II Рональд Коуз, или Сотворение рынков

Когда стало известно о присуждении Нобелевской премии по экономике за 1991 г. Рональду Коузу — «за пионерные работы по проблемам трансакционных издержек и прав собственности», то, пожалуй, самой распространенной реакцией было недоумение.

Нужно признать: к анализу экономических проблем Коуз подходил скорее как социальный мыслитель, чем как технический эксперт. Эта старомодность плохо вязалась с господствующими ныне стандартами научности, и потому в таком высоком признании его заслуг действительно может видеться некая странность. У него нет формализованных моделей, длинных рядов математических выкладок, оценок параметров регрессионных уравнений — этих непременных примет «нормальной» экономической науки сегодняшнего дня¹. Не поражает он и размахом творческой деятельности: его научный авторитет покоится всего на двух статьях, одна из которых — «Природа фирмы» — была опубликована в 1937 г., а другая — «Проблема социальных издержек» —- в 1960 г. К этому стоит добавить, что общение Коуза с собратьями-экономистами протекало нелегко, его идеи десятилетиями пребывали в небрежении, а если и получали признание, то истолковывались далеко не адекватно замыслам автора.

Но хотя работы Коуза не содержали каких-либо важных эмпирических находок или принципиальных технических новаций, они произвели переворот в видении экономической реальности, изменили саму научную картину мира. Историки науки говорят в таких случаях о «парадигмальном сдвиге». Идеи Рональда Коуза как раз и послужили источником парадигмального ^{11 12} сдвига в современном экономическом анализе, породив целое семейство новых, бурно развивающихся направлений теоретической мысли.

Как ни странно, но с течением времени значение его классических работ все более возрастает. В 1966-1970 гг. на «Природу фирмы» насчитывалось всего 17 ссылок в научных журналах, в 1971-1975 гг. — 51, в 1976— 1980 гг. — уже 105. Для «Проблемы социальных издержек» цифры еще выше: соответственно 70, 186 и 331. По индексу цитируемое™ она является чемпионом среди экономических статей, опубликованных в послевоенный период. Еще поразительнее статистика ссыпок на знаменитую теорему Коуза, изложенную в «Проблеме социальных издержек», в американской судебной практике: к началу 1990-х годов было зарегистрировано 8 ссылок на нее в решениях судов штатов, 17 — в решениях апелляционных судов и одна в решениях Верховного суда США. Для работы по экономической теории это, безусловно, совершенно феноменальное достижение.

По признанию самого Коуза, разрабатываемые им идеи относятся к разряду самоочевидных истин, которыми, однако, современная экономическая наука склонна пренебрегать. В сущности, лейтмотив всех его работ составляет мысль о том, что любая форма социальной организации — рынок, фирма, государство — требует немалых издержек для своего создания и поддержания затем «на ходу». А отсюда следует, что по уровню и структуре этих издержек социальные институты могут сильно отличаться друг от друга; что наиболее эффективными оказываются те из них, которые обходятся обществу дешевле; что искусство экономической политики есть не что иное, как отбор наименее дорогостоящих способов координации экономической деятельности; что практические рекомендации, на которые не скупится академическая экономическая наука, по большей части беспредметны, поскольку основаны на сравнении пусть несовершенных, но фактически действующих институтов реального мира с идеальными конструкциями, существующими лишь в призрачном мире чистой теории. 2

Рональд Гарри Коуз родился в 1910 г.

Первая его фундаментальная работа — «Природа фирмы» — была задумана еще на студенческой скамье и опубликована несколько лет спустя [Coase, 1937]. В ней он задавался невинным, на первый взгляд, вопросом: почему существуют фирмы? Почему какая-то часть экономической деятельности протекает внутри фирм, представляющих собой вертикальные иерархические структуры и устроенных по принципу прямых приказов-команд, а другая осуществляется на рынке, где на основе добровольных двусторонних контрактов складываются горизонтальные отношения и где все решают цены? Отчего экономика не может существовать в виде «сплошного» рынка, откуда посреди рыночной стихии возникают «островки сознательного контроля», иначе говоря — фирмы?

Все дело в том, отвечал Коуз, что деятельность рынка может требовать высоких издержек, возникающих в связи с «использованием ценового механизма». Они состоят из затрат по поиску информации о ценах и качестве необходимых товаров, а также расходов, связанных с заключением контрактов, контролем за их выполнением и их юридической защитой: «Чтобы совершить сделку, требуется отыскать подходящего партнера, проинформировать других участников о том, что именно и на каких условиях вы намерены делать, провести переговоры, в результате которых будет достигнуто соглашение, составить контракт, наладить надзор, чтобы иметь уверенность в соблюдении условий договора, и т.д.» [Coase, 1988а, р.

