§ 1. Синтез диалектической натурфилософии и эмпиризма в ранних работах Маркса

Бурное развитие естествознания начала XIX в. первоначально не сказалось на интересе юного Маркса к этой области человеческих знаний и как следствие этого — на оценках уровня его знаний как в гимназии, так и в университете.

Выпускное свидетельство Боннского университета, где Маркс обучался в 1835-1836 гг., также говорит о том, что интерес к естествознанию в то время еще не проснулся, поскольку за год обучения там на юридическом факультете он не посещал лекций естественно-научного цикла[15]).

Лишь в Берлинском университете, куда Маркс перевелся в 1836 г., он приступил к изучению естествознания. Так, в зимнем семестре 1836/37 г. он прослушал курс антропологии Стеффенса (1773-1845), а в летнем семестре 1838 г. был записан на лекции по общей географии Риттера (1779-1859)[16]).

Как и многие философы, своими исследованиями революционизировавшие эту науку, Маркс как при поступлении в Боннский, так и при переводе в Берлинский университет предполагал посвятить себя совсем другой области знаний, а именно правоведению[17]). Так, он вспоминал впоследствии: «Моим специальным предметом была юриспруденция»[18]).

При этом тут же смягчал категоричность своего заявления: «которую, однако, я изучал лишь как подчиненную дисциплину наряду с философией и историей»[19]).

Между тем, хотя в это время и проявился интерес Маркса к философии, данное обстоятельство в общем и целом не отразилось на его занятиях в университете. В дошедших до нас свидетельствах нет большого числа курсов или списков профессоров, которых Маркс удостоил бы своим вниманием. Известно только, что он прослушал с «превосходным прилежанием» курс логики профессора-гегельянца Габлера (1786-1853)[20]). Зато именно в 1837 г. Маркс предпринял попытку философского обобщения римского права и самостоятельно изучал Гегелевскую философию. К этому периоду относятся первые выписки Маркса из прочитанной литературы.

Другими первыми свидетельствами изучения Марксом философии являются его литературные опыты и произведения эпистолярного жанра. Так, в 1837 г. были написаны главы из сатирического романа «Скорпион и Феликс», где Маркс «размышлял об электрической материи, о гальванизме, об ученых письмах Франклина к его геометрической подруге»[21]). В это же время Маркс рассуждал об органической химии: «Органическая химия с каждым днем становится все более сложной благодаря ее упрощению, поскольку каждый день открываются новые правеще- ства... Очевидно, что все это в целом покоится на учении о процессе»[22]).

Более того, Маркс посвятил Гегелю эпиграммы и). Однако Гегель был не единственным источником знаний Маркса по философии. Тогда же он познакомился с работами Локка, Фихте и Канта. Предметом раздумий Маркса при этом были как философские, так и естественно-научные проблемы, к которым он подошел, правда, как сложившийся гуманитарий.

«Кант и Фихте в надзвездном эфире Ищут мир неизвестный во мгле:

Я ж стараюсь и глубже и шире То понять, что нашел на земле»[23]), —

такова первая постановка вопроса о задачах философского исследования и роли в нем эмпирических методов познания.

Переписка Маркса проливает свет на содержание и источники эволюции его мировоззрения. В частности, в письме к отцу от 10-11 ноября 1837 г. Маркс сообщал о своей работе над недошедшим до нас произведением «Клеант, или об исходном пункте и необходимом развитии философии», целью которого было «философско-диалектически раскрыть божество в таких его проявлениях, как понятие в себе, как религия, как природа, как история»[24]).

О других философских занятиях Маркса того периода говорят и дошедшие до нас эксцерпты. Помимо конспектов, которые были непосредственно связаны с написанием в 1840-1841 гг. диссертации, в 1840 г. Маркс делал выписки из работы Аристотеля «О душе», в 1841 г. — из трудов Лейбница, из произведения Юма «О человеческом разуме» (из его третьей части «О познании и вероятности»), из «Богословско-политического трактата» Спинозы, из его писем, из «Очерков по истории кантианской философии» Розенкранца.

Одновременно с изучением философии у Маркса появился интерес к естественным наукам, который был обусловлен этими занятиями, и даже выбор им темы своего диссертационного исследования «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура» был связан с характерным аспектом предшествующих занятий философией в ее сочетании с естествознанием. И действительно, в диссертации запечатлено слияние философского и естественно-научного знания, социального и природного начал в натурфилософии древности[28]).

В ходе работы над диссертацией Маркс познакомился не только с античной литературой, посвященной этому вопросу, но и в полной мере усвоил современные ему труды по натурфилософии, главным образом

Гегеля и Шеллинга. Проблематика диссертационного сочинения Маркса обширна: это онтология и социология Эпикура и Демокрита, древняя философия вообще, ее оценка в современной Марксу литературе, различие методологических воззрений Демокрита и Эпикура.

