьего еженедельника «Тыгодник рольничи» от 15 мая 1935 г., крестьянин при продаже скота получал лишь 38—48% цены. Остальная часть доставалась посреднику- спекулянту и буржуазному государству. По подсчетам буржуазной «Газеты польской» от 7 мая 1935 г., крестьянин, продавая скот, получал 34,4%, а спекулянт — 40,2% его стоимости. Значит, торговая буржуазия в тесном союзе с государственной властью принимала самое непосредственное участие в ограблении трудового крестьянства. Что касается помещиков, то перед ними открывалась возможность экспортировать свою продукцию за границу. Всячески содействуя им в этом, буржуазное правительство в качестве поощрения установило высокие экспортные премии, которые достигали 12 злотых за каж- дый центнер вывозимой ржи, 25 злотых за центнер экспортируемого бекона и т. д. Только в 1931/32 году на поощрение экспорта из государственного бюджета было выделено около 200 млн. злотых 45.

Тяжелый удар по положению крестьянских масс наносили порожденные главным образом соответствующей политикой монополий ножницы цен на промышленные и сельскохозяйственные товары. Крестьянин, плативший в период кризиса за товары капиталистических монополий значительно больше, чем/в 192§ г., при продаже своих продуктов должен был—Довольствоваться ценой, которая была вдвое и втрое ниже того уровня. Для приобретения самых необходимых промышленных изделий он вынужден был продавать с каждым годом все большее количество своей продукции. Вот, например, розничные цены на некоторые промышленные товары, выраженные в кг ржи 46: Товар 1927/28 1928/29 1929/30 1932/33 1933/34 Плуг (1 шт.) 100 130 220 237 276 Ботинки (1 пара) 99 127 220 171 197 Сахар (10 кг) 36 47 83 90 111 Соль (10 кг) 8 10 17 22 28 Спички (100 коробок) 16 — 24 — 68 Табак (1 кг) 141 190 375 460 580 Мыло (10 кг) 52 64 107 99 109 Керосин (10 л) 13 18 32 35 42 На 100 злотых 235 296 494 609 768 Приведенные данные показывают, что в 1933 г.

крестьянин вынужден был за один плуг отдавать почти втрое больше, чем в 1928 г. Для того чтобы купить пару ботинок в годы кризиса, он вынужден был продать хлеба в 2—3 раза больше, чем накануне кризиса. Сахар и керосин ОбХОДИЛИСЬ ему В 3 С ЛИШНИМ, МЫЛО'—в 2 с лишним, соль — в 3—3,5, а табак — в 4 раза дороже. В то же время за проданное зерно в 1933 г. он не мог выручить и 1/3 того, что выручил накануне кризиса. За пару сапог крестьянин должен был отдать корову или лошадь. Дело доходило до абсурда, когда крестьянин за 100 кг ржи мог купить только 60 кг отрубей. И это в условиях, когда сокращались посевные площади, снижались урожаи и общие сборы зерна, уменьшалось поголовье скота.

Глубокий упадок цен на сельскохозяйственную продукцию, нанесший тяжелый удар по положению деревен- ской бедноты, не принес выгод городскому пролетариату. Это объясняется прежде всего тем, что на пути к городскому потребителю происходил обратный процесс вздорожания продуктов сельского хозяйства. Прежде чем пустить в продажу, их облагали различными налогами и паненками. Например, каждый килограмм мяса под предлогом оплаты стоимости санитарного осмотра облагался налогом в размере 75 грошей. Крестьянин продавал 1 л молока за 7 грошей, а варшавский рабочий мог его купить только за 35—40 грошей. Рыбный картель скупал рыбу в Западной Белоруссии по 20 грошей за 1 кг, а продавал в Варшаве по 1,5 злотого. Западнобело- русский крестьянин за 1 кг сушеных белых грибов получал 6—7 злотых, а в Вильно розничная цена на них составляла 18 злотых. Помещичье-кулацкие кооперативы скупали масло у крестьян по 1 злотому, а продавали рабочим по 3 злотых за 1 кг. Цена 1 кг белого хлеба в 8—10 раз превышала цену 1 кг пшеницы. Цена 1 кг колбасы bJ3—5 раз превышала цену 1 кг живого веса скота47.