В первых работах терминология Коуза еще не устоялась, и он говорит то об «издержках использования ценового механизма», то об «издержках по осуществлению сделок путем обмена на открытом рынке», то об «издержках совершения рыночных сделок». Позднее общеупотребительным стал термин «трансакционные издержки» (от англ, transaction — сделка). Введение в научный оборот этого обобщающего понятия — одна из важнейших заслуг Р. Коуза. Сам факт «небесплатности» работы рыночного механизма помогает совершенно по-новому осветить природу экономической реальности: «Без понятия трансакционных издержек, которое по большей части отсутствует в современной экономической теории, невозможно понять, как функционирует экономическая система, продуктивно анализировать целый ряд возникающих в ней проблем, а также получить основу для выработки политических рекомендаций» [Ibid.].

Трансакционные издержки могут быть скрыты от стороннего наблюдателя, однако непосредственные участники экономического процесса вынуждены все равно считаться с ними. Действительно, эти издержки могут оказаться достаточно велики, чтобы заблокировать саму возможность рыночного обмена. Зарегистрировать их в таком случае не удается (поскольку никаких сделок не совершается), но от этого их воздействие не становится менее реальным: ведь именно их потенциальный уровень заставляет экономических агентов отказываться от включения в процесс обмена.

Но в то же самое время существование трансакционных издержек подталкивает к поиску и изобретению всевозможных средств по их сокращению. Один из наиболее эффективных способов минимизации трансакционных издержек — организация фирмы. Если бы экономика представляла собой «сплошной» однородный рынок и состояла исключительно из индивидуальных независимых агентов, она несла бы непосильное бремя в связи с мириадами микросделок, потому что любое малейшее продвижение продукта по технологической цепочке сопровождалось бы переговорами о цене, измерением произведенных в продукте изменений, мерами по юридической защите сторон и т.д. Трансакционные издержки были бы настолько колоссальны, что обмен пребывал бы в зачаточном состоянии.

Фирмы, как показал Коуз, возникают как ответ на дороговизну рыночной координации. Их сущность он усматривал в подавлении ценового механизма и замене его системой административного контроля. Многие виды сделок дешевле производить внутри фирм, не прибегая к посредничеству рынка. Перераспределение ресурсов происходит здесь не в ответ на изменения в относительных ценах, а в результате директивных указаний сверху. В той мере, в какой механизм командного управления позволяет экономить трансакционные издержки, фирма вытесняет рынок. Она освобождает от необходимости беспрерывного перезаключения контрактов, обеспечивая устойчивость и долговременность экономических связей между участниками производственного процесса.

Но тогда встает вопрос прямо обратного свойства: почему экономика не может вся сверху донизу — наподобие единой гигантской фирмы — строиться исключительно на командном механизме, как уповали на то сторонники централизованного планирования? Коуз объяснял и это: координация экономической деятельности с помощью приказов из единого центра также сопряжена с немалыми издержками, и эти издержки бюрократического контроля лавинообразно нарастают по мере увеличения размеров организации. О соотношении издержек рыночной координации и издержек административного контроля нет прямых данных. Ясно только, что масштаб деятельности, осуществляемой внутри даже крупнейших корпораций, ничтожно мал по сравнению с общим объемом обменных сделок, совершаемых на рынке.

С точки зрения Коуза, механическое противопоставление конкуренции и плана, рынка и иерархии по принципу «или — или» несостоятельно. Не в том, конечно, смысле, что хорошо бы к рынку добавить немного государственного планирования. Речь идет об оптимальных размерах фирмы. А они, как установил Коуз, определяются границей, где издержки рыночной координации сравниваются с издержками административного контроля. До этой границы выгодна иерархия, после — рынок. Разумеется, для каждой отрасли или технологии оптимальный размер фирмы будет свой. В связи с этим Коуз высказал проницательное замечание, имеющее очень глубокий смысл: рыночная конкуренция сама устанавливает оптимальный для экономики объем планирования. Вот почему система тотального планирования была изначально обречена на провал.

