§ 1. Типы аграрного строя и проблемы аграрного коммунизма*

Если прежде всего обратиться к национально-немецкому аграрному строю, как он является перед нами в XVII столетии, чтобы затем проследить его назад вгЛубь прошлого до древнейших времен, от которых остаются лишь скудные и плохо освещенные источники, мы вынуждены ограничиться территорией, первоначально заселенной германцами.

Заселение этой области исконно германской оседлости происходило деревнями, а не отдельными дворами. Соединительных дорог между деревнями первоначально почти не было, потому что каждая деревня существовала самостоятельно для себя и не имела никакой нужды в связи с соседями. Даже позже дороги не пролагались правильно (как положено), но протаптывались сообразно потребности и снова исчезали из года в год, пока постепенно, с течением столетий, не возникла дорожная повинность (сервитут13), которая падала на отдельные земельные владения. Современная кар- та генерального штаба сохраняет, поэтому, для данной местности вид неправильной сети, узлами которой являются деревни.

Если представить схему территории древней германской деревни в виде концентрических кругов, то первое, самое внутреннее, кольцо, включит совершенно неправильно разбросанные дворовые усадьбы; между ними ветвятся соединительные дороги.

Кольцо II обозначает огороженную садовую землю (Wurt), разделенную на столько частей, сколько было дворов в деревне первоначально.

Кольцо III — пашня (ср. ниже), IV — пастбище («аль- менда»5). Каждое домохозяйство имеет право выгонять на пастбище равное количество скота; в остальных отношениях оно не находится в общем владении, но поделено на твердо обозначенные участки.

Так же обстоит дело и с лесом (V), который, впрочем, не всегда принадлежит деревне; и здесь также право на рубку дров, сбор хвороста, свиного корма и т.

тие отдельных лиц во владении садовой землей, пашней (см. ниже), альмендой и лесом именуются вместе «гуфой» (этимологически связано с Habe, haben)14.

Пашня разделена на некоторое количество частей, «конов» («Gewanne»); последние опять распадаются на полосы, не всегда одинаковой ширины и часто удивительно узкие. Каждый крестьянин деревни владеет такой полосой в каждом коне, так что все участки пашни первоначально одинаковой величины. Основано это деление на коны на стремлении дать членам общины равное участие в различных по качеству частях земли; чересполосное владение, которое проистекало отсюда, открывало еще то дальнейшее преимущество, что при стихийных бедствиях, вроде градобития, все оказывались одинаково пострадавшими и для отдельных лиц уменьшался риск.

Разделение на длинные полосы (между тем, как у римлян, например, господствовали квадраты) связано с особенностями германского плуга. Плуг (соха) в начальные времена повсюду представляет собою мотыгообразный инструмент, который ведут рукой, а позже влекут скотом; он лишь слегка разрывает землю и оставляет борозды на пашне. Все народы, которые остались при мотыжном плуге, были вынуждены пахать поле вдоль и накрест, если они хотели действительно взрыхлить землю. Поэтому наиболее подходящим для этого разделением пашни было деление на квадраты, которое мы видим в Италии со времен Цезаря6, и которое еще ныне нам показывают карты Кампаньи7, составленные генеральным штабом, на которых мы можем легко провести границы отдельных участков на основании этого внешнего признака. Напротив, германский плуг, насколько мы можем его проследить в прошлом, состоял из ножа, который вырезает землю вертикально, потом лемеха, который режет горизонтально, и, наконец, из приделанной справа направляющей доски, которая его поворачивает. Этот плуг делал излишним пахоту накрест. Для его применения было наиболее подходящим разделение на длинные полосы. Площадь отдельной полосы измерялась при этом (по общему правилу) пространством, которое мо- жет за день вспахать один бык (работающий не до истощения, а ровно столько, чтобы сохранить работоспособность на последующие дни); отсюда произошло слово «морген» (древне-германская мера длины от «утро» или «день»), т.

Такое разделение полей должно было с течением времени сильно перепутаться, так как плуг (с направляющей доской справа) обнаруживал тенденцию сдвигаться влево. Благодаря этому борозды становились неправильными и так как, первоначально по крайней мере, межевые знаки между отдельными полями отсутствовали (были проведены только пограничные борозды), легко запахивались участки чужих полос. Первоначальный распорядок восстанавливался полевыми присяжными с жезлом, позднее так называемым канавным циркулем, как в Шлезвиг-Голштинии8 с помощью выравнивания обмерным канатом.