Так, Маркс (не без влияния Гегеля) отмечал в качестве прогресса знания те моменты теории Эпикура, в которых прослеживалась связь между природным и социальным началами. Примером тому служат понятия необходимости, случайности, свободы, т. е. понятия таких отношений, которые присущи как природе, так и обществу. Даже рассматривая притяжение и отталкивание атомов в концепциях античных авторов, Маркс провел аналогии между физическими и социальными явлениями.

Данный методологический редукционизм был весьма распространенным явлением в науке того времени. И хотя впоследствии Маркс уже не употреблял подобной терминологии, он всегда склонялся к поиску общих начал, с позиций которых можно анализировать различные по своей природе отношения, иными словами, стремился находить общие моменты в проявлении законов природы и общества[29]).

В своей диссертации Маркс не только проанализировал историю философии, но и сделал выводы о предмете и методе естествознания. «Задачей науки о природе... — писал он, — является исследование причин главнейших явлений... в науке о природе следует руководствоваться не пустыми аксиомами и законами... Нужно строго держаться явлений, чувственного восприятия»[30]). Такое понимание было весьма характерным и для последующих рассуждений Маркса о доле эмпирического в науке. Более того, апелляция к эмпирическому, опытному знанию была свойственна эпистемологической концепции Маркса в течение всей его жизни. Причины этого отчасти лежали в том, что понятие эмпирического в целом ряде случаев было эквивалентно в теории Маркса понятию материального, а эмпиризм был одним из синонимов материализма. На раннем этапе это проявилось как призыв опираться на явления, чувственное восприятие. Своеобразным отрицанием отрицания (используя терминологию, к которой часто прибегали Гегель и Маркс) стал заключительный этап его творчества. Тогда в процессе рецептивной деятельности, т. е. в ходе обширного эксцерпирования естественно-научных источников, Маркс тщательно проштудировал эмпирический базис естественных наук, чаще всего не делая никаких обобщений.

В подготовительных работах к диссертации можно найти обсуждение всех вышеназванных вопросов, как наиболее важных для формирования мировоззрения Маркса. Повторим, что это были проблемы свободы, случайности и необходимости, связи природного и социального. В решении последнего вопроса в подготовительных рукописях к диссертации, как и в самой работе, также прослеживались редукционистские моменты[31]).

Кроме того, в черновых рукописях к диссертации Маркс составил три варианта схем гегелевской натурфилософии. Подробные описания структурных отношений в области механики и физики, зафиксированные при этом, без сомнения, имели целью уяснение современной Марксу трактовки натурфилософских вопросов[32]). С этого момента общефилософская система Гегеля стала для Маркса своего рода схемой, которую он сначала изучал, а затем соотносил с экономическими отношениями для придания стройности своим теоретическим построениям в «Капитале». Этого нельзя сказать о натурфилософских рассуждениях Гегеля. Хорошим источником для знакомства с собственно естествознанием они не могли стать по следующей причине. Несмотря на то, что диссертация Гегеля 1801 г. была посвящена орбитам планет и Гегель был членом Минералогического и Естественно-научного общества, в сравнении с другими частями философского учения его натурфилософия была наименее богата открытиями и всегда оценивалась сравнительно невысоко[33]).

Воззрения Гегеля на природу были внимательно изучены и усвоены Марксом, что вытекает даже из краткого рассмотрения проблематики его диссертационного исследования. Но, изучая генезис мировоззрения Маркса, нельзя упускать из виду того, что в рассматриваемый период его субъективно больше волновали социальные проблемы. Так, читая Фейербаха, Маркс столкнулся с его утверждением в «Предварительных тезисах»: «В основе всех наук должна лежать природа. Учение до тех пор является простой гипотезой, покуда не найдено его естественное основание... Философия должна вновь связаться с естествознанием, а естествознание — с философией»2Ъ\ В ответ на это Маркс отмечал в письме к А. Руге от 13 марта 1843 г.: «Афоризмы Фейербаха не удовлетворяют меня лишь в том отношении, что он слишком много напирает на природу и слишком мало — на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря которому теперешняя философия может стать истинной»[34]).

Однако Маркс затрагивал проблемы естествознания не только в своих философских работах. Эти вопросы поднимались им также в публицистике того времени. Так, в статье «Оправдание мозельского корреспондента» в 1843 г. Маркс сравнивал социологическое исследование с исследованием в области химии, отмечая при этом объективный, необходимый характер явлений в обеих областях и, следовательно, принципиальное тождество возможностей их познания: «Раз доказано, что данное явление с необходимостью порождается существующими отношениями, то уже нетрудно будет установить, при каких внешних условиях оно должно было действительно осуществиться и при каких оно осуществиться не могло, несмотря на то, что уже имелась потребность в нем. Это можно будет установить с той же приблизительно достоверностью, с какой химик определяет, при каких внешних условиях родственные вещества должны образовать химическое соединение»[35]).

