Теория предельной полезности

Очерк III посвящен генезису теории предельной полезности, изучающей кривую потребительского спроса. До сих пор в очерках I и II форма «кривой спроса» принималась В.К.Дмитриевым за эмпирически данную.

Интересно также его утверждение о том, что «в работах австрийской школы мы находим очень мало нового (если не считать большей выра- ботанности терминологии и проистекающей отсюда большей внешней стройности учения) по сравнению с теорией Галиани. Даже в учении о «производительных благах» (Produktivgiiter), занимающем столько места в работах этой школы, мы находим те же взгляды, которые высказывались и Галиани (по поводу ценности труда), принимавшим, что производительные блага заимствуют свою ценность от благ первого порядка, для производства которых они служат» (с. 256). Однако история того пути, который прошла экономическая наука в XX в., видимо, дает современным исследователям австрийской школы повод не согласиться с такой оценкой. «Долгое время австрийская школа рассматривалась в западной экономической литературе лишь как одна из движущих сил маржиналистской революции, которая достигла меньших успехов, чем остальные, поскольку не владела математическим аппаратом... Но в начале 70-х годов [XX в.] в ходе ослабления кейнсианства и возрождения острого интереса к микроэкономическому анализу выяснилось, что могикане австрийской школы Л. Мизес и Ф. Хайек... пронесли через все эти годы некоторые важнейшие особенности австрийской школы, не давшие ей слиться полностью с неоклассической парадигмой. Таким образом, по сравнению с лозаннской и кембриджской (англо-американской) школами маржинализма, австрийская школа оказалась наиболее очерченной и долговечной» (Автономов B.C. Австрийская школа и ее представители //Австрийская школа в политической экономии. М., 1992. С. 9). Мнение Дмитриева об «австрийцах», без сомнения, сложилось с учетом той особенности австрийской школы, что ее главные представители (К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер) в своих трудах не использовали не только математических, но даже и графических методов исследования.

Далее Дмитриев пишет, что пресловутое «противоречие» между меновой и потребительной ценностью (стоимостью), устраненное Ф. Галиани, было вновь воспроизведено в трудах А. Смита, Д. Рикардо и других классиков политической экономии. Здесь наблюдается интересная параллель с методологическими взглядами Дмитриева, которые он развивал в I очерке, посвященном генезису теории издержек производства и освобождению ее от мнимой внутренней противоречивости («тавтологии цен»). Вспомним, что в конце I очерка классикам «досталось» за применение того несовершенного «диалектического метода», который, по мнению Дмитриева, привел к противоречию «двух принципов, полагаемых в основу всех выводов классической школы: принципа стремления каждого к наибольшей выгоде и положения, что конкуренция стремится свести цены к возможному минимуму...» (с. 125). Оба эти «противоречия», выявленные ученым, находятся друг с другом в тесной взаимосвязи: «классическое» положение о том, что «конкуренция понижает цены», будучи не чем иным, как простым постулированием обратной зависимости между объемом производства (= сбыта) и ценой некоторого товара — своеобразной попыткой сформулировать «закон спроса» на содержательном языке, в соответствии со взглядами Дмитриева, само является уже продуктом эмпирического опыта, его обобщением и фактическим оправданием, но отнюдь не закономерным результатом сознательного действия экономических субъектов, их целесообразной и свободной деятельности. Фиксируя любого человека в экономике не в качестве субъекта экономической действительности, а лишь в качестве марионетки, объекта, пассивно вбирающего в себя все содержание повседневного эмпирического опыта, оно никак не может претендовать на статус точного теоретического знания, возникшего в рамках дедуктивной экономической науки, а всегда будет оставаться только мнением, простой абстракцией наличного содержания. Поэтому «закон спроса» в том виде, как он сформулирован у А. Смита и Д. Рикардо, не может иметь всеобщего и необходимого характера, не может носить даже имя экономического закона, являясь своеобразным contradictio in adjecto. Такое положение дел, естественно, не может удовлетворить Дмитриева ни в первом, ни в третьем очерке, несмотря на его глубокое уважение к классикам.

