Россия в постсовременном мире

Современное понятие локальной цивилизации предполагает ее сложный тип организации, многоплановость, многоуровне- вость, масштабность и непосредственную включенность в миро­вое целое.

Признание России как особого мира, качественно отличающе­гося от Запада, проявилось у Шпенглера, у которого Россия вызы­вала весьма противоречивые чувства: наряду с типично «фаустов­ским» презрением здесь можно проследить и надежду — Шпен­глер видел в России «живую» и «молодую» культуру, которую он противопоставлял лишенной духовного содержания цивилизации западного происхождения.

Тойнби связывает специфику русской цивилизации с тем, что почти тысячу лет русские принадлежали не к западной, но к ви­зантийской — сестринскому обществу того же греко-римского происхождения, но тем не менее совершенно другой цивилиза­ции. «Российские члены византийской семьи всегда резко про­тивились любой угрозе попасть под влияние Западного мира... Русские навлекли на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой принадлежности чужой цивилизации, и вплоть до... 1917 г. ...была Византийская цивилизация восточнопра­вославного христианства»’, которую «россияне распространили до Тихового океана»^{[557] [558].}

Россия — это одна из локальных цивилизаций, способная ак­тивно влиять на мировую цивилизацию, она — часть мировой цивилизации. М. Лернер, опираясь на концепции локальных цивилизаций О. Шпенглера и А. Тойнби, отмечает, что: «Они упорно отстаивали тезис о том, что великие цивилизации миро­вой истории — ... Западная Европа, Россия, исламский регион, Индия, Китай или Америка... каждая из них имеет свою личную судьбу, свою собственную жизнь и смерть и у каждой есть свое сердце, своя воля и свой характер»^[559].

Хантингтон характеризует русскую цивилизацию как «от­прыск» византийской цивилизации, с одной стороны. С другой стороны, он считает, что Россия вовсе не подверглась или слабо подверглась влиянию основных исторических феноменов, при­сущих западной цивилизации.

Каждая из цивилизаций развивается и функционирует особым образом, так как внутри цивилизации существует «генетический код», внематериальное ядро (сверхценность). Сверхценность ли­бо имеет чисто религиозный характер, либо связана с религиозной сферой.

Ориентиром для России ныне является постиндустриальное об­щество, развитие которого опирается на культурно-историческую традицию. Постмодернизм ориентируется на новое, но с учетом традиции; именно социокультурные традиции служат важной предпосылкой для модернизации; наряду с наукой большое зна­чение имеют религия и мифология; наряду с личностью одобря­ются все формы коллектива; политический аспект предполагает демократический характер власти, но признание авторитетов; хозяйственно-экономический аспект включает эффективную производительность, но ограничение пределов роста.

Россия сегодня находится на стадии глубоких перемен и со­циальных трансформаций, совпадающих по времени с общеци­вилизационными. В чем особенность ее развития? Существу­ет ли национальная и одновременно цивилизованная модель реформирования системы и общества? Поиск модели модер­низации и определение наиболее эффективных путей возрож­дения России как цивилизации лежат через развитие подлинно равноправного сотрудничества между нациями, укрепляющего национальную самобытность и суверенность каждого этноса. Все эти проблемы вызвали в обществе новую вспышку дискус­сий между «западниками» и «славянофилами», которая продол­жается уже более 300 лет, но сейчас необходимо найти новую парадигму развития, которая бы сняла крайности западничества и славянофильства. Первая попытка преодолеть противостоя­ние западных и самобытных, славянских и восточных элемен­тов в российской цивилизации и менталитете была предпри­нята в 20—30-е годы, когда ряд выдающихся русских мыслите­лей — Н.С. Трубецкой, Л.П. Карсавин, затем П.Н. Савицкий, Г. В. Вернадский, Л. Н. Гумилев — выдвинули концепцию евра­зийства (о чем речь шла выше). Н.С. Трубецкой подчеркивал, что культуры всех народов равноценны. Каждая малая культура уникальна, и ее вклад в цивилизацию уникален и невосполним. Нет великих и низких рас, народов и культур. Мировая циви­лизация существует как «многоцветие культур» разных народов, считал Карсавин, который рассматривал взаимодействие циви­лизаций как «симфонию цивилизаций». Концепция евразийских теоретиков и сегодня очень актуальна, поскольку основывается на принципах гуманизма, демократии, признания равенства на­родов и прав человека. Мировую цивилизацию они видят по- лифоничной, многоцветной, и это правильно, потому как обще­человеческой цивилизации как некоего цельного нет. Нынешнее евразийство призывает сбалансировать европейское, западное и азиатское восточное начала в единую цивилизационную осно­ву, это означает открытость и перед Западом, и перед Востоком, и не только.