* * *

Следующей работой, которую следует рассмотреть и которая, как известно, сыграла кардинальную роль в формировании материалистического мировоззрения Маркса, была рукопись «К критике гегелевской философии права» (1843 г.). В ней произошел перелом во взглядах Маркса на соотношение государства и гражданского общества, было положено начало материалистическому воззрению на общество и исторический процесс[36]). Основой для написания рукописи стал анализ «Философии права» Гегеля, произведения, имеющего сугубо обществоведческий характер. Тем не менее и в этой рукописи Маркса имеется ряд моментов, важных с точки зрения эволюции его представлений о соотношении природного и социального начал. Речь идет, главным образом, о понимании общества как органического целого. Анализируя § 269 «Философии права», Маркс размышлял о «государственном организме»: «Политический строй есть организм государства, или организм государства есть политический строй. Утверждение, что различённые стороны какого-либо организма стоят в необходимой, вытекающей из природы организма,

связи, — является чистейшей тавтологией... Взгляд на политическое государство как на организм и, следовательно, взгляд на разделение властей не как на механическое расчленение, а как на расчленение живое и разумное, — знаменует большой шаг вперед» 2?). Тем не менее, по утверждению Маркса, Гегель не раскрыл понимания данного «органического единства», над чем затем он сам долгое время размышлял в своих экономических рукописях в 50-е гг.[37])

Помимо усвоения положений Гегеля об обществе как органическом единстве для теории и метода Маркса большое значение имела социальная атомистика Гегеля. Именно из усвоения соответствующих положений Гегеля проистекает и разработанная в ходе дальнейшей работы над «Капиталом» концепция Маркса товара как элементарной «клеточки» буржуазного общества. Маркс отмечал специфику подхода Гегеля к анализу явлений качественно различных уровней, указывая на редукционистские тенденции в методологии его социальной философии и натурфилософии, т. е. на уже отмечавшуюся тенденцию рассмотрения диалектики гражданского общества и государства, а также органической и неорганической природы в терминах диалектики необходимости и свободы: «Переход семьи и гражданского общества в политическое государство состоит, следовательно, в том, что дух этих сфер, который в себе есть дух государства, теперь и относится к себе как этот дух государства и становится действительным для себя как внутреннее содержание семьи и гражданского общества. Переход выводится, таким образом, не из особой сущности семьи и т. д. и не из особой сущности государства, а из всеобщего отношения необходимости и свободы. Это тот же самый переход, который Гегель проделывает в логике из сферы сущности в сферу понятия. Тот же переход проделывается и в натурфилософии — в качестве перехода из неорганической природы в живую природу. Всегда одни и те же категории доставляют душу то для одних, то для других сфер. Все дело сводится к тому, чтобы подыскать для отдельных конкретных определений соответствующие им абстрактные определения»[38]).

* * *

Растущий интерес Маркса к проблемам гражданского общества сделал необходимым изучение политической экономии. И последующие

в августе 1844 г. «Экономическо-философские рукописи» стали первой работой, в которой открыто прозвучали политико-экономические темы. Однако на первом этапе своего творчества Маркс подошел к этим проблемам прежде всего как философ. Это выразилось в том, что в период 40-х гг. анализ экономических отношений, — главным образом капитала и наемного труда, велся с точки зрения отчуждения, или, выражаясь в терминах Г. Риккерта, методом «отнесения к ценности». Как в рукописях, так и в эксцергггных работах того периода, рассматривая капитал, деньги, кредитные отношения с точки зрения отчуждения, Маркс сопоставлял их с моралью, человеческими ценностями. При этом феномен отчуждения был, на наш взгляд, той отрицательной ценностью, своего рода метафорой, с помощью которой Маркс описывал социальные отношения современного ему общества. Он осознавал отличие своего ценностно-ориентированного подхода от традиционно принятого в политической экономии. Так, изучая Прево, он отмечал, что в политической экономии «все больше абстрагируются от человека, все больше оставляют в стороне действительную жизнь, а изучается абстрактное движение, материальное, не-человеческое богатство»[39]). Интересно, что именно в отсутствии данного ценностного подхода Маркс усматривал недостаток предшествующей и современной ему политической экономии. Так, в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» читаем: «Политическая экономия замалчивает отчуждение в самом существе труда тем, что она не подвергает рассмотрению непосредственное отношение между рабочим (трудом) и производимым им продуктом»[40]).

Несмотря на то, что детальное обсуждение феномена отчуждения последовало в рукописи лишь вслед за вводными замечаниями, анализом прибыли на капитал и земельной ренты, в рукописи 1844 г. данному понятию отводилась основная, исходная роль во всех рассуждениях по поводу буржуазного производства. Выяснение сути данного понятия давало, по мнению Маркса, ключ к пониманию «основы и причины отделения труда от капитала и капитала от земли»[41]). По тогдашнему представлению Маркса, именно из пары «отчужденный труд — частная собственность» можно развить всю систему современных ему буржуазных отношений, причем на каждом этапе исследуемые отношения будут носить на себе следы исходных[42]). Сама природа частной собственности коренится в отчужденном труде.