«Дальнейшее развитие учение о функциональной зависимости потребительной ценности блага от количества его, находящегося в распоряжении потребителя (в чем и заключается сущность теории предельной полезности) получает в 30-х годах XIX столетия в трудах Сениора и Росси» (с. 256— 257). В учении Росси полезность является основанием меновой (рыночной) ценности и функцией количества продукта. Изложив учение Росси, Дмитриев делает вывод о том, что «как Росси, так и Сениор не признают возможности непосредственного влияния издержек производства на установление рыночных цен: согласование рыночных цен с издержками производства может совершаться, по их мнению, исключительно при посредстве изменения предложения продукта на рынке» (с. 259). И далее: «уменьшение издержек производства само по себе еще не может обусловить падение рыночной цены продукта: до тех пор, пока производство продукта не увеличится, единственным результатом уменьшения издержек производства будут чрезмерные барыши предпринимателей, занятых в данной отрасли. Но даже и при увеличении производства, как мы видели, может иногда вовсе не последовать увеличения сбыта, а следовательно, и уменьшения рыночной цены. Рыночная цена упадет тогда и только тогда, когда увеличится предложение продукта, так как только увеличение сбыта (вызывающее более полное, чем раньше, насыщение потребности в данном продукте) может изменить оценку продукта покупателями (от которой единственно зависит рыночная цена продукта). Если бы продавцы вздумали, не увеличивая предложения, опустить цену ниже той, какую готовы давать покупатели при данном размере сбыта, то единственным результатом этого было бы возникновение между ними и потребителями класса перекупщиков, в руки которых и попала бы вся «разница» (с. 259—260).

Вот он, столь желанный момент «органического синтеза». Он становится возможным и осуществляется в плоскости рыночной цены, которая не может быть изменена усилиями одних лишь производителей, а всегда требует знания формы кривой потребительского спроса. Но верно и обратное: субъективная оценка продукта потребителями не может настолько же изменить цену этого продукта, чтобы вовсе не считаться с условиями его производства, с формой кривой его «общих издержек». Получается компромисс, который, однако, вновь затемняет ставший было в I и II очерках ясным, как день, вопрос о том, какая же все-таки цена установится на рынке? Цена производителя или цена потребителя? Или же рыночная цена есть результат некого сочетания условий со стороны производства и потребления? Надо сказать, что в ответе на этот «простой» вопрос многие экономические школы разошлись между собой. П. Сраффа и неорикардианцы предпочли не прибегать к помощи потребительского спроса, особенно после разработки теории издержек производства посредством метода редукции труда, утверждая, что в системе, находящейся в состоянии «долгосрочного равновесия», рыночные цены (меновые стоимости) товаров равны ценам производства, определенным только производственной технологией, существующей в экономике. Л. Вальрас и сторонники теории общего равновесия со своей стороны полагают, что именно их теория и подход дают ответ на любой вопрос в области определения цен, и здесь не требуется помощь теории издержек производства. В.К. Дмитриев в этой связи является как бы средним звеном между этими крайними позициями, найдя компромиссную область между теорией издержек производства и теорией предельной полезности.

Остается вопрос: но, в конце концов, от чего ушли, к тому и пришли — что же, рыночная цена определяется пересечением кривых спроса и предложения? Отнюдь нет. Для В.К. Дмитриева, как, впрочем, и для П. Сраффы, был неприемлем такой подход к ценообразованию, когда рыночная цена всецело определяется соотношением абстрактных «количеств», не наполненных действительным экономическим содержанием величин спроса и предложения, и когда подход сам по себе сводится к использованию аналитического и графического аппарата под названием «креста Маршалла» для анализа частичного равновесия (partial equilibrium). И уж тем более они не считали, что пересечение этих пресловутых кривых спроса и предложения обязательно должно приводить экономическую систему в целом к автоматически устанавливаемому равновесию. За этим разногласием с положениями современной микроэкономической теории стоят, видимо, просто разные теоретические позиции — В.К. Дмитриева и затем П. Сраффы, с одной стороны, и маршаллианской традиции — с другой.