Разделяя взгляды предшественников (Гиппократа, Геродота, Монтескьё, Тюрго и др.) на важнейшую роль природной среды в формировании культурно-психологического единства той или иной человеческой общности, евразийцы выделили важный гео­политический фактор в концепции «месторазвития». Это есте­ственное пространство, по своим природным данным (равнины, реки, отсутствие препятствий и т. п.) способствующее объеди­нению народов, его населяющих. Таким исконным для разви­тия русского народа пространством стали бескрайние просторы Евразии, которые постепенно и слились с понятием «Россия». «Природа Евразии в гораздо большей степени подсказывает людям необходимость политического, культурного и экономи­ческого объединения, чем мы наблюдаем то в пределах Европы и Азии, — писал П.Н. Савицкий. — Евразийское «месторазви­тие» по основным свойствам своим приучает к общему делу. На­значение евразийских народов — своим примером увлечь на эти пути также другие народы мира»^{[564] [565]. Внутри России все эти осо­бенности приобретают иной вид, специфическую российскую окраску. Важно не только то, что Россия является частью Евро­пы и Азии, но и то, что она не является ни Европой, ни Азией, взятые в их чистом виде: Россия есть нечто третье[566].}

Специфика России такова, что она — часть Вселенной, спо­собной в основном быть такой, что внутренние связи и обмены придают определенное органическое единство^[567]. Идея евразийства во многом совпадает с общенациональной идеей, органически соединенная с идеей возрождения России. А семя реформ, как го­ворил в свое время Столыпин, может быть плодотворным, только если оно упало на «национальную почву». Таким образом, мы вы­ступаем за национальный подход к трансформации современной Ррссии, так как именно нации на протяжении последних трехсот лет были основными «действующими» лицами истории, но с уче­том цивилизационных вызовов. Что мы подразумеваем под «на­циональной почвой», национальным подходом? Чтобы ответить на этот вопрос вновь обратимся к великому социологу XX века П.А. Сорокину, разработавшему интереснейшую теорию револю­ции. Общество движется по схеме: нормальное развитие — рево­люция — нормальное развитие^[568]. Однако революция — это вовсе не «локомотивы истории», а разрушительные взрывы, представля­ющие собой реакцию общества на нарушение им самим психофи­зических основ собственной жизнедеятельности. Сорокин реши­тельно подчеркивает, что основной причиной и непосредственной предпосылкой всякой революции всегда было усиливающееся по­давление базовых инстинктов большинства населения^[569].

Инстинкты — сложные комплексы рефлексов, унаследо­ванных или приобретенных, «автоматически» отражающих по­требность организма и ориентирующих последний на ее удо­влетворение. Потребности, а следовательно инстинкты, могут «конкурировать» друг с другом, подавлять друг друга, и здесь велика роль сознательной воли в выборе приоритетов. К числу базовых инстинктов относятся: пищеварительный; собственни­ческий; инстинкт самосохранения (как индивидуального, так и коллективного); половой; инстинкт свободы; инстинкт само­выражения унаследованных способностей^[570]. Иначе говоря, голод и обнищание, страх и принуждение, невозможность создать се­мью и найти занятие по желанию — таковы главные «пусковые пружины» революции. Таким образом, революция предполагает глубокий и устойчивый сдвиг в психофизических основах по­ведения масс, за которым следует цепной процесс структурных измерений в механизмах взаимодействия базовых инстинктов, индивидуальных и коллективных, имеющий разрушительные последствия для общества в целом.

