Препятствия прогрессу

В своем развитии экономическая наука встречает препятствия такого же рода, как и любая другая наука. Говорят, что если бы теорема Евклида затрагивала финансовые или политические интересы, то она была бы предметом самых яростных~споров.

То, что верно по отношению к прогрессу технологии, в еще большей степени верно по отношению к экономической науке. Ведь ее выводы могут доставить под вопрос все имеющиеся интересы. Так, колоссальные интересы вступают в игру, если только представляется доказанным, что решающими преимуществами обладает коллективистская или же частная собственность. От этого, естественно, страдает объективность.

В том случае, когда речь идет об оценке экономической книги, многие сразу же бросаются к заключениям. Если последние им нравятся, то книга признается хорошей, даже если ее логическая строгость ущербна, а лежащая в ее основе информация неполна. Если же выводы не нравятся, то книга объявляется плохой, даже если ее рассуждения строги и опираются на весьма ценную информацию. В любую историческую эпоху успех экономических учений обеспечивался не собственной ценностью, а могуществом поддерживавших их интересов. На более скромном уровне любое операционное исследование либо восхваляется, либо остается пылиться в шкафах в зависимости от того, нравятся его выводы или нет. Это замечание относится, естественно, не только к операционным исследованиям.

Верное в отношении общественного мнения вообще, не менее верно и в отношении чиновников. Последние, если не хотят уйти в отставку, вынуждены высказывать свои мнения, а то и участвовать в политической борьбе. Впрочем, доктрины, идеологии являются лишь побочным продуктом такой деятельности. Карл Маркс, Леон Вальрас, Вильфредо Парето, Ирвинг Фишер были, каждый по-своему, настоящими учеными, но они в то же самое время страстно отстаивали нормативные, зачастую весьма крайние позиции. Может быть даже, именно эта страсть побудила их к научному творчеству, в котором они видели, по меньшей мере вначале, оправдание своих доктрин. Однако отстаивание мнений, политическую или идеологическую борьбу и научный подход трудно совместить. Как говорят, в споре двух человек, если первый хочет убедить, а второй ищет истину, второй всегда проигрывает. В политической борьбе истина никогда не является исключительным достоянием одной из действующих партий. Но, если у вас есть основания для предпочтения одной из партий, вы никогда не сможете победить на выборах, утверждая, что противостоящая партия не совсем не права в том или ином вопросе.

К сожалению, экономическая наука часто связана с судьбой политических доктрин. Теория максимальной эффективности, теория взаимосвязи денежной массы и цен, если взять только эти два примера, имеют значительные политические "выходы". Более того, не бывает ученого, который бы до известной степени неосознанно не испытывал влияния своих собственных политических взглядов (понимая в данном случае термин "политический" в самом высоком значении слова). Это положение справедливо для всех наук, связанных с социальными вопросами, будь то история, биология или экономика.

Не менее двадцати талантливых историков с прочной репутацией, но различными политическими взглядами, описали историю французской революции. Подача материала, отбор деталей при внешней объективности рисуют перед читателем совершенно несовместимые картины одних и тех же событий.

Один из лучших современных биологов не без оснований писал по поводу наследственности: "На мой взгляд, невозможно высказать по этому вопросу какое-либо мнение, о котором можно было бы сказать, что оно беспристрастно.

Каждый неизбежно следует своим политическим и экономическим убеждениям, которые определяются иными факторами, нежели собственным знанием биологии... Мы — участники событий и не можем, следовательно, избежать того, чтобы думать пристрастно" Такое же замечание можно сделать в отношении любого исследования, посвященного собственности, системе цен, конкуренции, налогообложению или планированию.

Наконец, во все времена прогресс наук тормозился догматизмом. Парето не без основания писал, что история науки сводится к истории ошибок компетентных людей.

Сопротивление новым идеям в науке, как и в истории техники, коренится в одних и тех же причинах, ибо, ставя под угрозу утвердившееся положение отдельных людей, идеи наталкиваются на яростную оппозицию приверженцев общепринятых теорий. Галилей вынужден был публично отказаться от взгляда, который он проповедовал вслед за Коперником, что Земля вращается вокруг Солнца, хотя это открытие и было уже сделано в III веке до нашей эры Аристархом Самосским. Жесткое сопротивление встретил Ампер, отец электромагнетизма. Гениальная идея о существовании квантов вначале отвергалась, и когда Планк излагал ее, то был вынужден почти извиняться, настолько она шла вразрез с общепринятыми представлениями.

Самая опасная и самая коварная тактика в борьбе с новыми идеями — заговор молчания, против которого нет никакого средства защиты. Во Франции творчество Вальраса замалчивалось местными "мандаринами", и потребовалось пятьдесят лет, чтобы наконец восторжествовала справедливость (и то признание цришло из-за границы). Но если в конечном счете и несмотря на все препятствия новая идея торжествует, то зачастую авторство человека, первым выдвинувшего ее, не признается. Вильям Джеймс справедливо писал: "Каждое учение проходит через три состояния: вначале его подвергают нападкам, объявляя абсурдным; затем допускают, что оно является верным, очевидным, но маловажным. Наконец, признается его настоящая значимость, а противники заявляют притязания на честь его открытия".

Да и сами новаторы склонны превращаться в догматиков. Многие известные ученые в начале своей научной карьеры выступали против догматизма и доказывали своими открытиями недостаточность прочно утвердившихся теорий. И они же, в конце карьеры, занимали вместе со своими учениками самые догматические позиции в отношении идей, торжеству которых способствовали в свое время.

В экономике, как и в любой другой науке в каждую эпоху, многие положения часто представляются прочно установленными, а постулаты, на которые они опираются, приобретают со временем нечто вроде метафизической святости. Некоторые теории, чьи основы являются по меньшей мере спорными, изображаются как доказанные истины. И их так называемое совершенство нигде не берется под сомнение, никто не принимает во внимание фактов, не укладывающихся в рамки этих построений. Такие теории становятся истинными лишь благодаря своему повторению.

Сторонники той или иной теории очень часто проявля- " ют остро критическое отношение к противоположным мнениям, в то же время их вера в собственные положения граничит с беспредельной наивностью. Вот почему именно субъективизм, намеренно игнорирующий себя, представляет одну из самых больших опасностей для социальных наук.

Экономическая наука, как и любая другая, не может избежать догматизма. Н6 здесь он обнаруживается гораздо сильнее из-за могущества сложившихся интересов и идеологий. Никто не осмелился бы сказать сегодня то, что один из революционеров говорил о Лавуазье: "Республика не нуждается в ученых". Но кто бы мог утверждать, что сегодня в экономической науке все потенциальные Лавуазье действительно пользуются тем доверием, на которое они вправе рассчитывать?

Прогресс науки обеспечивается в конечном счете ее успехами. В эпоху искусственных спутников уже нельзя утверждать, что Земля плоская. Но в социальных науках не существует таких положений, которые могли бы быть установлены с такой же достоверностью, что и шарообразность Земли. Необходимо, следовательно, довериться объективности людей. Но существует ли эта объективность? Может ли она существовать?