Возвратимся к III очерку. Следующий шаг в развитии теории предельной полезности делает Ж. Дюпюи. «У Дюпюи мы находим уже вполне выраженное противоположение между обгцей полезностью, то есть суммой полезности, заключенной в известном количестве продукта, и предельной полезностью, то есть полезностью последнепроизведенной единицы, которая и определяет цену, какую согласится потребитель дать за все количество, хотя Дюпюи и не дает еще для обозначения полезности последне- прибавленной единицы какого-нибудь особого термина...» (с. 261). В 1854 г. появляется работа Г. Госсена. Дмитриев пишет, что «по сравнению с этой работой рассуждения позднейших представителей школы предельной полезности (исключая, впрочем, математиков) являются бледным изложением, грешащим по сравнению с подлинником многословием и запутанностью» (с. 264). Но наиболее развитый вид теория предельной полезности, по мнению Дмитриева, получила в трудах представителей математической школы в экономической науке — Л. Вальраса, В. Лаунгардта, У. Джевонса, Р. Ауспица и Р. Либена, и вторую главу он целиком посвящает критическому рассмотрению их взглядов.

Во второй главе проблема ставится следующим образом: отчего зависит изменение рыночной цены при изменении «действительного предложения», равного спросу? Почему зависимость между ценой и предложением, равным спросу, обратная, и входит ли она в компетенцию экономической науки или подлежит отнесению ее к фактам экономической и хозяйственной практики? Мы помним, что Дмитриев много занимался «предложением» во II очерке, исследовал его, до этого создав прочный теоретический фундамент такого исследования в виде непротиворечивой теории издержек производства, которая дает ответ на вопрос о том, какой должна быть цена с точки зрения производителя. Как же обстоит дело со стороны спроса, который есть в то же самое время «действительное предложение»?

Замечательно здесь то, что В.К. Дмитриев в факте равенства спроса и предложения (как экономических понятий, а не в виде пересечения соответствующих кривых), определяющих величину рыночной цены, увидел и момент их необходимого тождества. Для любого конкретного значения цены р выполняется равенство потребительского спроса и «действительного предложения», или другими словами, все, что предложено, то уже куплено a priori; все, что сбыто, то уже куплено и потреблено с необходимостью. Сбыт есть «действительное предложение» товара и есть в то же время спрос на него, иначе о существовании рыночной цены как об экономическом явлении вообще говорить не приходится. Какова зависимость не спроса от цены, а «действительного предложения», или сбыта, от цены, — вот о чем спрашивает Дмитриев. Его интересует не кривая спроса как таковая, а зависимость сбыта, действительного предложения от цены при условии существования рынка, а именно когда сбыт равен спросу. Какова зависимость действительного предложения или сбыта, в каждой мыслимой точке равного спросу в силу существования рынка как системы обмена и осуществления желаний экономических субъектов, от цены?

Так поставленная проблема максимально сближает теорию предельной полезности с Дмитриевской теорией издержек производства. По сути, речь идет об одном и том же — о рыночной цене, только с разных экономических сторон. Теория издержек производства дает цену производителя, теория предельной полезности, как она выражена у Ф. Галиани, — цену потребителя. Какая же цена в действительности установится на рынке, который есть воплощение условия обмена между производителем и потребителем? Как возможен обмен, если эти две разные независимые друг от друга цены не сойдутся, примут разные значения? Для В.К. Дмитриева, как и для всех представителей классической школы, в акте обмена заключен момент равенства стоимостей, выраженных соответственно ценами производителя и потребителя. Но где гарантия того, что производитель продаст, а потребитель купит товар? Гарантирующая величина на рынке в данном случае — рыночная цена, фактическая цена рыночной сделки, а не просто меновая ценность товаров, поскольку участники обмена — не пассивные объекты, нашедшие друг друга на рынке случайно, а живые сознательные субъекты, ищущие предметы для удовлетворения своих потребностей и потому находящие друг друга с необходимостью. Этим представлением преодолевается независимость спроса и предложения как экономических категорий, их отчужденность друг от друга. В.К. Дмитриев поистине находит удивительную по своей простоте формулу перехода от производственной стороны дела к потребительной: “сбыт или «действительное предложение» (это теория издержек производства, дающая цену производства) о рыночная цена о «действительный спрос» (это теория предельной полезности, обеспечивающей цену потребления)”.