Маркс декларировал, что отчуждение рассматривается им исключительно как экономический факт. Тем не менее, выделяя три основных вида отчуждения: отчуждение труда, продукта труда и родовой сущности человека, он привносил в их определение морально-эмоциональные характеристики. Так, отчуждение продукта труда влечет за собой бедность, рабство рабочего, его уродство, обесценивание, варварство, немощь, умственное опустошение, слабоумие. Отчуждение труда обусловливает отрицание рабочим самого себя, изнурение физических и духовных сил, самоистязание и т. д. И наконец, отчуждение родовой сущности человека означает, что труд служит только для поддержания жизненных потребностей, сохранения физического существования.

Дихотомия «отчуждение — частная собственность» в данной рукописи прокламировалась Марксом в качестве исходного отношения политической экономии, исходя из которого можно вывести не только всю систему ее отношений, но и указать на способы упразднения частной собственности. Однако впоследствии такого рода философский, или ценностный анализ, на котором настаивал Маркс в 40-е гг., уступил место сугубо экономическому исследованию, метод которого уже можно было бы, вслед за Риккертом, охарактеризовать как генерализирующий метод естественных наук. Это означало, что Маркс-экономист возобладал над Марксом-философом[43]), а в рамках экономической системы произошло снятие противоположности естественных и социальных наук по их методу. Преодоление определяющей роли концепции отчуждения в экономическом исследовании стало существенным моментом преодоления антропологизма в теории Маркса. Хотя утрата отчуждением характера критерия анализа буржуазных экономических отношений не означала отказа от гуманистических идеалов и социалистической устремленности взглядов Маркса, но преодоление определяющей роли концепции отчуждения в экономическом исследовании стало существенным моментом преодоления антропологизма в теории Маркса.

Если в рукописи 1844 г. в Марксовом понимании отчуждения превалирует его моральная коннотация, то уже рукопись 1857-1858 гг. проливает иной свет на данное понятие. В данном по существу первом наброске «Капитала» Маркс из всех развиваемых ранее значений отчуждения рассматривает прежде всего отчуждение рабочей силы, самого труда, условий труда, говоря при этом о закономерном появлении отчуждения в обществе. В рукописи 1857-1858 гг. отчуждение не рассматривается более как универсальная проблема исследования, как это выступало в «Экономиче- скО-философских рукописях 1844 года». Маркс вскрывает его экономическую сущность и, абстрагируясь от его морального аспекта, соотносит с вполне определенным разделом экономического учения — с процессом превращения денег в капитал и в связи с этим с продажей рабочим его способности к труду. В этом смысле отчуждение носит всеобщий характер. Антагонистический характер общества при этом предполагается, но данный антагонизм принимается как факт, как необходимая прогрессивная (хотя и промежуточная) стадия развития общества. Отсутствие отчуждения на ранних этапах развития общества свидетельствует, по замечанию Маркса, о неразвитости социально-экономических отношений. Социальная общность как исторический продукт на определенном этапе развития также предполагает отчуждение: «Отчужденость и самостоятельность, в которой эта связь еще существует по отношению к индивидам, доказывает лишь то, что люди еще находятся в процессе созидания условий своей социальной жизни... На более ранних ступенях развития отдельный индивид выступает более полным именно потому, что он еще не выработал всю полноту своих отношений и не противопоставил их себе в качестве независимых от него общественных сил и отношений»[44]). В буржуазном обществе отчуждение носит всеобщий характер. Деньги покупают труд, потому что индивид данный труд отчуждает. Всякое производство — опредмечивание индивидов. Маркс уже практически не затрагивает вопросов об отчуждении родовой сущности человека и других гуманистических и антропологических проблем современного социума. В большей степени отчуждение — абстрактное понятие, за которым стоит совокупность таких процессов, как продажа товара рабочей силы, разделение труда внутри фабрики, применение машинного производства. Смысл отчуждения проясняется Марксом словами: «Тем, что рабочий обменивает на капитал, является его труд... он отчуждает свой труд. То, что рабочий получает в качестве цены, есть стоимость этого отчужде - ния. Рабочий обменивает создающую стоимость деятельность на некоторую, заранее определенную, стоимость, независимо от результатов своей деятельности»[45]). В последовавшей после публикации работы «К критике политической экономии» экономической рукописи 1861-1663 гг. отчуждение трактуется как одно из условий капиталистического процесса производства: «Труд может быть наемным, только если он отчужден»[46]), что является определенной исторической формой труда.