Таким образом, катастрофическое падение цеп на сельскохозяйственные товары приносило выигрыш буржуазным дельцам, а не рабочим. К тому же упадок цен на изделия сельского хозяйства и в значительной мере связанное с этим невиданное обнищание крестьянских масс до минимума сократили покупательную способность деревни. Более половины населения края—безземельные и малоземельные крестьяне — практически не участвовали в рыночных оборотах. Это привело к резкому сужению внутреннего рынка. Последнее не могло не повлиять на усиление промышленного кризиса, что опять-таки наносило тяжелый удар по положению рабочего класса. Между тем буржуазная пропаганда в своем стремлении свалить вину с больной головы на здоровую и желая вбить клин между крестьянами и рабочими, изощрялась в попытках доказать, что главной причиной высоких цеп на промышленные изделия будто бы являлось сопротивление рабочих снижению заработной платы и ликвидации социального страхования.

81

Ґ ?як. 1674

В результате земельной нужды, крайне низкой урожайности полей, налогового грабежа, стихийных бедствий широкие массы трудящихся из года в год нищенствовали и голодали. В начале 1929 г., по преувеличенным данным буржуазной печати, в Виленском воеводстве голодали 100 тыс. взрослых и 21 тыс. детей школьного возраста. К веснс эти цифры значительно увеличились. Не улучшилась обстановка и к концу года, хотя летом был собран неплохой урожай. Характеризуя положение, сложившееся в Виленском воеводстве к декабрю 1929 г., помещичья газета «Slowo» 18 декабря 1929 г. писала: «Из разных поветов в Вильно приходят тревожные известия об угрозе голода. Несмотря на оказание помощи Виленщине в этом году и относительный урожай, не удалось ликвидировать результаты прошлогоднего неурожая. Согласно отчетам поветовых властей, надвигается угроза еще более стра-шного голода, чем предыдущий...»

Осенью 1931 г. в связи с общим неурожаем голод вновь поразил широкие массы трудящихся. К весне 1932

г. он достиг огромных размеров. Так, в Ошмянском повете голодало 60% крестьян. В связи с отсутствием семян их земли оставались незасеянными, что предопределило голод и на последующее время.

Касаясь положения, сложившегося к осени 1932 г., ЦК КПЗБ в одном из своих писем отмечал: «Право, во всей Западной Белоруссии усиливается среди крестьян голод. Урожаи этого года такие плохие, что вопрос голода не только не снят с повестки дня, но в ближайшую осень, а также в зимние месяцы станет еще большим, чем это было в прошлом году» 48.

Осенью 1933 г. голод разразился с новой силой. Он охватил прежде всего Полесское и Виленское воеводства, а также отдельные поветы Новогрудского воеводства. По подсчетам буржуазной печати, только в Поставском, Браславском, Дисненском, Свенцянском и частично Ви- лейском поветах Виленского воеводства уже к концу 1933

г. голодало 20 тыс. семей. К марту 1934 г., по тем же данным, эти показатели достигли 40 тыс.49 По самым скромным подсчетам, к весне 1934 г. здесь голодало около 200 тыс. человек. Если же говорить о всей Западной Белоруссии, то эту цифру нужно увеличить в несколько раз. Люди пухли с голоду. Спасаясь от смерти, они ели кору, корни растений, а весной — лебеду и крапиву.

Как следует из приведенного материала, трудящиеся Западной Белоруссии не знали в период экономического кризиса ни одного года, который не приносил бы им крайней нужды и бедствий. Над ними постоянно висела угроза бесхлебицы и голода. Жизненный уровень их опустился до крайнего предела.

Важным показателем жизненного уровня масс явля- стся потребление различных товаров. Между тем уровень потребления в годы кризиса неуклонно падал. Согласно данным Пулавского института, обследовавшего положение более зажиточных слоев крестьянства, за период с 1930 по 1934 г. потребление сократилось па 70%. Что же касается крестьянской бедноты, то потребление ею промышленных изделий практически пало до нуля.

Не имея средств, чтобы купить одежду и обувь, крестьянин носил домотканое рубище и лыковые лапти. Если ему удавалось приобрести на всю семью пару сапог, то обували их лишь в самые большие праздники. Впрочем, в теплые времена года бедняки и в значительной части середняки обходились вообще без всякой обуви. С весны до поздней осени взрослые и дети ходили, как правило, босиком. Дети бедняка никогда не видели сахара, не знали, что такое фабричная игрушка. Пустая похлебка и картофель — вот их постоянная и почти единственная пища. Даже черный ржаной хлеб они не видели неделями и месяцами. Из-за нехватки муки его обычно выпекали с примесью мякины, коры, мха, отчего он становился черным, как земля. Подобными суррогатами вынуждены были питаться миллионы крестьян. Жил крестьянин, как правило, в покосившейся, вросшей в землю избушке с земляным полом и маленькими подслеповатыми окошками, в которых часто вместо стекол торчали тряпки. В зимнее время здесь обычно находили убежище от мороза телята, поросята, куры. Они жили вместе с крестьянской семьей, его детьми. Вся мебель состояла из деревянных, своего изготовления стола, кровати, одной-двух скамеек и нар. Под одной соломенной крышей, рядом с избой обычно находился и хлев для скота. Так было дешевле, а значит, и выгоднее.

