Мертвый мир и мир живых

Математика подходит для изучения окружающего мира лишь в той мере, в какой мы осознаем ее пределы. Объекты математического исследования мы прежде всего должны «убить», вынуть из них душу.

Сёрен Кьеркегор писал: «Бытие выходит за рамки логики»^[990]. Именно стремление моделировать реальность как бы убеждало нас в существовании двух миров. Первый мы пытаемся понять через абстрактные (и, значит, не реальные) модели, второй – эмпирический, настоящий , an sich , его невозможно смоделировать (так как он живой и подлинный, то с ним нельзя обращаться как с нашими воображаемыми конструкциями). Подобное противоречие находит свое отражение и в экономике. Существуют экономические модели, пытающиеся описать поведение индивидуума или всего общества, в которых все прекрасно сходится, но они обычно исходят из нереалистических предположений или ведут к неприменимым на практике выводам. Чаще всего происходит и то, и другое.

Фриц Махлуп знал эту проблему во всей ее остроте: «Экономическая наука – это система априорных истин, продукт чистого разума, точная наука, добивающаяся, чтобы ее законы были такими же универсальными, как и законы математики; это аксиоматическая дисциплина, система чистых дедукций из ряда постулатов, не допускающая никаких эмпирических проверок или опровержений»^[991]. Пьеро Мини идет еще дальше и такому абстрактному научному миру дает следующее определение: «Весь мир идей как таковой есть мир мертвый»^[992].

Понять научно можно лишь нечто статичное, неспонтанное, предсказуемое, то есть не одушевленное. Такова цена, которую Декарт, а с ним и все ученые должны заплатить за точность. В угоду научной четкости и элегантности из науки уходит жизнь.

Экономика, к примеру, делает миру анастезию упомянутым ранее заклинанием ceteris paribus , отключающим модели от реальности. В таком искусственном мире мы можем создавать произвольные конструкции. На трюк с ceteris paribus в конце концов обратил внимание и Фрэнсис Хатчесон, считавший, что речь идет об одном из двух главных способов, которыми экономика препятствует эмпирической проверке (второй – это уже упомянутый отрыв логико‑дедуктивных моделей от эмпирического содержания). Так как в реальном мире ceteris совсем не paribus , то у экономистов есть огромный простор для фантазирования, реальность их в этом никак не ограничивает и не стоит на пути их воображения^[993].

Средневековье кишело ангелами, танцующими на булавочной головке; нашим временем завладела оптимизация на основе анализа предельных величин. В таком свете средневековая дискуссия о количестве ангелов на булавочной головке кажется более реалистичной хотя бы потому, что, в отличие от таинственных терминов экономики, булавочную головку и ангела представить себе может каждый. Тем не менее оба способа теоретизирования эмпирически непроверяемы и за пределами своего собственного дискурса бессмысленны и неприменимы. Они содержательны, лишь будучи замкнутыми в своей собственной вселенной.