Отчуждению подвергаются и другие составляющие капиталистического производства, в частности наука. К ней применимы те же характеристики, что и к другим отношениям капиталистического производства — деньгам, капиталу, — в частности, способность к накоплению: «Накопление знаний и навыков, накопление всеобщих производительных сил общественного мозга поглощается капиталом в противовес труду и поэтому выступает как свойство капитала»[47]). Науку, включенную в систему производства, постигает та же участь, что и остальные производительные силы[48]). Она отчуждена от рабочего[49]). Однако было бы заблуждением трактовать отчуждение науки исключительно как негативный момент, сопровождающий ее развитие и практическое применение при капитализме. Взаимодействие науки и капитала носит двусторонний характер. С одной стороны, научные достижения служат развитию капиталистического производства, а с другой стороны, потребности капитала являются условием развития науки[50]).

Подводя итог этим рассуждениям, следует сказать, что место понятия отчуждения в теории Маркса было различным на разных стадиях разработки экономической теории. На первом этапе оно лежало в основе всех рассуждений о капитале, частной собственности и наемном труде. Ему и частной собственности отводилась роль исходного отношения всей системы экономических категорий буржуазного общества, а анализу гегелевской «Феноменологии духа», где также трактуется это понятие, планировалось посвятить целый раздел экономического труда. Впоследствии роль этого понятия в теории Маркса была существенно изменена. Маркс не отказался от него, но избрал другие пути обоснования экономической теории. От философско-гуманистических предпосылок он перешел к таким, которые роднили его подход с конкретно-научным исследованием.

* [51] *

Рамки данного исследования не позволяют более подробно описать становление философской концепции Маркса и то принципиальное значение, которое имели социальные и политические проблемы для выработки целостного взгляда на общественное развитие. Тем не менее и связь с науками о природе играна в этом процессе отнюдь не второстепенную роль. В работе над «Экономическо-философскими рукописями» он еще раз затронул вопрос о соотношении природного и исторического. Теперь он подчеркнул значение эмпирического знания, знания конкретно-научного в отличие от своей позиции, высказанной в марте 1843 г.: «Чувственность (см. Фейербаха) должна быть основой всей науки. Наука является действительной наукой лишь в том случае, если она исходит из чувственности... следовательно, лишь в том случае, если наука исходит из природы... Сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком. Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука»[52]). Однако данный вывод был лишь отчасти обусловлен влиянием Фейербаха.

Тут прослеживалось к тому же влияние иного рода, а именно, речь шла о понимании науки о человеке в качестве точной науки, т. е. о таком понимании, которое развивалось, в частности, в английской философии. Так, например, Юм поднимал вопрос о том, «не может ли наука о человеке достичь той же точности, которая, как обнаруживается, возможна в некоторых частях естественной философии. Имеются как будто все основания полагать, — продолжал шотландский философ, — что эта наука может быть доведена до величайшей степени точности» 43). И далее: «Почти все науки охватываются наукой о человеческой природе и зависят от нее»44).

Таким образом, хотя генетическая связь немецкой классической философии и воззрений Маркса несомненна, однако также несомненно и то, что на генезис философской концепции Маркса повлияла английская философия с ее сильными традициями в области эмпиризма, в частности Локк и Юм. Однако это произошло не непосредственно, а скорее через опосредствующее влияние исследований в области политической экономии.

Занятия политической экономией, ее классическим направлением привели Маркса к изучению Локка45), Юма, Гоббса, а также Рикардо и Смита, ученых-экономистов, стоявших на позициях локковского сенсуализма. На методологии Маркса не могло не сказаться усвоение эмпирического материала политической экономии и соответствующего метода изложения, попавших на благодатную почву концепции Маркса, обусловленной в том числе и влиянием Фейербаха. Впоследствии Маркс замечал: «Первоначально политической экономией занимались философы, как Гоббс, Локк, Юм, коммерческие и государственные люди, как Томас Мор, Темпл, Сюлли, де Витт, Норс, Ло, Вандерлинт, Кантильон, Франклин, теоретической стороной ее особенно занимались, и притом с величайшим успехом, медики, как Петти, Барбон, Мандевиль, Кенэ. Еще в середине XVIII столетия его преподобие г-н Таккер, видный для своего времени экономист, извиняется в том, что он занимается маммоной»46).

Маркс хорошо усвоил наследие философов-эмпириков, был солидарен с ними по многим вопросам как в начале теоретической деятельности, так и впоследствии. Это стало основой для вывода об эмпирическом базисе историко-материалистического воззрения на общество и о единстве естество- и обществознания47). Подчеркнем следующее во избежание

возможных упреков в сведении результатов исследований Маркса к простой сумме заимствований опыта предшествующих веков развития науки (или, несколько утрируя концепцию М. Бютора, в «цитатном мышлении»). Во-первых, за всеми различиями в трактовках методов познания упомянутых авторов нельзя не увидеть преемственности. А во-вторых, попав в смысловое поле Маркса, научные выводы и философские обобщения его предшественников начинали работать на ту когнитивную задачу, которую ставил перед собой Маркс, иначе говоря, функционировать по внутренним законам его системы.

