Глава 2 От британского верховенства к американскому

В конце предыдущего тысячелетия Лейбористская партия устроила в только что построенном Millenium Dome в Лондоне прием в честь Нового года. Праздество должно было продемонстрировать, какой потрясающей страной является Британия.

К концу II тысячелетия Британия представляла собой небольшой остров у западного побережья Евразии, возвышение которого началось с нескольких факторий, основанных предприимчивыми купцами в разных концах света. Обнаружив вакуум власти в рассыпающихся империях или на ничейных землях, заселенных народами, которые не знали государства, британцы создали обширнейшую империю. Они проложили путь к современности, и в конце XIX века владения и влияние Британии распространились по всему миру. В прошлом столетии ее аванпосту в Новом Свете было суждено еще больше преумножить ее военное и экономическое наследие. Так что, нужно полагать, все, о чем мечтал Вергилий для Рима и о чем говорит эпиграф к настоящей книге, в значительной мере исполнилось для наследников «державного острова» (Шекспир, «Ричард И», акт 2, сцена 1, речь Джона Гонта). Однако на праздновании в великолепном Millenium Dome гордости за эти поразительные британские достижения не чувствовалось. Дело в том, что, с точки зрения модернизационного проекта «новых лейбористов», прошлое Британии, особенно ее империя, стало неполиткорректным.

Но так было не всегда. Вот, например, письмо, написанное королем Беллом и королем Акуа из Камеруна (Западная Африка) 6 ноября 1881 года премьер-министру Соединенного Королевства Уильяму Гладстону, представлявшему партию либералов:

Дорогой У. Гладстон,

Мы, ваши слуги, сошлись сегодня в полдень, чтобы написать Вам несколько строк, и надеемся, что письмо наше найдет Вас в добром здравии, в каковом и мы пребываем в настоящее время. Поскольку до нас дошел слух, что Вы — главный человек в Палате общин, то мы и пишем Вам, чтобы сообщить, что хотим быть под управлением Ее Величества. Мы хотим, чтобы нашей страной управляло правительство Великобритании. Мы устали править этой страной самостоятельно, каждый спор кончается войной и зачастую ведет к потере многих жизней, так что мы думаем, что лучше всего отдать нашу страну вашим британцам, которые, несомненно, принесут в нее мир, цивилизацию и христианство. Окажите милость, пожалуйста, доведите эту нашу просьбу до сведения королевы и руководителей британского правительства. Сэр, окажите милость, пожалуйста, помогите нам в этом важном начинании. Мы слышали, что Вы добрый христианин, и потому надеемся, что Вы сделаете все, что в Ваших силах, чтобы удовлетворить нашу просьбу. Мы готовы упразднить все наши языческие обычаи... Несомненно, Господь благословит Вас за то, что Вы принесете свет в нашу страну. Пожалуйста, пришлите нам ответ как можно скорее (F.O.403/18, Public Records Office; цит. по: Doyle 1986:162).

Гладстон заколебался, и инициативу перехватила Германия. Этот пример может служить главным оправданием империй, а причины колебаний Гладстона — главными и до сих пор весомыми аргументами против[24].

Но как возникло это доминирование англоязычных народов, и сохранится ли оно в будущем?

Британская империя

Линда Колли в своей примечательной книге под названием «Британцы» доказывает, что народ, создавший одну из величайших империй, сформировался после Славной революции 1688 года в результате ряда войн между Британией и Францией.

Эта непрекращающаяся война с католической Францией создала чувство угрозы со стороны «Другого», которое породило общий патриотизм протестантов, объединившихся для создания Великобритании. Приобретение экзотических заморских террито- рий, призванных компенсировать потерю Америки, также усилило это чувство — «мы» против «них». Более того, империя дала присоединившимся к Англии шотландцам возможность проявить свою древнюю воинственность, а рабочие места и возможность торговать, обеспеченные империей, открыли им путь к всевозможным выгодам.

У Славной революции 1688 года было еще одно последствие. Необходимость финансировать войны с Францией вызвала создание Банка Англии и возникновение института государственного долга. Это привело к финансовой революции 1694-1696 годов, которая обеспечила значительное расширение кредитного механизма и возвышение банкиров и биржевых маклеров, заинтересованных в расширении кредитования зарубежных заемщиков[25]. Кроме того, несмотря на законы о мореплавании и меркантилистскую политику XVII и начала XVIII веков, происходило значительное расширение торговли.