Современная микроэкономическая теория тоже сходится на мнении, что рыночная цена — по сути единственная из экономических категорий, которая доставляет рыночным агентам максимум информации, аккумулирует в себе все, что делалось этими агентами «за кулисами», вне рынка; она отражает все перипетии производства и потребления, является результатом их непростого взаимодействия. Но что нужно сделать, чтобы цена производителя стала рыночной ценой? Простой суммы издержек производства, пусть и непротиворечивой, оказывается еще недостаточно. С другой стороны, одного желания и возможности купить товар тоже мало. Объективные условия производства товаров чужды приобретающему эти товары субъекту, равно как категория полезности, на которую единственно может опереться потребитель в своем выборе, — субъекту производственного процесса, производителю. Поэтому мало просто сказать, что момент «органического синтеза» осуществляется на рынке, но требуется еще и показать, как именно этот «синтез» происходит, иными словами, показать его как закономерный и необходимый процесс, имеющий место в экономической действительности, а для этого важно знать всех его субъектов: и производителя, и потребителя, и то пространство, в котором они существуют и взаимодействуют. Такое понимание «органического синтеза» заставляет постоянно формулировать эту главную проблему Дмитриевских «Очерков» заново каждый раз, как только мы хотим найти на какой-то определенной странице то «место», где реализуется момент «синтеза». Так было и во II очерке, когда Дмитриев показал, что цена самой распространенной «третьей» (а значит, любой!) категории товаров зависит от формы кривой потребительского спроса (с. 194), то же повторяется и здесь, в III очерке. Это дает основания предположить, что в понимании Дмитриева «органический синтез» сам по себе является постоянной исследовательской проблемой.

Так или иначе, но, достигнув «органического синтеза» чисто содержательным путем, В.К. Дмитриев далее пытается найти строго формальный путь к решению волнующей его проблемы. Он состоит в том, чтобы построить кривую спроса, которая бы дала ответ на вопрос о зависимости сбыта, или «действительного предложения», равного спросу, от цены. При этом в с.вом анализе теории Л. Вальраса В.К. Дмитриев, на наш взгляд, напрасно без подробных объяснений говорит о том, что «зависимость между предельной полезностью и количеством благ является результатом психологических моментов...» (с. 269). Сегодня это утверждение известно как закон убывающей предельной полезности, составивший, по мнению многих теоретиков, основную заслугу маржи- налистов перед экономической теорией, причем сформулирован он был еще Г. Госсеном, которого В.К. Дмитриев изучал. Логичным оправданием Дмитриеву может служить факт специфического понимания им так называемых «кривых полезности» и их графического представления, поэтому он не счел необходимым этот момент прокомментировать (см. об этом ниже). Но данное положение лишний раз подчеркивает факт достаточно сильного тяготения Дмитриева к психологическим основаниям ценности (подобные пассажи он позволял себе и в I, и во II очерке). Поэтому отличие теорий ценности (стоимости) В.К. Дмитриева и П. Сраффы имеет еще и свою методологическую сторону: принцип экономического анализа у Сраффы — только в объективности, ему чужды психологические, субъективные основания ценности.