Так как между отдельными участками не было никаких дорог, обработка пашни могла происходить только по общему плану и одновременно. Обычно она производилась по трехпольной системе15, которая была наиболее распространенной, но никоим образом не древнейшей формой хозяйства в Германии; временем ее введения должен считаться по меньшей мере VIII в., так как она упоминается уже в документе рейнского монастыря Лорш (около 770 г.), как нечто само собой предполагающееся. Трехпольное хозяйство состоит в том, что вся деревенская пашня делится на три части, из которых первая засевается озимыми злаками, вторая одновременно предназначается для яровых, третья оставляется под паром и (по крайней мере, в историческое время) унавоживается. Каждый год полосы по очереди меняют свое назначение, так что занятая озимыми на следующий год засевается яровыми, еще на следующий остается под паром и соответственно остальные. Для скота на зиму заготовливается стойловой корм, летом он идет на пастбище. При таком порядке хозяйства исключена возможность того, чтобы отдельный человек предпринял нечто отличное от всей деревенской общины: его действия принудительно определяются ею. Деревенский староста твердо устанавливал, когда надо сеять и когда жать, он распоряжался, чтобы засеянные хлебом части пашни были отгорожены от паровых, по окончании же жатвы загородки снимались; кто не воспользовался днем общей жатвы, был обречен на то, что общинный скот, выпущенный на паровое поле, потопчет его посев.

Гуфы были присвоены отдельным лицам даже в наследственную собственность16.

Принципиально и первоначально в таком хозяйственном порядке господствовало строгое равенство членов. Но оно должно было неизбежно нарушаться, вследствие различного числа детей, при дележе наследства: рядом с полными «гуфниками» возникли владельцы полугуфы и четверти гуфы. Кроме того, гуфники не были единственными жителями деревни. К ним присоединялись другие группы населения, например, младшие сыновья, которые не наследовали дворовых усадеб. Они могли занимать в полевом кольце еще не занятую территорию и получали право пастьбы скота: и то, и другое за плату (гуфные деньги, пастбищные деньги); кроме того, отец мог предоставить им место на садовой земле для постройки дома. Извне приходили ремесленники и другие работники, которые стояли вне гуфного союза. Благодаря этому образовалось разделение между крестьянами и другим классом жителей деревни, которые назывались в южной Германии «зельднера- ми» или «домовиками» (Hausler), на севере — «приселенца- ми» или «коссэтами». Эти последние принадлежали к деревне только в силу своей собственности на дом, но не имели никакого участка в пашне; однако они могли приобрести право на такое участие, если крестьянин, с согласия деревенского старосты или помещика (первоначально всего рода), продавал им кусок своей пахотной доли или если им уступали кусок альменды. Такие мелкие наделы назывались «прокатными полями» (walzende Aecker), на них не падали определенные обязательства владения гуфами, они не подлежали компетенции низшего суда и были свободно отчуждаемы, но зато их владельцы не имели никакого участия в правах полных гуфников. Число этих людей с ограниченными правами было немалое; случалось, что пашня до половины занималась такими «прокатными полями».

Таким образом, крестьянское население распадалось на два различных слоя по характеру землевладения: полных гуфников, с разными низшими их категориями, и стоящих вне гуфного союза. Но над полными гуфниками также образовался особый владетельный слой, земельные участки которого стояли равным образом вне гуфного союза. Уже в самую древнюю эпоху существования германского аграрного устройства отдельное лицо (поскольку в распоряжении деревни имелся излишек земли) могло распахать и огородить занятую и обработанную им пустошь; пока оно ее возделывало, эта «заимка» (Bifang) принадлежала ему, в противном случае отходила обратно в общую марку. Устройство таких «бифангов» предполагало определенное владение скотом и рабами и было поэтому обычно возможно только для короля, князей и земельной знати. Кроме того, король мог отдавать на сторону землю в пределах марки, над которой он присвоил себе право верховного начальника; однако, эта отдача происходила на других условиях, чем присвоение гуфной земли: здесь шла речь о куске леса, отделенном определенными границами, который первоначально был расчищен под плуг данным лицом; зато новая земля попадала в более благоприятные правовые условия, поскольку она освобождалась от принудительного севооборота. При отмеривании этого участка применялась особая мера' поверхности: королевская гуфа, прямоугольник в 48—50 гектаров.