Коузовская статья революционизировала теорию фирмы, хотя в момент публикации она прошла совершенно незамеченной¹⁴. Дело в том, что в стандартной неоклассической теории фирма выступала как некий «черный ящик» с затратами на входе и выпуском на выходе. Коуз был первым, кто попытался расщепить «экономическую молекулу», именуемую фирмой. Трансакционный подход к изучению экономических организаций — интереснейшее направление в современном экономическом анализе, уже давшее целую плеяду «классиков», таких как А. Алчиан, Г. Демсец, М. Дженсен, У. Меклинг и О. Уильямсон [Alchian, Demsetz, 1972; Jensen, Meckling, 1973; Williamson, 1985]. Но «отцом» трансакционной экономики по праву считают Рональда Коуза.

Первой его работой, обратившей на него внимание научного сообщества, стала статья «Спор о предельных издержках» [Coase, 1946). Оппонентами Коуза оказались такие признанные авторитеты, как Г. Хотеллинг, А. Лернер, Дж. Мид, Дж. Флеминг. В отличие от «Природы фирмы», где в центре анализа находились издержки по поддержанию ценового механизма, здесь предметом обсуждения стал как бы противоположный полюс организационно-хозяйственного континуума — издержки государственного регулирования.

Из неоклассической микроэкономической теории известно, что оптимальное размещение ресурсов достигается при равенстве цены товара его предельным издержкам. Осложнения возникают, если фирма действует в условиях возрастающей доходности, когда при увеличении объема выпуска предельные издержки не увеличиваются, а снижаются. Это должно приводить к формированию так называемых естественных монополий. Поскольку при объеме выпуска, при котором обеспечивалось бы равенство цены предельным издержкам, естественный монополист был бы неспособен окупить свои затраты, ему становится выгодно производить меньше, чем это оптимально с точки зрения общества. Стандартным предписанием, направленным на преодоление возникающей отсюда неэффективности, является идея устанавливать для естественных монополий цены на уровне предельных издержек, а их убытки покрывать за счет субсидий из государственного бюджета. Считается, что таким образом государство может способствовать достижению оптимальности в размещении ресурсов.

Однако, как ясно показал Коуз, подобное решение совсем не обязательно будет оптимальным. Для осуществления ценообразования на основе предельных издержек государству пришлось бы вводить новые или повышать существующие налоги и связанные с этим искажения в размещении ресурсов вполне могут оказаться еще больше, чем искажения, связанные с расхождениями между ценой и предельными издержками. Лечение может быть хуже самой болезни. Кроме того, государственное регулирование само по себе требует затрат и подчас довольно внушительных. Если учесть, с какими информационными трудностями будут связаны попытки определить уровень предельных издержек, а также принять во внимание, что чиновники — живые люди со всеми присущими им слабостями, то преимущества «предельного ценообразования» с помощью государственных субсидий становятся более чем проблематичными. Если сравнить потери, порождаемые несовершенством реального механизма ценообразования, с издержками государственного вмешательства, выбор будет не в пользу последнего. Ошибка возникает оттого, что действительная ценовая практика противопоставляется идеальной схеме, воплощение которой, как неявно допускают, обойдется «даром». 3

В 1940—1950-х годах внимание Коуза привлекла проблема государственной монополии и контроля в таких отраслях, как почтовая связь, теле- и радиокоммуникации и т.д. В статье «Федеральная комиссия по связи» (1959) им была выдвинута идея о возможности создания «радиовещательного» рынка [Coase, 1959]. Считалось общепризнанным, что без государственного контроля в эфире воцарится хаос — конкурирующие станции станут работать на одинаковых волнах, создавая друг для друга помехи. Коуз в этом выводе усомнился. Истинная причина «заторов» в радиоэфире, утверждал он, — отсутствие прав частной собственности на электромагнитные волны разной частоты. Если установить такие права, возникнет эффективный рынок и потребность в государственном контроле отпадет. В своей статье он поддержал такую схему: Федеральная комиссия организует аукцион по продаже прав на вещание на тех или иных частотах, передавая вырученные средства в казну, радиовещательные же компании оказываются впредь подчинены дисциплине рынка.

Идея установления прав собственности и создания рынка для физически ненаблюдаемых объектов — электромагнитных колебаний! — была настолько непривычной, что коллеги Коуза потребовали от него более раз-вернутих доказательств. Они были представлены им на специально созванном семинаре с участием двух десятков виднейших теоретиков Чикагского университета во главе с Милтоном Фридменом. История этого обсуждения стала легендарной. Главное место среди коузовских аргументов занимала идея, ставшая позднее известной под названием «теорема Коуза». Перед началом дискуссии за нее был подан один голос (самого автора), против — 20. Началось все с единодушных опровержений Коуза, но в середине дискуссии Фридмен, «развернув орудия на сто восемьдесят градусов», двинулся в атаку на его критиков. По окончании обсуждения все голоса были «за». Участники семинара впоследствии вспоминали о нем как об одном из самых драматических и «восхитительных» интеллектуальных событий в их жизни и жалели, что не догадались записать ход дискуссии на магнитофон.