Этому факту, впрочем, есть справедливое объяснение: ведь Дмитриев в III очерке так или иначе поставил перед собой проблему обоснования отрицательного наклона функции спроса, исходя только из экономических соображений, что требует изобретения определенного механизма выведения функции спроса общего вида из кривой полезности. «На основе случайных наблюдений мы с уверенностью заключаем, что большинство кривых спроса имеют отрицательный наклон. Но это вряд ли может составить удовлетворительный базис для столь важной концепции. В отсутствии разработанной техники, которая появилась лишь недавно, у нас не было иного выхода, как выводить отрицательный наклон кривой спроса из фундаментальных психологических постулатов» (Бла- уг М. Экономическая мысль в ретроспективе. С. 326; о проблеме получения кривой спроса (из функции полезности) и о вариантах ее решения в работах Л. Вальраса и А. Маршалла см. с. 306—331). В свете данной проблемы, с которой столкнулся ученый в III очерке, несправедливо утверждать поэтому, что «преувеличенная оценка чисто психологических предпосылок экономической теории значительно снижает научную ценность анализа В.К. Дмитриева» (Шухов Н.С. Ценность и стоимость. (Опыт системного анализа). С. 163). Глубокий поиск Дмитриевым психологических оснований теории ценности, в частности, обращение к закону Вебера — Фехнера, — это не признак субъективизма и не очередное модное «увлечение» (Там же. С. 160) под натиском стремительно набирающего обороты маржинализма, а смелая и последовательная попытка всецело научного решения проблемы построения кривой спроса, попытка, граничащая с теоретической необходимостью.

В этой связи при изучении III очерка в целом необходимо учитывать одно обстоятельство, проясняющее действительное положение дел. В.К.Дмитриев был против чисто субъективной трактовки понятий полезности и предельной полезности, хотя и являлся в какой-то степени, как можно видеть, теоретиком (в Дмитриевском понимании этого слова) последней. В целом он признавал как «закон падающей полезности», который, как он считал, относится к «чувству удовольствия», так и «второй» закон Г. Госсена, согласно которому максимум удовлетворения достигается при таком объеме потребления, когда последние доли потребностей во всех благах, удовлетворяемых при помощи одинаковых затрат, будут равной интенсивности.

Дмитриев формулирует проблему так: «задача, поставленная себе и разрешенная школой предельной полезности, заключалась в следующем: отчего зависят изменения цены продуктов при расширении и сужении «действительного» предложения (т.е. предложения, равного спросу)? Отчего при увеличении предложения (курсив мой. — П.К.) цена падает, а при уменьшении возрастает?» (с. 267). Проследим еще раз логику ее решения в «Очерках» в целом. Теория издержек производства дает ответ о формировании цены только в результате и со стороны производства. Но с помощью такой методологии не объяснить процесс ценообразования на товары «третьей» категории, которые неограниченно воспроизводятся путем приложения труда и капитала в условиях, исключающих возникновение ренты. Это привело Дмитриева к теории конкуренции, и в результате ее критики он в рамках производственного процесса делает важнейшее различение понятий «производства» и «предложения» (или потенциального и действительного предложения), которое помогает ему добиться нахождения механизма ценообразования этой самой обширной категории товаров.