Древнегерманская форма оседлости с системой «народных гуф» широко распространилась за пределы области между Эльбой и Везером. Она проникла в следующие страны: Скандинавию (Норвегию до Бергена, Швецию до Далэль- вена, датские острова и Ютландию), Англию со времени поселения англосаксов и датчан (это так называемая система открытых полей — open fieldsystem), почти всю северную Францию, большую часть Бельгии, особенно Брабант. Северная Бельгия, Фландрия и часть Голландии принадлежали к области салических франков, где господствовала другая форма поселения (см. ниже). В южной Германии надо причислить к полосе распространения описанного порядка следующие территории: область между Дунаем, Ил- лером и Лехом, часть Бадена и Вюртемберга, равно как часть Верхней Баварии, например, окрестности Мюнхена, в особенности Айблингский край11. Вместе с расширением колонизации древнегерманская форма оседлости проникла также за Эльбу на восток, однако, в более упорядоченном виде: с целью принять возможно большее число жителей, поселенцы строились большими деревнями, расположенными улицей, на выгодных правах владения и с возможно большей свободой хозяйства. Дворовые усадьбы не насаживались неправильными кучами рядом друг с другом, но вытягивались правильной линией справа и слева вдоль деревенской улицы, каждая на своей гуфе (или около нее); гуфы длинными полосами лежали непосредственно друг возле друга. Но и здесь было удержано разделение на коны и вместе с тем принудительный севооборот на пашне.

При таком распространении германского типа оседлости за пределы его первоначальной области обнаруживаются все же важные различия. Наиболее резко выступают они в Вестфалии12. Вестфалия разделена Везером на две области резко отличающихся друг от друга типов оседлости. У правого берега реки внезапно прекращается германский порядок поселения, на запад от нее начинается территория поселений отдельными дворами. Деревни и альменды нет, чересполосица заметна лишь в ограниченном объеме. Отдельные дворы принимают участие в общей марке, которая первоначально представляет собой невозделанную землю. Путем расчистки на ней возникают новые поля; последние полосами отдаются участникам марки, которые именуются «эрбексенами» («Erbexen»), в наследственное владение. На общую марку допускаются, при помощи выделения участков и за выкуп, еще другие поселенцы, которые соответствуют «коссэтам» восточных областей, ремесленники, мелкие крестьяне, работники, которые стоят к «эрбексенам» в отношении съемщиков или обязаны работами для них. Вестфальский «Erbexenкоторый в среднем владеет приблизительно 200 моргенов, как видно из описания этого типа оседлости, хозяйственно гораздо самостоятельнее, чем крестьянин на чересполосице. Господство подворной системы простирается от Везера до голландского побережья и захватывает главные части области салических франков1713.

На юго-востоке область германской оседлости соприкасается с областью альпийского хозяйства и оседлости южных славян.

Альпийское хозяйство18 всецело основано на скотоводстве и использовании пастбищ. Альменда приобретает тут особое господствующее значение, все хозяйственные правила относятся к рационализированию выгод при участии в деле пользования альмендой правомочными хозяйствами. По такой системе (Stuhlung, Segung) альпийский выгон делится на некое число участков (St6sse), которые представляют собой площадь пастбища, достаточную для содержания в течение года одной головы скота.

Хозяйственную единицу у южных славян, в Сербии, Ба- нате, а также в Кроации14, образует не деревенская, но домовая община, задруга19. Она представляет собой сообща хозяйствующую большую семью, вплоть до правнуков, работающих под руководством домовладыки; часто в нее входят много вступивших в брак пар; она охватывает обычно 40—80 человек, которые не всегда живут под одной крышей, но хозяйничают в области добывания и потребления целой домовой общиной с общим котлом.