Покажем в качестве примера, как формировались выводы Маркса о необходимости изучать предмет в «чистом» виде, т. е. номологиче- ски, генерализирующим методом естественных наук. Для этого снова обратимся к такому важному источнику, каким являются эксцерптные тетради. Здесь обнаруживаются истоки взглядов Маркса о необходимости привлекать к изучению экономики выводы естественных наук.

Летом 1845 г. (12 июля - 21 августа) Маркс и Энгельс предприняли совместную поездку в Манчестер, результатом которой явились обширные конспекты работ экономистов-классиков. Значительное место в них занимало освещение проблем метода политической экономии[53]). Так, изучая работы английского экономиста-классика У. Петти (1623-1687), Маркс выписывал его рассуждения о методе, суть которого заключалась в попытке применить точный анализ к сущностным процессам в экономике, выразить их в «терминах числа, веса или меры... рассматривать только такие причины, которые являются видимыми основаниями природы», отвлекаясь от аргументов, «идущих от чувств, мнений...»[54]), иными словами, абстрагируясь от психологической, идеологической и моральной обусловленности политической экономии. Не исключено, что аналогичный подход определил постепенное элиминирование из теории Маркса философского понятия отчуждения в качестве определяющего элемента ее структуры. Однако данный путь был всего лишь одним из возможных вариантов эволюции концепции Маркса[55]).

Такое же строгое разграничение политической экономии и морали Маркс отмечал у английского экономиста Н. У. Сениора (1790-1864)[56]). А конспектируя Аткинсона, Маркс признавал, что тот «очень хорошо разоблачает теологические, апологетические способы аргументации экономистов»[57]). Стремление отгородить политическую экономию от воздействия идеологии, морали и теологии Маркс поддерживал и в позиции Уэйда (1788-1875), выписывая его высказывания о том, что «политическая экономия охватывает не моральные, а физические результаты»[58]).

Выписки Маркса отвечали уровню развития его собственных взглядов, о которых можно судить не только по их изложению в трудах и рукописях, но и по той избирательности, с которой Маркс находил в работах предшественников рассуждения, отвечавшие его собственным размышлениям[59]). Кроме книг по политической экономии Маркс продолжал изучать и философскую литературу, по-прежнему отдавая предпочтение Гегелю. Система Гегеля интересовала Маркса не только сама по себе. Она была для него идеалом построения теории и давала своего рода эвристический принцип познания. Так, в Парижских эксцерптных тетрадях 1843-1845 гг. Маркс выписал рассуждение Гегеля из «Феноменологии духа» об абсолютном знании и этапах его достижения: бытие — сущность — понятие — всеобщность — особенность — единичность — утверждение — отрицание — отрицание отрицания...[60]). Основные моменты данной схемы, усвоенной Марксом в начале 40-х гг.[61]), сослужат ему службу в дальнейшем, став основой для поиска принципов изложения как в первом черновом наброске «Капитала» (1857 г.), так и в дальнейшем.

Между тем диалектический метод Гегеля был лишь предельным обобщением логики познания своего времени. Несомненно обладая эвристическим значением, диалектика тем не менее не могла быть заменителем более конкретных методов познания. Добавим, что в процессе создания

теории тщетно пытаться строить ее по заранее данной диалектической схеме, игнорируя при этом конкретные методы исследования. Недаром Маркс писал в рукописи 1857-1858 гг.: «Диалектическая форма изложения верна только в том случае, если она знает свои границы»[62]).

Выяснение статуса диалектического метода последовало в работе «Святое семейство». В этой связи особого внимания заслуживает рассуждение Маркса о природе всеобщих понятий, которые трактовались здесь и впоследствии в номиналистической традиции. Номинализм Маркса был второй, наряду с эмпиризмом, характеристикой его материалистического подхода[63]). В этой работе Маркс высказал свое отношение к философии Гегеля, сформулировав позицию, от которой он не отказался и в будущем. Она заключалась в различении эвристического значения принципов диалектики, которых Маркс придерживался, и имматериалистической сущности системы Гегеля, которую Маркс отрицал. Так, в разделе «Тайна спекулятивной конструкции» Маркс следующим образом оценивал реалистическую точку зрения Гегеля на природу абстракций: «Во-первых, Гегель путем искусной софистики умеет изобразить тот процесс, при помощи которого философ, пользуясь чувственным созерцанием и представлением, переходит от одного предмета к другому, как процесс, совершаемый самой воображаемой рассудочной сущностью, самим абсолютным субъектом. А во-вторых, Гегель очень часто внутри спекулятивного изложения дает действительное изложение, захватывающее самый предмет. Это действительное развитие внутри спекулятивного развития понятий побуждает читателя принимать спекулятивное развитие за действительное, а действительное развитие за спекулятивное»[64]).