После создания института национального долга финансовые интересы Сити, делового центра Лондона, стали во все большей степени учитываться влиятельными политическими и общественными кругами страны — знания дельцов были нужны для финансирования непрерывных войн, а национальный долг был выгоден тем, кто мог в него инвестировать, включая землевладельцев. Результатом стало партнерство между землевладельцами и финансистами. Они выступили покровителями «джентльменского капитализма», который Питер Кейн и Энтони Хопкинс в своей книге «Британский империализм» назвали главной движущей силой Британской империи. Именно капиталисты-джентльмены были заинтересованы в строительстве сильного военного флота и экспорте итогов революции «посредством поддержки интересов собственников за рубежом и использования сравнительного превосходства Великобритании в предоставлении финансовых и торговых услуг для осуществления кредитования, перевозок и страхования, чтобы таким образом завладевать растущей долей мировой торговли... Успешная экспансия, подкрепляемая колониальными захватами, порождала доходы и прибыли, помогала обслуживать национальный долг и способствовала росту занятости и политической стабильности» (Cain,Hopkins 2002:100-101).

Крупные землевладельцы Англии и Шотландии, ранее составлявшие разные социальные группы, к концу XVIII века образовали единый британский правящий класс. В последнюю треть века рост населения ускорился, что привело к повышению спроса на продовольственные культуры и взлету цен на пшеницу, а это, в свою очередь, вызвало увеличение доходности земли. Благодаря своему возросшему богатству шотландские аристократы могли теперь, как и подобает джентльменам, принимать участие в столичной жизни. Одновременно происходило крупномасштабное перераспределение земельной собственности путем скупки земель и наследования. Эти факторы вместе с браками между богатыми английскими и шотландскими землевладельцами вели к их консолидации в единый класс. К тому же последний стал все более превращаться в служилый класс, являющийся носителем патриотической ментальности. Родители отправляли своих отпрысков на учебу в закрытые частные школы и университеты, где юные представители правящей социальной группы воспитывались в духе патриотизма, а изучение античности (с особым превознесением Рима) прививало им понимание, что их долг — служить и воевать.

Земельные владения, которыми обладали новые финансисты из лондонского Сити, насчитывали мало акров, но богатство этого слоя росло. В отличие от процветавшего в провинциях нового класса промышленников, базой финансистов были Лондон и юго- восток, и они могли жить как настоящие джентльмены. Ведь в идеале джентльмену, пишут Кейн и Хопкинс, требовался «доход и по возможности немалое богатство, но он не должен был марать себя стяжательством, равно как не должен был поддаваться развращаю- щему влиянию власти, сопутствующей высокому положению в обществе». В кодексе чести джентльмена долг занимал более высокое место, чем продвижение по социальной лестнице. «В социальном устройстве, в котором доминировали джентльменские нормы, производство не пользовалось почтением. Работа непосредственно за деньги, в противоположность получению денег без непосредственного вовлечения в производство, ассоциировалась с зависимостью и культурной неполноценностью». Джентльмен разрешал противоречие между потребностью в получении дохода и презрительным отношением к труду, занимаясь теми видами деятельности, которые были максимально далеки от приземленного мира производства товаров, но «позволяли накапливать богатство таким образом, чтобы это не противоречило джентльменскому образу жизни» (Ibid., 4-5). Лучше всего этим критериям удовлетворяло положение рантье, живущего за счет крупной земельной собственности.

Но столь же подходящим было и положение крупных финансистов и банкиров из Сити. Они богатели и жили в столице, а природа их бизнеса — управление чужим капиталом, а не накопление собственного путем грязной промышленной деятельности, — обеспечивала приемлемые для джентльмена непрямые и невидимые потоки дохода. Поскольку их бизнес не требовал полного рабочего дня, они могли позволить себе светскую жизнь обитателей столичного Лондона. К концу XVIII века они были ассимилированы правящим классом джентльменов, в котором до этого преобладали землевладельцы-аристократы. Закрытые частные школы и престижные университеты воспитывали их детей в соответствии с ценностями класса джентльменов, а многие к тому же покупали поместья и делались совершенно неотличимыми от старой земельной аристократии.

С окончанием в 1815 году наполеоновских войн отошли в прошлое и опасности, которыми грозила Великобритании Европа со времен Славной революции. Оставались только три серьезные проблемы. Все они были так или иначе связаны с вопросом о национальной идентичности, который стал вновь актуален после того, как исчез «Другой», т.е. католическая Франция, наличие которой определяло идентичность на основе мобилизации протестантов против общего врага. Первая возникла в результате включения Ирландии в состав Соединенного королевства по Закону об унии 1800 года — это должно было помешать Наполеону использовать ее как базу для нападения на Англию. Тем самым был поднят вопрос об эмансипации католиков — ведь предоставить гражданские права ирландским католикам, отказывая в них католическому меньшинству в самой Британии, было нельзя. Эмансипация католиков была осуществлена в 1829 году, но яростный религиозный национализм ирландцев, многие из которых так никогда и не смирились с включением своей страны в состав Соединенного королевства, преследует Великобританию и по сей день.