Деревня оставалась деревянной и соломенной. Хмурая, забитая и голодная, она являла собой жалкое зрелище. Вдоль грязной и пыльной улицы двумя неровными рядами тянулись деревянные, почерневшие от времени ветхие хаты. А на Полесье местами сохранились даже курные избы. Населенные пункты здесь почти не имели друг с другом сообщения, особенно весной и осенью.

6*

83

Бюджет бедняка был скудным и всегда с большим дефицитом. Конкретным примером, характеризующим положение западнобелорусского крестьянина-бедняка, может служить состояние хозяйства жителя д. Белевичи Сморгонской гмины Ошмянского повета А. Сурвилло.

Семья этого крестьянина состояла из шести человек — родителей и четырех детей. Хозяйство располагало 5 га земли, небольшим садом из 20 фруктовых деревьев; имелись лошадь, корова, телка и двое поросят. Сенокоса было только на два воза сена. Глава семьи ежегодно нанимался косить к помещику, за что получал некоторую часть заготовленного сена. В противном случае корм для скота приходилось покупать. Так как своей земли не хватало, он зачастую арендовал у местного помещика небольшой участок, с которого брал себе 1/3 урожая. Леса своего не было, поэтому топливо покупалось. Вот годовой бюджет этой семьи (в злотых) 50:

Доход Расход Сад 50 Налоги 61,29 Рожь (20 пудов) 40 Соль 10,40 Свинья 55,50 Починка с/х орудий 26 Куры 3 Мазь для колес 3,5 Мыло 4,55 Молоко 10 Смазка для сапог 1 Спички 2,40 Инструмент 13,50 Одежда 65,05 Обувь 30,85 Дрова 15,80 Всего 158,50 234,34

Как оговаривается в источнике, доходы здесь взяты максимальные, а расходы минимальные. Более того, в расходах не указаны долг в размере 160 злотых и проценты по этому долгу, налоговая задолженность за ряд лет. Но и при таком условии годовые расходы на 75,84 злотого превышали доходы. Стараясь найти какой-то выход из создавшейся обстановки, А. Сурвилло прибегал ко все новым кредитам, что, однако, лишь усугубляло его положение. За налоги секвестратор описал его последнюю корову, которая через несколько дней пала. Эта крестьянская семья носила домотканую одежду, обувалась в лапти. Основной ее пищей являлся картофель. Сахар не покупался даже для детей.

В таком положении находились широчайшие массы западнобелорусского крестьянства. Ведь в Западной Белоруссии к концу экономического кризиса хозяйства площадью до 5 га составляли около 60% всех крестьянских хозяйств. Более того, громадное количество крестьян-бедняков, ютившихся на земельных участках разме- ром до 2—3 га, испытывали еще более страшную нужду и лишения.

Характеризуя положение деревенской бедноты уже после окончания экономического кризиса, новогрудский воевода писал: «...Положение наших мелких крестьянских хозяйств очень тяжелое, и нужно огромное усилие труда и материальных средств, чтобы вывести их из современного состояния унижения и запущенности... Однако мы очень далеки от указанных целей...» 51

Основные массы городских и сельских пролетариев находились в исключительно тяжелых жилищных условиях. Достаточно сказать, что в 1931 г. более 20 тыс. западнобелорусских крестьян проживали в землянках. Ко времени кризиса еще не были восстановлены десятки тысяч жилых построек, разрушенных в годы первой мировой войны.

Непосильный изнурительный труд, систематическое недоедание, ужасающие условия быта и антисанитария порождали болезни и эпидемии, усугубляемые почти полным отсутствием медицинской помощи. Широкое распространение получили, например, заболевания туберкулезом. Согласно данным буржуазных властей, в стране ежегодно умирало от туберкулеза в среднем 70 тыс. человек52. Количество же больных в десятки раз превышало эту цифру. При этом их численность из года в год возрастала. Только в течение 1931/32 хозяйственного года по одному Виленскому воеводству, как следует из отчета воеводы, было зарегистрировано 3543 новых заболевания туберкулезом 53.