Из теоретических соображений, высказанных Коузом во время этого обсуждения, и родилась затем его знаменитая статья «Проблема социальных издержек» [Coase, 1960). Она была направлена против господствовавшей в экономической теории тенденции везде, где только можно, отыскивать так называемые «провалы рынка» и призывать к государственному вмешательству для их преодоления.

Одним из таких явных провалов рынка считалась ситуация с внешними или, как еще говорят, «экстернальными» эффектами. (Нужно оговориться, что сам Коуз избегал термина «экстерналии», считая его неудачным, и употреблял вместо него выражение «вредные последствия».) Пример — шум аэродрома, нарушающий покой окрестных жителей, или фабричный дым, отравляющий воздух в близлежащих домах. Экстерналии могут быть не только отрицательными, но и положительными. Взять, к примеру, работу маяков или опыление фруктовых садов пчелами. В учебниках по экономике обычно утверждается, что содержатели маяков или владельцы пасек не в состоянии проконтролировать, кто именно пользуется их услугами, чтобы взимать за это плату. Поэтому при принятии решений они не берут в расчет ту выгоду, которую непроизвольно приносят другим. С точки зрения общества происходит перепроизводство благ с отрицательными внешними эффектами и недопроизводство с положительными.

Возникают расхождения между частными и социальными издержками (где социальные издержки равны сумме частных и экстернальных издержек) либо между частными и социальными выгодами (где социальные выгоды равны сумме частных и экстернальных выгод). (Отсюда, собственно, и название статьи Коуза.) Как можно исправить эту неоптимальность? Стандартное предписание — введение государством специального налога на тех, кто порождает отрицательные экстерналии и установление контроля за их деятельностью. И наоборот, субсидирование государством деятельности с положительными внешними эффектами. Так удается устранить «провалы рынка» и восстановить оптимальность в размещении ресурсов. Эта аргументация в пользу государственного участия была развита английским экономистом А. Пигу и стала составной частью «экономики благосостояния», одного из важнейших разделов неоклассической теории.

Однако Коуз выявил ошибочность подобного хода рассуждений. Он показал, что в большинстве случаев рынок сам способен справляться с внешними эффектами. Теорема Коуза утверждает: если права собственности четко определены и трансакционные издержки равны нулю, то аллокация ресурсов (структура производства) будет оставаться эффективной и неизменной независимо от того, как распределены права собственности. Говоря иначе, конечные результаты производства не будут зависеть от действия правовой системы, если ценовой механизм работает без издержек.

Из теоремы Коуза вытекало несколько принципиально важных выводов. Во-первых, что внешние эффекты носят обоюдный характер. Фабричный дым причиняет ущерб городским жителям, но запрет на выбросы оборачивается убытками для хозяина фабрики (а стало быть, и для потребителей ее продукции). С экономической точки зрения речь должна идти не о том, «кто виноват», а о том, как минимизировать величину совокупного ущерба.

Во-вторых, она раскрывала экономический смысл прав собственности. Четкая их спецификация до такой степени, что все результаты деятельности каждого агента касались бы его и только его, превращала бы любые внешние эффекты во внутренние. А значит, источником экстерналий в конечном счете служат размытые или не установленные права собственности. Не случайно основным полем конфликтов в связи с внешними эффектами обычно становятся ресурсы, которые из категории свободных перемещаются в категорию редких (вода, воздух) и на которые поэтому ранее никаких прав собственности в принципе не существовало.

В-третьих, теорема Коуза как бы выворачивала наизнанку стандартные обвинения, выдвигаемые против рынка и частной собственности. Так, примеры разрушения окружающей среды обычно рассматриваются как эксцессы частной собственности. Коузовский анализ показывал, что на самом деле все обстоит с точностью до наоборот, поскольку четко установленные права собственности побуждают частных агентов не игнорировать, а, напротив, принимать во внимание все те издержки или выгоды, которые их действия могут приносить другим. В этом смысле важнейшим фактором, ведущим к деградации окружающей среды, оказывается не избыточное, а недостаточное развитие частной собственности. Если кто и «проваливается» в подобных ситуациях, то не рынок, а государство, не способное (или не желающее) обеспечить четкую спецификацию прав собственности.