При этом «непротиворечивая» теория издержек производства дала ответ на вопрос о зависимости цены только от условий производства. Но зависимость цены от действительного предложения, от сбыта, в каждой точке равного спросу, в силу самого определения рынка как системы обмена, пока еще неясна. Этим и занят Дмитриев на страницах III очерка. Но поскольку его в данном очерке не интересует вопрос о том, как система приходит к равновесию, поскольку он анализирует само по себе уже сложившееся равновесие и, соответственно, систему в этом равновесном состоянии, то вследствие этой «равновесной» методологии исследования должно быть установлено даже не равенство сбыта, «действительного предложения» и спроса, а, скорее, их тождество, не знающее развития и изменения. Отысканию и обоснованию такой специфической зависимости и посвящен очерк III, как мы видели, весьма важный с точки зрения содержательного решения проблемы «органического синтеза». Строго формально в свете уже сказанного он начинает осуществляться только тогда, когда Лаунгардтом была получена, как показывает Дмитриев, зависимость общего спроса от цены (с. 271—272). Несколько другим способом получают ту же «кривую общего спроса» Р. Ауспиц и Р. Либен. Их «кривая полезности» (рис. 3.5) очень похожа, если не сказать тождественна, с современной кривой предельной полезности, в то время как Дмитриевская кривая, являющаяся «подправленным» ее вариантом (рис. 3.6) — с кривой общей, или совокупной, полезности («неточности» разных авторов, вызывающие в то время теоретические споры друг с другом, являлись во многом следствием неустоявшейся научной терминологии и графической иллюстрации этих кривых). Характерно при этом отмечаемое В.К. Дмитриевым затруднение, связанное с построением кривой спроса: «Различие субъективных оценок благ различными лицами, представлявшееся камнем преткновения для стольких экономистов, не служит при этом препятствием к самому точному решению вопроса: математический анализ дает нам возможность выразить влияние всех этих оценок на рыночную цену» (с. 275).

Наконец, можно сказать, что проблема для Дмитриева решена, поскольку кривая спроса на продукт построена (там же). Причем она получается «простым суммированием...из ... кривых частного спроса...» (там же), т.е. по сути является кривой агрегированного спроса, равного «действительному предложению» товара на рынке, но не в результате формального пересечения соответствующих кривых, а скорее «органически», содержательно. «Кривая спроса» является гладкой и непрерывной функцией без разрывов и изломов, поскольку на рынке слишком большое число покупателей. Ее построение осуществляется на основании соблюдения четырех условий, сформулированных В.К. Дмитриевым в качестве общего вывода из всей теории предельной полезности в самом конце очерка (с. 285). Про них он говорит, что это «все, что мы пока вправе принять для всех вообще потребительных благ и для всех случаев их потребления (иными словами, и для всех субъектов)...» (там же).

Далее В.К. Дмитриев обобщает этот результат на случай, когда на рынке имеется несколько продуктов (многопродуктовый рынок), несколько упрощая решение Л. Вальраса (с. 276—277). При этом он замечает, что «говоря о ценах (меновой ценности), мы везде имеем в виду цены, по которым продукт переходит в руки непосредственных потребителей» (с. 277). Таким образом, ученого интересует именно момент совпадения цен производства и потребления в системе, находящейся в состоянии равновесия, а не «промежуточные цены», которые устанавливаются торговыми посредниками (см. с. 277—279). Если же экономическая система находится в неравновесном состоянии вследствие превышения отраслевой действительной прибыли над суммой прибыли от использования в ней промышленных и торговых капиталов, то возникает вопрос: «как распределится этот излишек, эта исключительная (т. е. более высокая, чем средняя, нормально существующая при данных условиях производства средств существования рабочих, см. очерк I) прибыль, выручаемая с потребителей данного товара?» (с. 278). Здесь, в конце главы, В.К. Дмитриев фактически сталкивается с проблемой распределения общественных доходов различных групп общества с противоположными интересами. Вот что он пишет: «Вопрос о распределении излишка прибыли (сверх обычного процента на затраченный капитал) в какой-нибудь отрасли (до расширения производства под влиянием стремления отдельных предпринимателей к «мгновенной прибыли» до предельной величины) лежит вне области экономического исследования...» (с. 279). И далее: «Для экономической теории это — вопрос факта: в экономическом анализе результат борьбы посредников различных порядков из-за излишка прибыли должен быть величиной данной [естественно, важна суть проблемы, — вместо посредников могут быть рассмотрены также, например, рабочие и капиталисты. — П.К.], известной, так как экономический анализ не имеет средств для решения подобных вопросов, как и вообще всех вопросов, выходящих из области экономической науки (теоретической). Если отдельные категории посредников (например, производители, оптовые перекупщики из первых рук, мелочные торговцы и проч.) являются в то же время определенными дифференцированными классами (группами) общества, то вопрос об исходе упомянутой борьбы может иметь общее социологическое (но-не экономическое, так как экономия имеет объектом лишь один строго определенный порядок общественных явлений) решение...» (там же). Понятно теперь, почему трудно сравнивать результаты, полученные В.К. Дмитриевым в очерках I и II и П. Сраффой в «Производстве товаров...», — дело даже не в том, что у них разное теоретическое отношение к теории ценности (стоимости) Д. Рикардо, а в том, что они просто по-разному видят сам теоретический предмет экономической науки.

