Наша (не)естественность

Почти все архетипические мифы говорят о необходимости компромисса, trade‑off , между увеличением знаний и гармонией (с природой внешней или своей собственной). Энкиду, превратившись из зверя в человека, «смирился… ему, как прежде, не бегать! Но стал он умней, разуменьем глубже», Ева с Адамом утратили гармонию с собой и окружающим миром, променяв ее на дегустацию плода с древа познания добра и зла.

Гармония с природой, естественностью была потеряна. И мы ищем ее по сей день. Человек есть существо естественно неестественное и неестественно естественное. Мы более естественны, когда неестественны. Это относится как к психологии, так и к религии, но в особенности к экономике.

Пример: первой собственностью человека после изгнания из Рая становится одежда, но не потому, что он замерз, – он хочет закрыть доставшееся ему при рождении (в этом смысле уже первое имущество является «излишним», а ‑биотическим, морально‑идеологическим). Ему стыдно, а не холодно. Появление первой собственности было вызвано не физической необходимостью, а ощущением «наготы» и морально‑психологическим чувством смущения. То есть люди начали стесняться своей природы, говоря буквально – своего полового органа. Прикрывающая его овечья кожа символична: мы лучше себя чувствуем в чужой шкуре, наша собственная – вещь слишком интимная. С того времени человек ощущает себя более комфортно, когда он в одежде. И наоборот, в нагом виде, в своем естественном состоянии, среди людей мы чувствовали бы себя очень неестественно.

Такая естественность неестественного, эта дис гармония и сегодня является сутью экономики. Такое «поверхностное напряжение», экзистенциальное противоречие между внутренним и внешним, экстернализация ощущения внутренней недостаточности, замещаемая чувством «у меня есть», – вот что является исходной точкой всей экономики.

Экономика хочет нам сказать о некоем необходимом ей шабате. Услышать ее означало бы в какой‑то степени понять причину кризиса, но мы этот голос не слышим и постоянно подстегиваем себя с целью повысить производительность. Достаточно было бы экономику чуть перенастроить, чтобы в случае уменьшения спроса (вместо увольнения двадцати процентов работников) люди трудились бы на двадцать процентов меньше. Другими словами, чтобы было три выходных дня или людям уменьшили оклад. Экономика устала, как и природа, как машины и механизмы, да, в конце концов, как и мы сами.