В-четвертых, Коуз продемонстрировал, что ключевое значение для успешной работы рынка имеют трансакционные издержки (по ведению переговоров и т.п.). Если они малы, а права собственности четко определены, то рынок способен сам, без участия государства, устранять внешние эффекты: заинтересованные стороны смогут самостоятельно прийти к наиболее рациональному решению. При этом не будет иметь значения, кто именно обладает правом собственности — скажем, городские жители на чистый воздух или владелец фабрики на его загрязнение. Участник, способный извлечь из обладания правом наибольшую выгоду, просто выкупит его у того, для кого оно представляет меньшую ценность. Для рынка важно не то, кто именно владеет данным ресурсом, а то, чтобы хоть кто-то им владел. Тогда появляется возможность для рыночных операций с этим ресурсом, для его передачи по цепочке рыночных обменов. Сам факт наличия прав собственности и четкого их разграничения важнее вопроса о наделении ими того или другого участника.

В-пятых, даже тогда, когда трансакционные издержки велики и распределение прав собственности влияет на эффективность производства, государственное регулирование необязательно представляет наилучший выход из положения. Нужно еще доказать, что издержки государственного вмешательства будут меньше потерь, связанных с «провалами рынка». А вот это, по мнению Коуза, далеко не очевидно.

Его идеи подтверждаются опытом возникновения и успешной деятельности рынка в сферах, где этого труднее всего было бы ожидать. Обратимся к примерам, на которые уже ссылались. Скажем, маяки — вроде бы самоочевидный случай, где без помощи государства никак не обойтись. И тем не менее, как показал Коуз на примере развития маячной службы в Великобритании, частные лица оказывались достаточно изобретательными, чтобы разработать такую форму контрактов, которая делала возможным создание рынка и в этом случае. По принятым в этой стране правилам, суда при заходе в порт должны были уплачивать специальную пошлину на содержание маяков, что и обеспечивало условия для эффективной работы частных маяков [Coase, 1974а].

Ученик Коуза, американский экономист С. Чен, установил, что, например, в Калифорнии действует хорошо развитый рынок «опыления». Плодовые деревья различаются по содержанию нектара в их цветах. Выделяются породы трех групп: с богатым, средним и с малым содержанием нектара. Оказывается, что в первом случае за установку ульев во фруктовых садах в период их цветения платят держатели пчел, во втором это происходит без всякой оплаты, в третьем, наоборот, платят владельцы садов. Можно сказать, что в первом случае «покупается» «экстернальный эффект» в виде пот вышения медосбора, в третьем — «экстернальный эффект» в виде лучшего опыления фруктовых деревьев пчелами, а во втором они взаимно погашаются и поэтому платы ни с чьей стороны не требуется [Cheung, 1973].

Коуз с предельной наглядностью выявил сам механизм сотворения рынков: рынок заработает, как только будут разграничены права собственности и появится возможность для заключения сделок по обмену ими по взаимоприемлемым ценам.

Идеи Коуза получили широкое применение при изучении самых разнообразных, порой неожиданных, проблем, будьте наем игроков бейсбольными командами или организация сбора донорской крови, антитрестовское законодательство или охрана окружающей среды. Так, оказалось, что многие виды деловых соглашений, которым традиционно приписывалась антиконкурентная направленность и которые поэтому подлежали запрещению, в действительности являются эффективным средством сокращения трансакционных издержек. Интересные эксперименты начались и в экологической политике, когда для той или иной местности стали устанавливаться допустимые уровни ущерба окружающей среде, а затем открывалась свободная торговля правами на ее загрязнение в этих пределах. Уровень выбросов определяется правами, приобретенными каждым агентом. При такой системе производители становятся заинтересованы в использовании экологически более чистых технологий и в перепродаже имеющихся у них прав тем, кто справляется с этим хуже.

Не менее глубоким и разносторонним было влияние Коуза и на развитие теоретической мысли. Его статья породила буквально необозримую литературу, посвященную защите, опровержениям и контропровержениям его теоремы. Однако в целом события приняли не совсем тот оборот, на который рассчитывал он сам. Дело в том, что как строгая формулировка теоремы, так и ее название принадлежат не ему. Автором того и другого был его коллега по Чикагскому университету Дж. Стиглер. (В стиглеровской формулировке теорема звучит так: «в условиях совершенной конкуренции частные и социальные издержки будут равны».) Для самого Коуза случай с нулевыми трансакционными издержками был лишь переходной ступенькой к рассмотрению реальных жизненных ситуаций, где трансакционные издержки положительны и где поэтому распределение прав собственности начинает оказывать прямое воздействие на эффективность производства. К сожалению, в этой части коузовская статья не вызвала такого интереса, как знаменитая теорема, и обсуждение сосредоточилось на вымышленном мире с нулевыми трансакционными издержками.