Убеждение, что именно «чувственное созерцание и представления» должны быть в центре внимания философа звучало и в «Немецкой идеологии» (1845-1846). «Эмпирическое наблюдение должно в каждом отдельном случае, — утверждал здесь Маркс, — на опыте из без всякой мистификации и спекуляции — вскрыть связь общественной и политической структуры с производством»[65]). Настаивая на монистическо-мате-

риалистической трактовке всех социальных отношений, Маркс прокламировал жесткую связь между высшими типами данных отношений и их экономическими основаниями: «Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками»[66]).

Предпосылки исследования Маркс предлагал искать в «действительном, наблюдаемом эмпирически, процессе развития, протекающем в определенных условиях»[67]). В то же время он не был согласен и с чистыми эмпириками, полагая, что изложение одних лишь фактов является абстрактным, «мертвым» изображением, которого можно избежать, изображая исторически жизненный процесс[68]). Абстракциям при этом отводилась роль инструмента, упорядочивающего изучаемый материал[69]). И тут нельзя не вспомнить о схемах философской системы Гегеля, к которым Маркс возвращался каждый раз, когда речь заходила об изложении собственных теоретических взглядов.

Номиналистический подход Маркса к трактовке абстракций проявился и в рукописи «Немецкой идеологии»[70]), а затем в рукописях к «Капиталу», где Маркс развил данный взгляд в ходе анализа понятия «капитал вообще»[71]). В ходе осмысления мировоззренческих вопросов математики данный подход сказался на его трактовке символических дифференциальных выражений в качестве оперативных символов, иными словами, таких символов, которые указывают на дифференциальные операции, которые, в свою очередь, должны быть выполнены над реальной функцией ж[72]).

Другим методологическим вопросом, который занимал в то время Маркса, был вопрос об искажающем воздействии идеологии на конкретно-научное исследование. Выводы политический экономии о недопустимости такого влияния были экстраполированы на философское осмысление общественного развития, что сказалось на требовании исключить из рассмотрения экономического базиса общества те идеи, которые связаны с классовым интересом, иными словами, все ту же идеологию, указав на ее подчиненное, зависимое от экономических отношений положение. Это была концепция естественно-исторических законов общественного развития в рамках материалистического понимания исторического процесса.

Маркс понимал, что идеология, а также иные, например, религиозные воззрения, воздействуют не только на общественные науки, но и на естествознание. Так, отмечая заслуги Ф. Бэкона в развитии физики, он писал: «Бэкон... освободил физику от теологии — и она стала плодотворной»[73]). В этом отношении он призывал избавиться от влияния идеологических установок и обратиться к земным истокам науки, философии, чем является человеческая практика. Данной проблеме были посвящены «Тезисы о Фейербахе», в которых Маркс выступил против умозрительного, созерцательного характера философии, выдвинув на первый план понятие деятельности и практики[74]). Согласно концепции Маркса, именно деятельность человека, общественная практика, производство являются важнейшими связующими моментами и в понимании единства общественных и естественных наук.

Еще в «Святом семействе» Маркс проследил взаимоотношение естество- и обществознания. В отличие от младогегельянцев, противопоставлявших их, Маркс был убежден в их единстве[75]). Познакомившись к тому времени с основами политической экономии, Маркс подчеркивал то значение, которое имеют для современного развития земледелия достижения химии. «Современное применение химии беспрестанно меняет природу почвы, а геологические знания начинают именно в настоящее время опрокидывать все старые оценки сравнительного плодородия. Лишь около двадцати лет тому назад началась разработка обширных земель в восточных графствах Англии, остававшихся до тех пор необработанными вследствие недостаточного знания взаимоотношения между гумусом и составом подпочвы»[76]). Кроме того, одним из ярких исторических примеров параллельного развития, или точнее, связи естество- и обществознания было воздействие открытия Коперника в области астрономии на философию, историю и право[77]).

Однако, по мнению Маркса, плодотворное взаимообогащение политической экономии, философии и естествознания отнюдь не было постоянным и в XVIII в. заменилось противостоянием[78]). Но, несмотря на внешнее отторжение естествознания и общественных наук, связь между ними не прерывалась. Примером тому было стремление объяснить социальные явления естественными причинами.

Маркс постоянно подчеркивал, что единство естество- и общество- знания осуществляется в историческом процессе, в ходе практической, познавательной деятельности человека. Как естествознание, так и история не существуют самостоятельно, а лишь посредством отношения познающего субъекта к природе и обществу, отношения, совершающегося в ходе исторического развития. В этом смысле отношение человека к природе зависит от его социальных отношений, т. е. помещается в социальный контекст. Маркс был убежден, что предшествующей человеку природы сейчас просто не существует[79]). Более того, законы развития человечества как биологического вида подчиняются социальным законам исторического развития[80]).