На юго-западе германский аграрный строй столкнулся с остатками римского деления полей, в котором центром является барский двор, окруженный мелкими хозяйствами зависимых колонов. В большей части Нижней Баварии, Бадена и Вюртемберга произошло частичное смешение обеих систем. Особенно на высотах, в холмистых местностях, заметно ослабление старогерманской системы. Здесь встречается и чересполосица, но также и обратный порядок: пашня деревни распадается на замкнутые участки, внутри которых выделено владение отдельных лиц; равенство частей не соблюдается и вообще не видно никакого распределительного основного начала. Происхождение этого подворного раздела (Weileraufteilung по Мейтцену15) неизвестно; может быть, его следует объяснить сдачей земли внаем несвободным. Происхождение специфически германского аграрного строя практически неизвестно. В эпоху Каролингов он уже утвердился. Норазделение конов на равные полосы слишком рационально, чтобы можно было считать его исконным. Мейтцен проследил, что ему предшествовал другой порядок так называемых лагерморгенов; лагерморген означал пространство, которое может вскопать один земледелец с одной упряжкой в течение утра: участки эти могли существенно различаться по плодородию почвы, расположению поля, отдаленности от жилья и т. п. Лагерморген образовывал основу кона, который везде, где сохранился такой порядок раздела, имел неправильную форму в отличие от геометрической, которую придало ему позднейшее деление на полосы равной ширины20.

Первоначальный германский тип заселения ныне более уже не существует. Его разложение началось очень рано, однако, не вследствие перестройки его самими крестьянами, которым это было бы не по плечу, но вследствие натиска сверху. Крестьянин рано попал в зависимость от политического или земельного владыки; к тому же он, как владелец «народной» гуфы, был в хозяйственном и военном отношении слабее владельца «королевской» гуфы. Со времен установления «вечного местного» мира возрос интерес рыцарства к ведению хозяйства. Пробужденный этим рационализм некоторой части помещиков разрушил древний аграрный строй, особенно в южной Германии. Имперское аббатство Кемптен16, например, с XVI столетия начи- нает производить так называемые «сплочения» (Vereinodan- gen)j которые оно продолжает до XVIII столетия. Пашня разделяется по-новому, и крестьянин помещается на так называемом отдельном дворе, большей частью приблизительно в середине его теперь сплошного владения. В северной Германии устранила древнее разделение пашни государственная власть в XIX столетии, в Пруссии это произошло с применением грубого насилия. Указ о разделении общинной земли 1821 г., который вынудил введение плодопеременной системы, прошел под влиянием идей либерализма против чересполосицы, общей марки и альменды. Общность владения (чересполосица) была устранена принудительной концентрацией, альменда поделена. Крестьянин был насильственно поставлен в положение индивидуального хозяина. В южной Германии удовольствовались так называемым очищением пашни. Была проложена сеть дорог между отдельными ее частями; при этом также часто имели место разные случаи обмена отдельными участками, чтобы достигнуть приблизительно сплоченного расположения частей поля данного владельца. Альменда продолжала существовать, но так как перешли к стойловому содержанию скота, она была часто обращаема в пашню, которая служила для доставления дополнительного дохода отдельным жителям деревни или для прокормления престарелых. Особого успеха такое развитие достигло в Бадене; здесь население крепко прониклось стремлением прочно укрепиться на местах, благодаря выгодности такого устройства, и это привело к чрезвычайно высокой густоте заселения, так что даже для того, чтобы достигнуть его разрежения, пришлось установить премии эмигрантам и, наконец, в отдельных местах предприняты были попытки разделить старых поселенцев, издавна пользовавшихся альмендой, и вновь прибывших, на особые альмендные общины (внутри общин деревенских).