Можно сказать, что экономическая теория ассимилировала идеи Коуза лишь в той мере, в какой это вписывалось в господствующую неоклассическую парадигму. Сам Коуз подчеркивал, что мир с нулевыми трансакционными издержками был бы более чем странным, напоминая физический мир, лишенный трения. В этом мире монополисты вели бы себя так, как если бы они находились на конкурентном рынке; не возникало бы никакой нужды в страховании; не существовало бы фирм, все действовали бы как индивидуальные агенты; институциональная среда не имела бы никакого значения (например, форма собственности — частная или коллективная — была бы безразлична); обмен происходил бы с такой скоростью, что все сделки — как настоящие, так и будущие — заканчивались в долю секунды [Coase, 1988а, р. 14—15]. Г. Демсец остроумно назвал исследования, основанные на предпосылке нулевых трансакционных издержек, «экономикой нирваны».

Фактически главная цель теоремы Коуза заключалась в том, чтобы от противного доказать определяющее значение как раз положительных трансакционных издержек. Коуз ввел представление о собственности как о пучке прав, которые могут покупаться и продаваться на рынке. В процессе обмена права собственности начнут переходить к тем, для кого они представляют наибольшую ценность — производственную или непосредственно потребительскую. Они, следовательно, будут передаваться, расщепляться, комбинироваться и перегруппировываться таким образом, чтобы это обеспечивало максимальный экономический выигрыш. Но перегруппировка прав станет происходить только в том случае, если ожидаемая выгода больше издержек, связанных с осуществлением соответствующей сделки. Поэтому именно от трансакционных издержек зависит, как будут использоваться права собственности, какой — и насколько эффективной — будет структура производства. Коуз настаивал на том, что трансакционные издержки должны быть в явном виде включены в экономический анализ.

В реальном мире с ненулевыми трансакционными издержками — это принципиальный для Коуза момент — права собственности перестают быть нейтральным фактором. Он выявил, насколько тесна и сложна связь между правовым устройством общества и эффективностью экономического механизма, сделал предметом изучения экономистов богатейший материал судебных решений, поставил интереснейший вопрос о том, какими неявными экономическими соображениями руководствуются суды, устанавливая тот или иной прецедент. Его работы составили теоретический фундамент экономического анализа права (law and economics), получившего такое широкое развитие в последние десятилетия. Однако с середины 1960-х годов утверждению этого нового подхода сам Коуз стал отдавать силы уже не столько в качестве экономиста-теоретика, сколько в качестве редактора «Журнала экономики и права». Во многом благодаря именно его усилиям это направление исследований сформировалось в самостоятельный, многообещающий раздел науки на стыке экономической теории и правоведения.

Три работы Коуза — «Спор о предельных издержках», «Проблема социальных издержек» и «Маяк в экономической теории» — складываются в своеобразную трилогию, демонстрирующую, на какой шаткой концептуальной основе покоится стандартная экономическая теория благосостояния. Монополии, экстерналии и общественные блага принято рассматривать в качестве трех безусловных провалов рынка, когда предоставленный самому себе он будет не в состоянии обеспечить достижение эффективного результата. Однако в первой из перечисленных работ Коуза было доказано, что последствия регулируемой монополии бывают гораздо хуже, чем нерегулируемой; во второй — что обнаружение того или иного внешнего эффекта никак не является достаточным основанием для государственного вмешательства; в третьей — что частные экономические агенты способны справляться с проблемой производства общественных благ успешнее, чем это делает государство. В результате все практические предписания по преодолению провалов рынка, вытекающие из неоклассической теории благосостояния, лишаются концептуального обоснования и повисают в воздухе: оказывается, что они с высокой степенью вероятности будут не улучшать, а ухудшать исходную ситуацию.