В третьей главе, озаглавленной «О психологических основаниях теории предельной полезности», Дмитриев говорит о «кривых полезности»: «анализ этих кривых выходит из области политической экономии» (с. 281). И добавляет: «Но это не значит, что для экономиста безразлично, какую форму принять для этих кривых: от той или иной формы этих кривых существенно зависят все выводы, к которым мы приходим в учении об установлении рыночной ценности» (там же). Здесь примечательным является то, что кривая, изображенная на рис. 3.7, очень похожа на современную кривую предельной полезности, особенно если учесть, что по абсциссе откладывается не сила раздражения, а количество некоторого блага, и по ординате — не «чувство удовольствия», как в тексте В.К. Дмитриева, а величина полезности, получаемая субъектом от использования соответствующего количества этого блага. Получена эта кривая была В. Вундтом и Г. Фехнером. (Относительно закона Вебера — Фехнера, имеющего вид логарифмической зависимости, можно сказать, что в современных количественных методах анализа экономики, особенно статистических и эконометрических, чаще всего используется закон логнормального распределения случайных величин. Так что логарифмы нашли в современной экономике широкое применение.)

Интересно мнение Дмитриева об этой кривой: «...но даже и такое схематическое изображение кривой полезности (представляющее средний результат наблюдений над раздражениями разного рода) возможно лишь для продуктов, потребление которых заключается в воздействии их на наши внешние органы чувств. Относительно всех прочих продуктов (не потребляемых, а только употребляемых (курсив мой. — П.К.)) мы можем установить лишь одно — что с увеличением запаса, находящегося на руках у субъекта, полезность (= удовольствие, получаемое от) новой, прибавленной единицы будет, вообще говоря, меньше. Для дальнейшего анализа мы не имеем достаточно данных, да если бы и имели их, то все же вряд ли могли бы установить какую-нибудь общую зависимость для всех родов хозяйственных благ (даже если исключить «производственные блага»)» (с. 282). Также на с. 282 у В.К. Дмитриева впервые и единственный раз в «Очерках» появляется термин «эластичность», который затем займет едва ли не центральное место в современной микроэкономической теории. Он говорит об эластичности в связи с «эластичностью потребностей». I

Поскольку о законе предельной полезности здесь уже говорилось,/ выскажем и другое соображение, навеянное изучением этих Дмитриев-; ских страниц. С этим характерным моментом в Дмитриевской трактов-, ке «потребления», выделенным курсивом, на наш взгляд, связана и та специфическая трудность, С которой столкнулось большинство ЭКОНО-1 мистов классического периода в построении кривой спроса (хотя они и і не занимались специально данным вопросом) и с которой мы встрети- лись при анализе первой и второй глав настоящего очерка. Трудности была связана с тем, что кривая спроса при неограниченно возрастающем количестве блага строится исходя из представления о том, что предельная полезность потребляемого блага может стать равной нулю. В области человеческой рациональности многим политэкономам классического периода был присущ взгляд, согласно которому все существующее есть результат действия принципа максимальной пользы или выгоды, заложенного в человеке божественным провидением. В соответствии с классическими представлениями и «равновесной» методологией их экономического анализа, трудно уразуметь человека, который будет потреблять благо, приносящее ему не максимальную полезность, и уж тем более — отрицательную предельную полезность: классики просто не интересовались таким индивидом. Для В.К. Дмитриева такое представление отчасти тоже характерно: все основные кривые, используемые им в своем графическом анализе, имеют восходящий (причем выпуклый вверх) вид и исследуются на максимум (например, «кривая спроса», используемая ученым в очерках I и II). Нисходящий (и вместе с тем вогнутый) вид кривых, например, «современная» кривая спроса, видимо, противоречил или во всяком случае был не вполне релевантен основным принципам классического мировоззрения: максимуму выгоды, росту технического прогресса, увеличению богатства, тому, что всегда лучшее и большее предпочитается худшему и меньшему.