В германском аграрном строе часто усматривали отзвуки первобытного, якобы у всех народов существовавшего аграрного коммунизма, и искали в других странах примеры, которые позволяли бы, восходя выше через голову германского аграрного строя, восстановить нигде и никогда исторически не наблюдавшиеся ступени. Стремясь к этому, думали, между прочим, найти их следы в шотланд- ском аграрном строе21, господствовавшем до битвы при Кул- лодене (1746)17, в системе «Runridge», нечто подобное древ- негерманскому, облегчающее обратные заключения к более давней эпохе. Правда, в Шотландии также существовало деление пашни на полосы, которые образовывали чересполосицу, существовала также альменда, и тут наблюдается сходство с Германией; но эти полосы ежегодно или через несколько лет переделялись сызнова, так что практиковалось в ослабленном виде деревенское общинное пользование, чего не было в системе германских лагерморгенов, которая является древнейшей доступной нам формой немецкого деления пашни. Рядом с этим и часто в связи с этим на гаэльской и шотландской территории практиковался «Cywar», обычай совместной запашки. Земля, долгое время запущенная под траву, поднималась тяжелым плугом, с упряжкой в восемь быков. Для этой цели собирались владельцы быков и собственник тяжелого плуга (обычно деревенский кузнец) и работали вместе с пахарем и погонщиком быков. Дележка происходила перед жатвой на корню или урожай делился после общей жатвы. При этом шотландский аграрный строй отличался от германского еще и тем, что там пояс пахотной земли в свою очередь распадался надвое: внутренний унаваживался и возделывался по трехпольной системе, внешний делился на пять или семь частей, из которых каждый год только одна запахивалась, между тем как прочие запускались под траву и служили пастбищами. Пахотно-пастбищный характер этого аграрного устройства объясняет постоянное образование плуговых союзов, которые действовали на внешнем поясе, между тем как на внутреннем отдельный шотландец хозяйничал так же индивидуально, как и германский крестьянин. Шотландский аграрный строй сравнительно молод и предполагает наличие значительного предварительного роста площади обработанной под пашню земли. Первоначальный кельтский строй мы можем изучать в Ирландии. Здесь хозяйство вначале было всецело занято скотоводством, так как, благодаря климатическим условиям, скот там может круглый год оставаться вне двора. Пастбище принадлежало домовой общине (tate), глава которой обычно владел свыше чем тремя сотнями голов скота. Около 600 г. в Ирландии сильно увеличивается полеводство. Но и после этого земля не присваивалась надолго отдельным лицам, самое большее пожизненно. Раздел производил начальник (tanaist); такой порядок tanistri — держался еще в XI столетии.

Так как древнейшая форма кельтского хозяйства, которую мы можем узнать, построена на исключительном преобладании скотоводства, от нее и от шотландской системы Cywar нельзя делать никаких заключений к древнейшей ступени германского хозяйства, ибо известное нам типично-германское аграрное устройство могло возникнуть только в такой период, когда выросла уже приблизительно одинаковая потребность в хлебопашестве, как и в скотоводстве. Возможно, что оно только слагалось во времена Цезаря, и, вероятно, во времена Тацита18 господствовало паст- бищно-полевое хозяйство; однако, с отображением ситуации обоими римскими писателями оперировать вообще трудно; а слова Тацита требуют особо осторожного отношения, ввиду их риторической окраски.

Резко противоположен германским аграрным порядкам строй русского мира (общины)22. Он господствовал в Вели- короссии, но и здесь только во внутренних губерниях; напротив, его не было никогда на Украине и в Белоруссии. Деревни или села русского мира, выстроенные улицей, были часто очень велики, доходили до 3—5 тыс. жителей. Огород и поле лежат за двором, новые семьи селятся в конце ряда дворов. Кроме владения пашней практикуется пользование альмендой. Пашня разделена на коны, они в свою очередь на полосы. В отличие от германского аграрного строя в русской общине размер полос не твердо рассчитывается навсегда по числу дворов, но устанавливается, сколько едоков или рабочих рук содержится в каждом дворе. Их количеством определяется число отведенных полос. Таким образом владение было не постоянное, но временное. Порядок предусматривал 12-летние периоды переделов, фактически они происходили чаще, через один, три, шесть лет. Притязание на землю, право на землю (надел), принадлежало отдельным душам и регулировалось не домовой, но сельской общиной. Право на надел сохранялось на вечные времена. Даже фабричный рабочий, предок которого ряд поколений тому назад выселился в город, мог всегда вернуться и предъявить свои права; наоборот, никто не мог выделиться из общины без ее согласия. Право на надел выражалось в периодическом требовании передела. Но равенство всех односельчан существовало обычно лишь в теории, так как почти никогда не набиралось на сходе достаточного большинства голосов для передела. За новое наделение выступали сильно размножившиеся семьи, но появлялись другие интересы, которые им противостояли. Решение мира было демократическим только по видимости; на деле оно часто определялось капиталистическими мотивами. Нуждаясь в инвентаре, отдельные хозяйства, хотя и в разной степени, попадали в долговую зависимость от деревенской аристократии, кулаков, которые держали в руках массу неимущих, ссужая их деньгами. Смотря по тому, были ли они заинтересованы оставить своих должников без ничего или дать им землю, они направляли решение мира, когда рассматривался вопрос о переделе.