Как программное заявление звучат слова Маркса в «Немецкой идеологии»: «Мы знаем только одну единственную науку, науку истории. Историю можно рассматривать с двух сторон, ее можно разделить на историю природы и историю людей. Однако обе эти стороны неразрывно связаны; до тех пор, пока существуют люди, история природы и история людей взаимно обусловливают друг друга»[81]). Здесь нашла отражение свойственная именно XIX в. тенденция трактовать все явления исторически. «Девятнадцатый век был веком истории, —¦ справедливо замечает по этому поводу П. Гайденко, — истории всеобщей (гражданской), истории литературы и искусства, истории языка и мифологии, истории науки, философии и религии, истории хозяйства, государства и правовых учений»[82]).

Исходя из этой концепции Маркса, можно понять и объяснить его интерес к истории естествознания и техники, который сопровождал его научные занятия в течение всей жизни. Более того. Понимание единства взаимосвязанного развития естество- и обществознания было той предпосылкой, которая обусловила интерес Маркса к химии и геологии, к физике и биологии. Тщетно искать исключительно утилитарное значение многочисленных эксцерптов Маркса, сделанных на основе естественно-научных источников. Без знания общекультурного, общенаучного контекста немыслимо было плодотворное развитие любой теоретической дисциплины, ибо, перефразируя самого Маркса, только в условиях совокупного развития науки отдельная дисциплина может быть дифференцирована из него.

Выступая одновременно как против противопоставления общественных и естественных наук, так и за универсализацию принципа историзма, Маркс подчеркивал, что историю нельзя отрывать от естествознания и промышленности. Впрочем, воздействие естествознания на общественную жизнь Маркс соотносил с обратным процессом, с влиянием экономики на развитие науки: «Чем было бы естествознание без промышленности и торговли?»[83]). В «Немецкой идеологии», отрицая созерцательный характер химии, Маркс и Энгельс подчеркивали воздействие потребностей промышленности на развитие естествознания. Развивая эту мысль в «Манифесте Коммунистической партии», они отмечали, что XIX в. обнаружил такое развитие естествознания и столь широкое применение его результатов в промышленности и в сельском хозяйстве, о которых сложно было подозревать раньше.

Экономическая концепция производительности труда еще только зарождалась, но уже на этом этапе Маркс подчеркивал прогрессирующее совершенствование «общественных сил труда, которое обусловливается производством в крупном масштабе, концентрацией капитала... использованием химических и других естественных факторов»[84]). Все это не могло не отражаться на соотношении двух сфер познания окружающего мира — естественно-научной и социальной.

Первым выводом, который был сделан Марксом из понимания органической связи естественно-научного и социального познания, была идея о необходимом характере проявления социальных законов, таком, которое роднит их с естественно-научными законами. Эта идея получила воплощение в материалистическом понимании исторического процесса. Именно в рамках материалистического понимания истории утверждался приоритет номологического метода исследования социальных и естественных наук.

Однако на данном этапе развития теории, когда речь шла о формулировке концепции в общем и целом, о противопоставлении новой философской теории общественного развития предшествующим, Маркс еще не ставил вопроса о проявлении социального закона как тенденции, о чем стал говорить лишь позже, в своих экономических работах (хотя речь шла прежде всего об экономическом законе-тенденции нормы прибыли к понижению). Еще не шла речь и об обратном воздействии политики на экономику. Энгельс в своей переписке 90-х гг. уточнил позицию марксизма по этой проблеме. Кроме того, еще впереди было четкое осознание того, что условием проявления необходимого характера социальных законов является зрелость социальных отношений.

* * *

Подводя предварительный итог анализу данного этапа развития теории Маркса, отметим, что интерес Маркса к естественно-научной проблематике проявился одновременно с изучением философии и был обусловлен данным изучением. В духе философской традиции своего времени Маркс трактовал природу и общество в историческом ключе.

Начав свои рассуждения о путях познания природы и истории с позиций методологического редукционизма, Маркс затем все более подчеркивал необходимость рассмотрения природы и общества системно, в качестве органического целого, а эту целостность — как итог развития исходного атомарного отношения. На ранних этапах исследования современного ему общества Маркс рассматривал его исходные категории с точки зрения отчуждения, т. е. ориентируясь на ценностный анализ. Затем, в ходе изучения классической политической экономии, он соли даризировался с ее требованием исключить аргументы идеологического, морального толка, одним из которых несомненно было отчуждение. На смену ему пришли методы, адекватные конкретно-научному исследованию. Понятие отчуждения, хотя и не исчезло бесследно из теории, но перестало играть в ней системообразующую роль.

И наконец, если обратиться к логико-методологическим принципам, которых придерживался Маркс, то можно увидеть, что принципиальную роль в их совокупности играл номинализм, со всеми вытекающими последствиями, а Гегелевский схематизм служил для Маркса эвристическим принципом познания. Кроме того, на данном этапе Маркс провозглашал первостепенное значение номологических методов исследования как в естествознании, так и в социологии.