В западнобелорусской деревне из года в год свирепствовали тиф и другие эпидемические заболевания. В Виленском воеводстве только случаев заболевания брюшным тифом было зарегистрировано в 1928 г. 378, в 1929 г.—570, в 1930 г.—475, в 1931 г.— 439 54. Весной 1932 г. эпидемия тифа охватила Молодечненский, Ош- мянский, Дисненский и Свенцянский поветы Виленского воеводства. Затем она перебросилась в Новогрудское и Полесское воеводства, где поразила также ряд поветов. Тиф и другие болезни уносили тысячи и десятки тысяч человеческих жизней. Медицинское обслуживание трудящихся было поставлено из рук вон плохо. Из года в год ассигнования на медицину не только не увеличивались, но и сокращались, что вело к сужению и без того ничтожной лечеб- ной базы. Согласно официальным данным, в четырех восточных воеводствах, где насчитывались десятки тысяч больных туберкулезом, в 1928 г. для лечения их имелось лишь 79 больничных коек, а в 1929 г. их осталось только 42 55. Ничтожным было и общее количество лечебных заведений. В 1929 г. в западнобелорусских воеводствах на 3,3 млн. населения насчитывалось лишь 75 небольших больниц — одна на 44 тыс. человек56.

В этих условиях огромное большинство трудящихся практически было лишено возможности пользоваться услугами медицины. Тем более что при частной системе здравоохранения за лечение брали столь высокую плату, что для трудящихся она оставалась непосильной. В результате и те немногочисленные больницы, которые имелись в крае, часто пустовали, а врачи оставались без работы. Как отмечалось в отчете белостокского воеводы за 1933 г., «теперь мало кто лечится, ибо нечем платить... среди врачей начинается нищета» 57.

Систематическое недоедание, крайне плохие жилищные и санитарные условия, отсутствие медицинской помощи обусловили рекордно высокую смертность населения, особенно среди детей. В Новогрудском и Полесском воеводствах умирало свыше 17% новорожденных00. Это была самая высокая смертность в Польше, а оня отставала на Европейском континенте лишь от Румынии.

Положение народных масс в годы кризиса оказалось настолько тяжелым и безысходным, что этого не могли уже скрывать даже самые реакционные органы печати и правительственные чиновники.

Характеризуя обстановку, сложившуюся в белорусской деревне, газета «Przegl^d Wilenski» писала: «Деревня голодна и оборвана, словом, можно сказать оголела начисто...» Не лучше жилось крестьянину и в следующем году. Об этом весьма откровенно высказывалась 10 мая 1932 г. «Gazeta Warszawska». Она отмечала: «Польский крестьянин находится сейчас в состоянии наистрашнейшей беды и нужды, уподобляющей его феллахам (египетским крестьянам). Последние коровы и свиньи уже распроданы на лицитациях. Лошади шли по 10 злотых. Большая половина польского крестьянства ходит босиком. Питаются уже гнилыми картофелем и вонючей капустой. Есть места, где крестьянские дети кушают не ежедневно... А то, что слышно из рассказов с разных мест, просто страшно. Из некоторых мест до- несения зловещие и поражающие. Ничего — только экзекуции и лицитации, рыдания, отчаяние... Тысячи и миллионы безземельных и малоземельных, придавленных мельничными жерновами «платежей», «сроков», налогов, надбавок к налогам, тысячи и миллионы бьющихся в путах ростовщичества, тысячи парцеллянтов, которым грозит полное разорение».

Характеризуя положение белорусской и украинской деревни, отдел безопасности Министерства внутренних дел в своем докладе отмечал; «...Беда кресовой деревни значительно больше, чем деревни в центре страны. Не секрет, что огромное количество деревень в Внленском, Полесском, Волынском и Станиславском воеводствах несколько месяцев в году попросту голодает, питаясь корнями, а картофель является там своеобразным лакомством. В этих условиях желудок становится тем магическим и часто неизвестным путем, через который і единственно можно найти подход к широким массам мест

ного населения». Дальше подчеркивается, что те многочисленные крестьянские семьи, которые имеют до 2 га земли, видят хлеб лишь 6 месяцев в году, три месяца питаются только картофелем и три голодают, собирая корни и желуди в лесу59.

В том же духе высказывался в своем письме в правительство и полесский воевода: «Нищета полешуков так велика, как нигде в стране. Есть несколько тысяч усадеб, оцененных вместе с хозяйственными пристройками в 40—70 злотых. А есть и такие усадьбы, которые... не стоят и нескольких злотых. Насчитывается около 15 тысяч хозяйств, имеющих менее 1 гектара плохой земли. В 1 городах, лишенных крупной промышленности, нищета и

голод неправдоподобны и неустанно усиливаются ... положение безвыходное, нечеловеческое, даже хуже скотского. Специфическое явление Полесья — не встречаемая более нигде нищета, сельская и городская, собственников, которых не квалифицируют как безработных и которые уже с декабря едят молотую кору и мякину, нищета многодетных городских семей, не имеющих крыши над головой и заработка, инвалидов, заслуженных стариков и т. д.— нищета, которую невозможно сравнить с наиболее острой нищетой других больших и малых центров в государстве» 60.