Относительно воздействия общинного землевладения на хозяйственную жизнь, в России высказывались до его разложения два взгляда. Однй видели в нем, в противоположность индивидуалистическому аграрному строю, спасение крестьянского хозяйства; в праве каждого выселившегося из деревни работника вернуться и потребовать назад свою долю находили решение социального вопроса. Они допускали, что всякий агрономический и иной прогресс наталкивался при этом порядке на препятствия и совершался медленно, но утверждали, что зато благодаря праву на «надел» всякий сразу воспользуется улучшениями. Противная сторона оценивала мир, как препятствие для всякого прогресса вообще и как прочнейшую опору реакционной царской политики. Растущая угроза социальной революции в начале XX столетия привела правительство к нанесению удара земельной общине. Столыпин в своем аграрном законодательстве предоставил крестьянам право (1906— 1907)19 на определенных условиях выходить из мира и требовать, чтобы им выделялся участок (хутор), который затем уже больше не вовлекался в переделы. Участок должен был быть выделен в форме сплоченного целого, как единый кусок земли, так что, подобно алльгадской хуторской реформе, деревни в принципе раздроблялись, отдельный крестьянин садился среди своей земли и хозяйничал индивидуально. Таким образом было достигнуто то, чего добивался уже в свое министерство граф Витте20: разрушение «мира», между тем, как либеральные партии никогда на это не решались или как, например, «кадеты21» верили в возможность его реформировать. Ближайшим результатом аграрной реформы Столыпина было то, что более зажиточные крестьяне, более сильные в экономическом отношении своим капиталом, и те, которые владели большей площадью земли, чем полагалось по сравнению с числом их «едоков», вышли из мира, и русское крестьянство раскололось на две половины. Одна из них — класс богатых крупных крестьян — выделилась и перешла к подворному хозяйству, другая, гораздо более многочисленная, которая осталась в общине, владела слишком малым количеством земли и была лишена возможности переделов и, значит, обречена на безнадежную пролетаризацию. Вторая группа возненавидела первую, считая ее насильником над божественным правом мира; первая тем самым была безусловно заинтересована в прочности устанавливающегося нового строя и, если бы не мировая война, она образовала бы новую опору и сплоченную гвардию царизма.

По вопросу о возникновении земельной общины, в русской науке не установилось единого мнения. Согласно наиболее широко распространенному воззрению, она вовсе не представляет первобытный порядок, но является продуктом податной политики государства и крепостного права. До 1907 г. не только отдельные члены мира имели право требовать «надел» от деревни, но и, обратно, деревня имела неотъемлемое право рассчитывать на использование их рабочей силы. Даже тогда, когда крестьянин с позволения деревенского старосты уезжал и обращался к совсем другой профессии, община могла его в каждый момент вызвать обратно, чтобы возложить на него его долю в общих повинностях. Последние состояли главным образом в по- гашении выкупной ссуды за освобождение от крепостничества и причитающейся части государственных податей. На хорошей почве крестьянину удавалось приобретать излишек по сравнению с падавшей на него долей налогов; поэтому городской рабочий нередко был заинтересован в том, чтобы незваным вернуться в деревню; в таком случае община часто платила ему отступное за отказ от пользования наделом. Но если сумма податей была слишком высока, а где-нибудь представлялся лучший заработок, тем самым возрастало податное бремя для оставшихся, так как община была обременена круговой порукой. В таком случае мир принуждал своих членов возвращаться и снова браться за крестьянское дело, так что солидарность ограничивала индивида в его свободных стремлениях и становилась продолжением крепостного права, собственно в пользу мира и отмененного: крестьянин перестал быть крепостным барина, но зато оказывался закрепощен «миром».

Русское крепостное право было исключительно сурово. Крестьян подвергали истязаниям; приказчики ежегодно по произволу соединяли пары, достигшие брачного возраста, и наделяли их землей. Власть помещика ограничивалась только традиционным обычаем; не существовало никакого прочного закона; господин мог ежеминутно каждого звать на барский двор или в поле на работу. В период крепостного права совершались переделы земли: на плохой почве по числу рабочих рук в крестьянском домохозяйстве, на хорошей — по числу едоков. Обязанности по земле превышали право на землю, причем как в том, так и в другом случае община солидарно отвечала перед помещиком за исправность платежей. Одновременно русское помещичье хозяйство вплоть до последнего времени пользовалось крестьянами даже в том отношении, что само не обеспечивало себя почти никаким инвентарем, но помещичья земля в общем правиле обрабатывалась крестьянским инвентарем и крестьянскими лошадьми. Земля сдавалась крестьянам в аренду или обрабатывалась под собственным управлением помещичьего управляющего имением, предъявлявшего требования на использование крестьянских упряжек. Круговая ответственность по отношению к помещику и крепостничество существовали с XVI и XVII столетий. Из них выводили и самый обычай переделов земли.