Но важно отметить, что подобное отношение Коуза к вмешательству государства в экономику ни в коей мере не было предвзятым, догматическим, идеологически заданным. В начале своей научной карьеры он находился под сильным влиянием социалистических идей и разделял веру многих экономистов того времени в благотворность государственного контроля. Изменение его взглядов на роль государства было постепенным и определялось реальными фактами, которые перед ним открывались. Сначала исследования, проведенные им самим в Великобритании, заставили Коуза усомниться в преимуществах национализации, а позднее, в США, многочисленные эмпирические работы, появлявшиеся на страницах «Журнала экономики и права», окончательно убедили его в неэффективности существующей системы государственного регулирования:

Главный урок, который можно извлечь из этих исследований, очевиден: все они предполагают, что регулирование неэффективно и даже тогда, когда его воздействие существенно, общий итог оказывается плохим, так что потребители получают продукцию или худшего качества, или по более высоким ценам, или то и другое одновременно. На самом деле этот результат обнаруживается с таким постоянством, что возникает недоумение: почему же среди всех этих исследований невозможно отыскать хотя бы нескольких примеров, когда бы государственные программы приносили больше пользы, чем вреда? [Coase, 1994, р. 61].

Но это не значит, что, по мнению Коуза, любое государственное вмешательство заведомо обречено на неэффективность. Просто в современных условиях государство берется за слишком многое, что выходит далеко за границы его возможностей: «...наиболее вероятная причина, почему мы получаем такие результаты, состоит в том, что... государственное регулирование достигло той стадии, когда во многих сферах деятельности его предельный продукт, как выражаются экономисты, оказывается уже отрицательным» [Ibid., р. 62]. 4

Представление о Коузе — нарушителе «интеллектуального комфорта» можно составить по его небольшой статье «Рынок товаров и рынок идей» [Coase, 1974Й]. Его заинтересовал любопытный феномен — «когнитивный диссонанс», который испытывают по отношению к рынку многие интеллектуалы. Ярые защитники неограниченной конкуренции на рынке идей (свободы слова) превращаются в сторонников государственного контроля, как только дело касается рынка товаров. Вмешательство государства, вредоносное для одной сферы, оказывается настоятельно необходимым для другой. Государство преподносится то как некомпетентное и движимое низменными мотивами (когда речь идет о рынке идей), то как эффективное и пекущееся об общем благе (когда речь идет о рынке товаров). Как заметил старший коллега Коуза Аарон Дайректор (его предшественник по редакторскому креслу в «Журнале экономики и права»), свобода слова и печати «является последней областью, где принцип laissez-faire все еще пользуется признанием». Интеллектуалы, таким образом, позволяют себе роскошь придерживаться взаимоисключающих взглядов, ничуть не тревожась об их несовместимости.

Чем же обусловлена такая амбивалентность? По мнению Коуза, она объясняется групповыми интересами экономических агентов, действующих на рынке идей. Ведь сфера государственного управления — едва ли не главный сектор занятости для интеллектуалов: чем шире и изощреннее регулирование товарных рынков, тем выше спрос на их услуги. Этим объясняется не только готовность интеллектуалов поставить материальную сферу под государственный контроль, но и то, что прокламируемая ими защита свободы слова отличается очевидно непоследовательным, избирательным характером. Так, коммерческая реклама относится ими к рынку товаров, а не идей, и, значит, административная регламентация считается здесь вполне допустимой. Другой, возможно, еще более яркий пример: американская пресса не видит ничего предосудительного в том, что правительство контролирует содержание телевизионных программ, а британская — что радиовещание является государственной монополией¹⁵. Такая непоследовательность не случайна, если учесть, что таким образом ограничивается число потенциальных конкурентов в сфере рекламного бизнеса.

Не менее парадоксально, что все аргументы стандартной теории благосостояния в пользу государственного регулирования рынка товаров с еще большим основанием можно отнести к рынку идей. Действительно, в случае выдвижения и распространения новых социальных и политических доктрин, экстерналии, — т.е. отрицательные последствия, касающиеся не столько творцов этих доктрин, сколько множества других людей, — могут приобретать катастрофический характер, грозя гибелью целым народам. Что касается неполной информированности потребителей, то при встрече с незнакомыми идеями она несравненно больше, чем при выборе между разными марками прохладительных напитков. Наконец, если участие государства имеет целью предотвращение обмана, то очевидно, что по степени предрасположенности к нему производители идей ничуть не уступают производителям товаров.

Вывод Коуза прост: между рынком товаров и рынком идей нет фундаментальных различий, при выработке политики как по отношению к одному, так и по отношению к другому следует руководствоваться одними и теми же соображениями, придерживаться общего подхода. 5

Даже по этой неожиданной работе можно почувствовать, насколько своеобразное место занимает Рональд Коуз в современной экономической науке. Его имя окружено безусловным уважением, коллеги давно, еще при его жизни начали относиться к нему как к классику, и вместе с тем он, несомненно, находился в явной оппозиции к тенденциям, господствующим сегодня в теоретической мысли. Он был критически настроен к поглощенности микроэкономической теории проблемой индивидуального выбора, когда потребитель из живого человека превращается в «согласованный набор предпочтений», фирма — в комбинацию кривых спроса и предложения, а обмен может совершаться при отсутствии рынка. С точки зрения Коуза, главный недостаток неоклассической парадигмы — в ее «институциональной стерильности»: реальная институциональная среда, в которой действуют люди, не находит в неоклассических моделях адекватного отражения.