Как бы подводя итог всему сказанному, «Dziennik Poznanski» в конце 1932 г. писал: «Не стоит скрывать факты, находимся в плохом положении, очень плохом, а может быть, в безнадежном. Экономический кризис в деревне принимает формы социально-политического кризиса».

Безысходное горе, нужда и нищета, вся затхлая атмосфера беспросветной жизни все чаще доводили людей до крайнего отчаяния. На этой почве участились случаи самоубийств. Если в 1929 г. в восточных воеводствах было зарегистрировано 465 таких случаев, то в 1930 г.— 498, в 1932 г.— 533, в 1933 г.—614, в 1934 г.— 636 61.

Гонимые страшной нуждой и отчаянием, многие тысячи трудящихся в поисках работы и хлеба эмигрировали за границу. Продав за бесценок последние пожитки, они бросали свою родину и отправлялись в далекие неведомые края. В годы кризиса капиталистические страны, в которые обычно направлялся основной поток эмигрантов из Польши, совершенно запретили или резко ограничили въезд. Несмотря на это, из Западной Белоруссии ежегодно выезжали за границу многие тысячи трудящихся. С 1929 по 1934 г. из Виленского, Новогрудского и Полесского воеводств эмигрировало, согласно официальным данным, 57,6 тыс. человек62.

Выезд в отдаленные края требовал больших расходов. Достаточно сказать, что лишь стоимость переезда в Южную Америку одного человека старше 10 лет в 1931 г. равнялась 1000 злотых63. Чтобы отправиться всей семьей, требовалось гораздо больше средств. Такой суммы чаще всего у эмигранта не находилось. И он, продав все, что мог, отправлялся обычно без семьи, надеясь перевезти ее позже, когда заработает требуемую сумму. Казалось, никакая сила не может оторвать крестьянина от политого горьким потом, но такого родного клочка земли, от столь близкого его сердцу отцовского очага. Но тяжелая нужда и страстное желание справиться с ней срывали его с насиженного места и бросали навстречу неизвестности. На практике, однако, эмиграция не приносила существенного улучшения их жизни.

Другие капиталистические страны находились также в состоянии глубокого экономического кризиса. В них также существовали постоянные армии безработных. Поэтому эмигранты из Западной Белоруссии не находили и за границей работы и хлеба. Многие из них вынуждены были ни с чем возвращаться на родину. Здесь они оказывались еще в более тяжелом положении, чем перед выездом за границу. За время странствий они расходовали все те незначительные средства (вырученные зачастую за счет продажи последнего имущества), которые собрали на поездку. Лишенные всяких средств производства, они вливались в армию пролетариев и безработных.

Различные буржуазные дельцы наживались и на этой беде трудящихся. Устраиваясь агентами по эмиграции, они всячески обманывали и обирали желающих получить право на выезд за границу. Это вынуждены были признать даже официальные представители власти. Так, поставский поветовый староста 3 марта 1931 г. отмечал, что агенты по эмиграции «часто невежественно обслуживали своих клиентов» и что они, используя «низкий культурный уровень эмигрирующих, брали за посредничество чрезмерные вознаграждения» б4.

Таким образом, экономический кризис вызвал резкое ухудшение и без того тяжелого положения тружеников деревни. Здесь, как и в городе, господствующие классы предприняли максимум усилий, чтобы основную тяжесть кризиса переложить на плечи народных масс. В своих эгоистических устремлениях они находили полное понимание и поддержку со стороны правящих кругов Польши. Своей антинародной аграрной политикой последние еще более усугубили положение.

Общий упадок сельского хозяйства, дробление крестьянских дворов, обезземеливание и разорение их наряду с естественным приростом населения вызвали громадный избыток рабочих рук в деревне. Скрытая безработица достигла невиданных размеров. По произведенным нами подсчетам, в годы кризиса в западно- белорусской деревне насчитывалось не менее 500 тысяч так называемых лишних рук. Отягченное тяжелым бременем кризиса сельское хозяйство приходило в запустение и упадок. Это наносило жестокий удар по положению крестьянства. Безземельная и безлошадная деревня оказалась в тисках неразрешимых противоречий.