Система переделов не существовала на Украине и в тех частях России, особенно западных, которые еще не находились под властью Москвы в XVI и XVII столетиях. Здесь господствовало подворное землевладение.

На таком же начале круговой ответственности покоилось хозяйство голландской ост-индской компании23 в ее владениях. Она возлагала на Desa, т. е. общину, круговую поруку по внесению подати рисом и табаком. Последствием такого обязательства было то, что община принуждала отдельных лиц оставаться в деревне, чтобы помогать остальным уплатить налог. С отменой круговой ответственности в XIX в., принудительная община была обречена на упадок. В хозяйстве применялись две системы культуры риса: «сухая», которая была малодоходна (Tegal), и мокрая (Sawah), при которой поля обводились плотинами и разрезались внутри на части канавами, чтобы задерживать убывание свежей пролившейся или собранной старой дождевой воды. Кто устраивал Sawah, приобретал наследственное, неотчуждаемое право собственности. На землях Tegal господствовала запашка, похожая на шотландское полевое и пастбищное хозяйство на внешнем поясе. Деревня расчищала почву сообща, но обрабатывали участки и жали крестьяне порознь. Расчищенная земля приносила урожай три или четыре года, а затем надолго запускалась под траву и деревня меняла свое местожительство, чтобы расчищать новую землю. Более древние формы отношений ясно указывают нам, что только хищническая или насильственная политика голландской ост-индской компании привела к возникновению переделов.

Введенная компанией система в 30-х гг. XIX столетия уступила место новому порядку (Kultur-Stelsel); каждое лицо должно было обрабатывать пятую часть своей земли в пользу государства, причем ему предписывалось, что именно следует выращивать. И эта система исчезла в течение XIX в., уступив место рациональному хозяйству.

По указаниям китайских классиков, подобная же система одно время господствовала в Китае. Пашня делилась на куски - - по девять квадратов; из них внешние предоставлялись отдельным семьям, а самый внутренний счи- тался собственностью императора. Семьи получали земли только в пользование, после смерти домохозяина происходил передел. Эта система имела только временное значение и практиковалась лишь поблизости от больших рек, где была возможна обводняемая культура риса. И в этом случае аграрно-общинный строй был также введен государством в фискальных интересах, а не возник из древнейших основ. Первоначальным китайским хозяйственным строем было, как мы знаем, родовое хозяйство, которое и доныне сохраняет силу в китайской деревне, где каждый род имеет свой маленький храм для культа предков, свою школу, совместно хозяйничает и сообща обрабатывает пашню.

Последний пример будто бы «коммунистического» аграрного строя дает Индия24. Здесь известно два различных вида деревенского устройства. Общим для обоих является наличие деревенской альменды и деревенского «вурта», т. е. садовой площади, которая соответствует той части пашни в германском аграрном строе, на которой сидели зельд- неры и домовники. Здесь живут ремесленники, служители храмов (которые сравнительно с брахманами22 играют подчиненную роль), цирюльники, стиралыцики и прочие ручные работники деревни (это — деревенский establishment) на положении демиургов23: они ничего не получают за свои единичные услуги, но работают даром за землю или за часть жатвы25. Различия между отдельными деревнями наблюдаются в положении владельцев земли. В деревнях — raiyat- wari — господствует индивидуальное владение землей и исполняются индивидуальные податные обязанности. Во главе стоит деревенский староста. Крестьяне не получают доли в общей пустоши, которая принадлежит царьку (радже). Кто хочет расчистить новую почву, должен платить ему за разрешение. Другой тип представлен деревнями, которыми распоряжаются joint-body — союзы из нескольких привилегированных господ, деревенской аристократии «полногуф- ников»; деревенского старосты здесь нет. Эти наследственные владельцы (Erbexen) раздают землю, им принадлежит пустошь — общая марка: таким образом они становятся между действительно хозяйствующим человеком и раджей. Внутри последней категории, в свою очередь, различается два вида деревень. Или это — деревня pattidari: владение землей здесь долевое (надельное) и постоянное; после смерти владельца его часть переходит к потомкам и сородичам и, при повторных наследствах, дробится дальше. Или перед нами является деревня bhayachara: здесь земля принадлежит отдельным дворам соответственно их работоспособности или по рангу их владельцев. Наконец, существуют деревни, над которыми господствует одно лицо, как помещик и откупщик подати; это — деревни zamindari; из такого собственно помещичьего владения путем дробления образовались и указанные деревни pattidari. Особенностью индийских отношений является то, что между распорядителями подати и крестьянами вклинивалось большое число людей, которые присваивали себе различные виды ренты, так как подати там сдавались и пересдавались на откуп. Нередко таким образом возникали целые цепи из четырех и пяти получателей ренты. Между таковыми и группой крестьян- владельцев развивается кажущийся коммунизм. Там, где тяглые крестьяне хозяйничают коммунистически, они делят жатву, но не землю, доход разделяется между соучаствующими собственниками. Так что и здесь причины возникновения земельной общины — фискального порядка.