Преобладающий в университетах научный стиль Коуз иронически окрестил «экономической теорией классной доски». Его популярность он объяснял почти в психоаналитических терминах. Преподавание экономической теории, естественно, ведется от лица того, кто, как условно предполагается, обладает полнотой экономической информации, будь то структура предпочтений потребителя, кривая издержек фирмы и т.п. Сравнивая схемы на классной доске с реальной практикой, экономист-теоретик неизбежно приходит к выводу о «не-оптимальносги» этой последней, и его взоры обращаются к государству. При этом упускается из виду, что в действительной экономической жизни нет инстанции, которая по степени «всеведения» и «всевластия» соответствовала бы фигуре преподавателя на университетской лекции, и в результате его «прерогативы» бессознательно переносятся на государство. Говоря иначе, государство оказывается своего рода инкарнацией университетского профессора!

С одной стороны, это приводит к тому, что экономисты не знают фактов и даже не испытывают потребности узнать их, как показывает пример с маяками, фигурирующими в учебниках в качестве классического случая провала рынка. Без соприкосновения с живой деловой практикой, подчеркивал Коуз, экономическая наука обречена на бесплодие. Свой подход он называл «реалистическим», поскольку в его основе — стремление «изучать человека таким, каков он есть, действующим в ограничениях, налагаемых на него реальными институтами» [Coase, 1984, р. 230].

С другой стороны, это ведет к «зацикленности» на государственном вмешательстве (прежде всего в форме установления налогов и предоставления субсидий) как универсальном способе решения любых экономических проблем. Экстерналии носят всепроникающий характер и сопровождают нас на каждом шагу. И если учесть, что государственное вмешательство сопряжено с немалыми издержками, а никакое правительство не застраховано от некомпетентности и коррумпированности, подвержено давлению извне, то обнаружение где-либо «вредных последствий» служит скорее аргументом против, а не в пользу государственного активизма, вопреки предписаниям экономической теории благосостояния. Коуз был убежден, что институциональное решение любой проблемы всегда многовариантно, и поэтому нелепо по всякому поводу призывать к расширению участия государства в экономике, тогда как более эффективными могут оказаться меры по поощрению конкуренции, изменению правовых процедур, отмене предыдущих административных регламентаций или организации нового рынка.

Влияние Коуза — как прямое, так и косвенное — на развитие современной теоретической мысли по-своему уникально. Из его работ выросли такие новые разделы экономической науки, как трансакционная экономика, теория прав собственности и экономика права. Его идеи дали толчок к переформулировке на принципиально новых началах всего корпуса микроэкономической теории [Coase, 19886, р. 47].

В более широкой перспективе идеи Коуза заложили основы для нового, чрезвычайно плодотворного направления в экономической науке — неоинституционализма, объясняющего структуру и эволюцию социальных институтов исходя из понятия трансакционных издержек. Так, именно в отсутствии рыночных институтов, обеспечивающих минимизацию трансакционных издержек, усматривал Коуз главную беду бывших социалистических стран: «Мы говорим людям в Восточной Европе, — писал он, — идите к рынку. Но к рынку идти нелегко, потому что необходимо иметь весь набор институтов, делающих возможным его существование». Развитие институционального подхода он считал делом всей своей жизни:

Говорят, молодые живут грезами, а старики — снами. Мой сон — построить теорию, которая позволила бы нам анализировать силы, определяющие институциональную структуру производства. В «Природе фирмы» эта работа была доведена только до половины. Там объяснялся факт существования фирм, но не то, как распределяются среди них выполняемые ими функции. Мой сон — попытаться закончить начатое... и подключиться к разработке такой всеохватывающей теории... Я намерен вновь поднять парус, и если, отыскивая дорогу в Китай, я открою на этот раз всего лишь Америку, то не буду разочарован.

Хотя этой мечте Рональда Коуза не суждено было сбыться, он сохранял творческую активность до последних дней, причем самая последняя опубликованная им большая работа была посвящена именно Китаю [Coase, Wang, 2012].