Раскрывая разрушительный потенциал революции, Сорокин видел альтернативу в реформах, однако сами реформы несут в себе опасность скатывания в революции, если они наруша­ют психофизический базис общества, систему его коллектив­ных рефлексов. Чтобы избежать революции, реформы долж­ны отвечать ряду фундаментальных императивов: «реформы не должны попирать человеческую природу и противоречить ее базовым инстинктам»; «тщательное научное исследование конкретных социальных условий должно предшествовать лю­бой практической реализации их реформирования»; «каждый реконструктивный эксперимент вначале следует тестировать на малом социальном масштабе»; «реформы должны прово­диться в жизнь правовыми и конституционными методами»^[571]. Тем самым Сорокин сформулировал четыре канона эволюци­онных реформ, «попирание которых делает каждую попытку социальной реконструкции тщетной», и четко противопоста­вил им реформы революционные. Сорокин заключает: «Вы­вод гласит: национальности как единого социального элемента нет, как нет и специально национальной связи. То, что обо­значается этим словом, есть просто результат нерасчлененно- сти и неглубокого понимания дела»^[572]. Иначе говоря, если разо­рвать экономическое, политическое, идеологическое единство, территориальную общность, то нация перестает существовать, ибо особой национальной связи нет. Отвергнуть такой вывод нельзя, поскольку нации действительно формируются на ба­зе разнородных связей и по своей природе не вечны, однако история показывает, что они гораздо более долговечны, чем классы, идеологии, экономические системы. То, что потенциал национального единства способен сохраняться вопреки разры­ву конкретных форм национальных связей, заставляет искать основу этого единства на другом, более глубоком психофизи­ческом уровне (базисе).

Психофизический базис опирается на определенный «код», который запечатлен в подсознании образами и понятиями и призван «автоматически» оценивать, упорядочивать проявле­ния врожденных инстинктов. «Код» формируется веками, т. е. он сконцентрировал опыт данного народа в области религии, нравственности, семейного быта, властных отношений, хозяй­ства и т. д. Таким образом, можно говорить о наличии нацио­нальной общности, сущность которой состоит в том, что она есть специфическая совокупность реальных этических норм, преобразованно отражающих переплетение вековых жизненных процессов данного народа, концентрированно запечатленная в подсознании человека. Эта общность проявляется в специфи­ке психических реакций — индивидуальных и коллективных — на'различные жизненные ситуации.

Еще одна причина самостоятельности национальной общ­ности заключается в том, что ее код «записан» в подсознании и не может быть стерт текущими событиями. Только коренное изменение в основах жизни нации на протяжении ряда поко­лений может внести в этот код кардинальные изменения. Пси­хологически национальная общность есть подсознательная привязанность людей к определенному вековому жизненному укладу как целому, даже если они осознают все изъяны «этой страны» и не распространяют свою привязанность на всех но­сителей данного уклада и на все его стороны. Отсюда следует, что «национальная идея» всегда выражает главные интересы нации на определенном историческом этапе с точки зрения ее сплочения и самобытного развития в мировой общности наций. Специфику российской национальной общности и национальной психоло­гии можно объяснить «отложением» и «переплетением» в под­сознании населения таких процессов, как: многовековое освое­ние диких и полудиких лесных пространств в долинах верхней Волги и Оки в условиях суровой зимы и короткого лета; уко­ренение православия, его борьба с язычеством, католичеством, расколом и сосуществование с исламом; почти три века татаро- монгольского господства; три с половиной века крепостничества; пять веков самодержавия и диктатуры и их борьба с «беглыми» казаками, «классовыми врагами», «оппозицией»; длительная история сельской общины, а также патерналистские и коллек­тивистские формы хозяйства и быта; пять веков расширения территории и включения (как мирного, так и насильственного) в орбиту влияния и тесного взаимодействия разнородных этно­сов от Балтики и Карпат до Тихого океана.

405

3.