Естественность неестественного

С чьей бы точки зрения – дарвинистов, креационистов или любой другой – мы на человека ни взглянули, ясно одно: он недалеко ушел от животного. И все же животные в чем‑то другие.

Похоже, что мы, люди, являемся единственными существами, для которых естественно быть неестественными. И наоборот, быть неестественными для нас естественно. Возьмем, к примеру, наготу: хотя она в буквальном смысле слова была нашим при‑родным состоянием, мы считаем ее неестественной. Некоторые авторы полагают наготу неприкосновенным табу нашего общества^[893]. «Разве обнаженный человек не больше “похож на себя”? В определенном смысле, нет… В этом смысле на себя похож одетый», – пишет К. С. Льюис^[894]. Люди, по его словам, «облачились в наготу, как в ритуальные одежды, или обрядились в нее, как в маскарадный костюм»^[895]. Возможно, для них она связана с представлением о «нагом дикаре, удовлетворенно сидящем в траве»^[896]. Нагота, следовательно, указывает на дикую примитивность, а животная неприхотливость – на удовлетворенность.

В истории из Книги Бытия Адам и Ева были изначально наги и жили себе так в состоянии блаженства в совершенном райском саду. Вкусив запретный плод с древа познания, они осознали собственную наготу и впервые почувствовали стыд.

Затем следует первый случай трансакции, отраженный в Книге Бытия, – дарение, когда «сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их»^[899]. И тогда впервые произошло нечто неестественное, продолжающееся и сегодня: мы надели звериную кожу и носим ее поверх своей, человеческой. Так мы чувствуем себя (намного) лучше. Желание чем‑то защититься, что‑то иметь (охрана своего «я» через обладание), самим не подставляться под удар, беречься (не быть одинокими в этом мире , не быть нагими) привело нас к потере свободы и к зависимости от так нам теперь необходимых вещей. Цитата из Жан‑Жака Руссо прекрасно выражает эту мысль:

…Дикарь и человек цивилизованный настолько отличаются друг от друга по душевному складу и склонностям, что высшее счастье одного повергло бы другого в отчаянье. Первый жаждет лишь покоя и свободы, он хочет лишь жить и оставаться праздным, и даже спокойствие духа стоика не сравнится с его глубоким безразличием ко всему остальному. Напротив, гражданин, всегда деятельный, работающий в поте лица, беспрестанно терзает самого себя, стремясь найти занятия, еще более многотрудные; он работает до самой смерти, он даже идет на смерть, чтобы иметь возможность жить, или отказывается от жизни, чтобы обрести бессмертие… Такова и в самом деле действительная причина всех этих различий: дикарь живет в себе самом, а человек, привыкший к жизни в обществе, всегда – вне самого себя; он может жить только во мнении других, и, так сказать, из одного только их мнения он получает ощущение собственного своего существования^[900].

То есть все как у Энкиду: он жил как зверь, ему всего хватало, Шамхат пробудила в нем чувство нехватки. В городе он стал гражданином, попробовал пиво – вещь неестественную (пива в природе точно не найти). Как подчеркивает Славой Жижек, в наших желаниях нет ничего имманентно нам присущего, инстинктивного. Вопрос не в том, как их исполнить, а к чему нам стремиться. Наши фантазии искусственны, мы должны научиться, как мечтать, и кто‑то должен нам показать, о чем мечтать. Инструментарием такого процесса становятся истории, воспитание, фильмы, реклама, политическая и экономическая идеологии (что мы видели в случае с идеей прогресса). Исходя из этого, можно сказать, что рациональность является лишь орудием в руках нашей мечты.