И в этом смысле В.К. Дмитриев — достойный продолжатель лучших традиций классической политической экономии. Однако, с другой стороны, он был экономистом-математиком в самом высоком значении этого слова и вырос также в интеллектуальной традиции немецкой экономико-математической школы. На наш взгляд, именно такое органическое сочетание прежде всего в самом В.К. Дмитриеве как идей классического мировоззрения, так и вполне современных, но принципиально других по методологическому характеру, утверждений и понятий теории предельной полезности позволило ему добиться успеха в осуществлении «органического синтеза» этих двух типов экономических доктрин и их мировоззренческих позиций на страницах настоящего очерка.

Закон убывающей предельной полезности вряд ли мог быть сформулирован в традиции классической политической экономии, равно как и трудовая теория ценности — в рамках теории предельной полезности. Дело в том, что вывести закон убывающей предельной полезности строго дедуктивным путем было едва ли возможно, а вот, например, закон убывающей предельной производительности, связанный с землей (А. Тюрго), воспринимался классиками естественно, поскольку, хотя это и был явно наблюдаемый эмпирический факт, но физиократическое влияние оказалось здесь явно сильнее индуктивного момента. Подобные аргументы, только с противоположным знаком, можно найти и в истории становления и развития теории предельной полезности, которая, в свою очередь, тоже претендовала на лидерство в экономической науке. Но односторонность теоретических взглядов была чужда В.К. Дмитриеву. Его задачей, как мы видели, был «органический синтез» теории издержек производства и теории предельной полезности, а потому для действительного ее решения требовалось не искать многочисленные пункты разногласия между обоими теориями, а примирить их, найти компромисс, который при этом бы не ущемлял интересов ни той, ни другой. Постепенно становится ясным, что для этого было необходимо создать нечто большее, чем простое «механическое» соединение. Как видим, это было как раз то новое, которое сам В.К. Дмитриев называл «органическим синтезом» и которое мы постарались осветить с самых разных позиций во введении к настоящему очерку (комментарии к нему, на наш взгляд, не смогли бы решить этой задачи).

Так или иначе, но вывод состоит в том, что «органический синтез» состоялся. И если не как реально работающая и действующая, признанная научным сообществом теория ценности, то уж точно как одна из великих идей в российской истории. И что бы ни говорили впоследствии его критики, иногда, похоже, усматривая в этой исследовательской программе В.К. Дмитриева деструктивный вариант развития экономической теории (к этому времени уже появился А. Маршалл с его «Принципами...»; Нути Д.М. Указ. соч. С. 534), идея «органического синтеза» не умерла.

Она продолжает жить в умах относительно небольшой группы людей, которые и до сих пор творчески изучают дмитриевские «Очерки». Надеемся, что с изданием этой книги их станет еще больше. Мысль В.К. Дмитриева может продолжать и дальше вдохновлять ученых на исследования неизведанных пока путей на просторах теоретического предмета экономической науки, но ни на минуту, однако, не стоит забывать и о злосчастной судьбе творца «Экономических очерков». Эта предостережение не должно убавлять число сторонников его идей: ведь человек умирает, а мысль остается. Величие русского ученого как раз в том, что он успел сказать то, что может быть услышано новыми поколе-і ниями российских ученых, будет понято ими, подхвачено, осуществлено.,