В Германии также хотели видеть остатки первобытного аграрного коммунизма в дворовых союзах (Gehoferschaften) мозельской области, пока К. Лампрехт24 не установил их истинный характер26. Общее владение дворов состоит в настоящее время главным образом из леса, раньше оно состояло также из лугов и пашен, которые распределялись наподобие конов (Gewanne), впрочем, с повторяющимися переделами и жеребьевками. Однако и оно не является чем-либо исконным, но родилось из помещичьих отношений. Первоначально это была «помещичья экономия», которая обра- батывалась мелкими крестьянами, участниками в общей марке. Так как, в конце концов, помещики-рыцари оказались не в состоянии сами вести хозяйство и считали выгодным возбудить собственнический интерес в крестьянах, они предоставили им землю под обязательством общего оброка. Таким образом и здесь выступает принцип круговой ответственности. Члены возникшей таким образом общины разделяли между собой землю окончательно или решали производить периодическую жеребьевку. Всеми этими примерами обнаруживается недоказанность в полном виде теории Лавеле2725, который думает, что в начале развития землевладения стоял всегда аграрный коммунизм в смысле общинной обработки, а не только в смысле общинного владения землей — две вещи, которые надо хорошо отличать одну от другой. На деле обработка поля всеми сообща, оказывается, не была первоначальным порядком. В науке по этому вопросу высказывались резко противоположные взгляды. В то время как социалистические писатели считают, что возникновение собственности было грехопадением, либеральные историки возводят ее существование возможно дальше, вплоть до времен предполагаемых предков человека. Поистине же нельзя высказать ничего определенного о первобытном хозяйстве человека, а если искать ответ на основании сравнения с порядками, господствующими у народов, не затронутых европейской культурой, мы не найдем нигде единообразия, но повсюду откроем сильнейшие различия, даже противоположности. В совершенно первобытном аграрном строе господствует так называемая мотыжная культура. Нет ни плуга, ни упряжного скота; пахотный инструмент — заостренный кол; мужчина ходит с ним по пашне и сверлит дыры, в которые женщина кладет клубни28. С этим могут, однако, со- единиться совсем различные хозяйственные порядки. У гуа- тосов внутренней Бразилии существуют рядом, — причем нет необходимости предполагать, что этому предшествовали другие формы трудовых отношений — индивидуальное хозяйствование отдельных домов, без специализированного разделения труда между ними, ограниченная специализация труда внутри каждого дома и, наконец, ограниченный обмен между племенами. Противоположную крайность представляет собой накопление трудовой силы внутри одного гигантского дома; таков, например, «длинный дом ирокезов»26. Здесь женщины под начальством жены вождя все сгоняются вместе, начальница распределяет работу, и плоды труда делятся ею между отдельными семьями. Мужчина является воином и охотником, он берет на себя особо тяжелые работы: расчистку земли, постройку хижин, наконец, присмотр за скотом; эта последняя работа считалась первоначально почетной, потому что приручение животных требует силы, позднее такая оценка условно поддерживается традицией. Аналогичные порядки, мы видим, распространены по всей земле, в особенности у негритянских племен; повсюду полевая работа лежит на женщинах.