Люди и звери

У рационального с иррациональным яркая история отношений. Юнг пишет по этому поводу: «Из мифа о Гильгамеше очевидно, что нападение бессознательного (Энкиду) становится непосредственным источником силы, необходимой для героического поединка, и… человек должен задаться вопросом, не является ли предполагаемая вражда материнского архетипа (анима) всего лишь некой хитростью Mater Natura (Матери‑Природы) с целью побудить свое любимое дитя к великим свершениям»^[901].

Тем не менее несколькими страницами ниже Юнг объясняет, что он думал по поводу хитрости Матери‑Природы: «сверкающие вершины для смертных недостижимы»^[903]. Вечные, недостижимые цели – утилитарная bliss point , например, – которые мы для себя намечаем, подобны мифическому Олимпу или выражают стремление вернуться в (уже запретный, ангелами с «огненными мечами» строго охраняемый) райский сад.

Но обратимся снова к концепции иррационального animal spirits . В греческом мышлении основное диалектическое противоречие заключалось в надежности и постоянстве мира идеального и изменчивости, неточности и нестабильности реального. Платон крайне негативно относится к капризным, иррациональным слагаемым человеческой природы:

«Иррациональные части души»… наши телесная и чувственная природы, страсти, сексуальность – все это крепко привязывает к миру риска и изменчивости… подпитывать их означает подвергать себя опасности хаоса или «безумия»^[904].

Взгляд Аристотеля, похоже, более дружественный; по крайней мере, он осознает, что отдельные компоненты души взаимодополняют друг друга:

…Одна часть души не обладает суждением, а другая им обладает… Одна часть того, что лишено суждения, видимо, общая [для всего живого], то есть растительная , – под этим я имею в виду причину усвоения пищи и роста… Итак, «добродетель» этой способности кажется общей, а не только человеческой ; в самом деле, принято считать, что эта часть души и эта способность действуют главным образом во время сна… Но, должно быть, существует и какое‑то иное естество души, которое, будучи лишено суждения, все же как‑то ему причастно. Мы хвалим суждение… за правильные побуждения , [обращенные] к наилучшим [целям].

Такой иррациональный (отчасти вегетативный ) animal spirits компонент (имеющийся у всех живых существ) воодушевляет и оживляет нас, хотя мы, скорее всего, никогда не поймем, как он это делает. Ведь понять разумом иррациональное невозможно. В любом случае, речь идет о чем‑то сильном, проявляющемся всюду вокруг нас, гонящем вперед – о некоем первичном двигателе. Для Аристотеля нечто подобное представляет собой все приводящая в движение душа^[906].

О том, насколько желания/страсти бывают сильны, рассуждают многие более поздние мыслители. Лаконично и метко об этом сказал герцог де Роган (1579–1638): «Государи командуют народами, а интересы командуют государями»^[907]. Через несколько столетий после него Дэвид Юм счел разум даже рабом страсти. Ее важность защищает Гельвеций: «Люди становятся тупыми, когда они перестают быть охваченными страстью»^[908]. Каким образом и можно ли вообще управлять мечтами, эмоциями или стремлениями – вопрос другой; им занимается, к примеру, Хиршман. Для наших целей, пожалуй, вполне достаточно знать, насколько сильны и какую большую власть имеют или могут иметь наши желания, наш animal spirits .