Второй проблемой была парламентская реформа. Она была порождена усиливающимся чувством, что участие масс в войнах с Францией должно быть вознаграждено расширением права голоса. С этим была связана и фискальная необходимость понизить бремя государственного долга, на обслуживание которого уходило почти 80% государственных доходов. К тому же у правящей элиты возникло понимание, что насаждающая монополии меркантилистская система вредит экономическому росту и создает угрозу для социальной стабильности[26]. Это понимание вылилось в серию инициатив правящего класса джентльменов по спасению общественного строя. После 1815 года были резко сокращены государственные расходы, в 1819-м был восстановлен золотой стандарт, а в 1820-х годах были снижены таможенные тарифы. Постепенно выкристаллизовывались характерные черты британского либерального экономического миропорядка, основой которого стали финансовая политика в духе Гладстона, твердые деньги, свобода торговли и laissezfaire. Расширение права голоса благодаря закону о парламентской реформе 1832 года отвечало народным требованиям о расширении гражданских прав, созревшим в период наполеоновских войн. Этот закон «удостоверил политическую приемлемость новой собственности на юге Англии, а также собственности, созданной в ходе Промышленной революции в провинциях», — пишут Кейн и Хопкинс (Cain, Hopkins 2002:84),хотя право голоса оставалось ограниченным вплоть до конца XIX века.

Столь же судьбоносной была отмена в 1846 году «хлебных законов». В 20-х годах XIX века и сельское хозяйство, и промышленность столкнулись с трудностями. Производство зерна в стране не успевало за ростом населения, импорт продовольствия увеличивался, а это вело к ослаблению позиций землевладельцев. «Хлебные законы», повысившие пошлины на импортируемое продовольствие, делались все более обременительными. Для смягчения растущего недовольства нужен был переход к более открытой экономике. К тому же и новые отрасли промышленности, особенно хлопчатобумажная, нуждались в зарубежных рынках для решения нараставшей проблемы безработицы. Выход из тупика предложил лондонский Сити. При снижении импортных пошлин ввоз зерна позволил бы решить проблему нехватки продуктов питания. Иностранные поставщики зерна получили бы деньги для покупки британской промышленной продукции. Коммерсанты из Сити обеспечили бы финансирование, транспортировку и страховку увеличившегося товаропотока, а порождаемые при этом дополнительные доходы бюджета позволили бы облегчить налоговое бремя и сократить государственный долг. Таким образом, политически влиятельные богатые землевладельцы увидели в отмене «хлебных законов» средство «умиротворить и частично принять в свои ряды наиболее успешных представителей нового богатства, созданного экономическим развитием» (Ibid.), сохранив при этом собственную власть. Но политика свободы торговли всего за одно поколение подорвала прибыльность сельского хозяйства, а с ним и экономическую базу землевладельцев. Продолжение традиции джентльменского капитализма легло на плечи Сити и нарождавшегося слоя интеллектуалов и лиц свободных профессий[27].

Кейн и Хопкинс отмечают, что, хотя Великобритания была первой индустриальной страной, промышленники никогда не оказывали сильного влияния на британскую экономическую, внутреннюю и внешнюю политику. В первую очередь потому, что эти новые источники богатства всегда считались неподобающими для джентльмена; более того, жившие главным образом в провинции промышленники не могли принимать участия в полной блеска общественной и политической жизни столицы, которая и определяла джентльменский уклад британского капитализма. К концу века наиболее богатые промышленники были без особой охоты допущены в высшие круги, но на них так и осталось несмываемое пятно неджентльменского характера их деятельности. К тому же, не считая первого взрывного этапа индустриализации, они никогда не играли главной роли в процессе роста экономической мощи Великобритании. Когда Промышленная революция стала распространяться по всему миру, в частности, захватила бывшую британскую колонию — США, промышленное лидерство вскоре перешло в Новый Свет. Зато Великобритания сохранила лидерство в предоставлении международных услуг — в морских перевозках, страховании и, прежде всего, в сфере финансов. Благодаря империи Лондон оставался центром охватывавшей весь мир сети торговых и финансовых отношений. Пока сохранялось финансовое и торговое превосходство, экономические источники британского могущества не оскудевали. Закат Британской империи начался после того, как в результате Первой мировой войны Лондон уступил Нью-Йорку роль финансовой столицы мира.

Третьим следствием окончания наполеоновских войн для внутреннего состояния страны было то, что даже после потери американских колоний границы Британской империи расширились настолько, что стали охватывать пятую часть населения мира, а в 1820 году, возможно, даже 26% (Bayly 1989:3). Как следовало обходиться со всеми этими людьми, которые к тому же не были британцами? Запрет работорговли в 1807 году означал, что рабами они быть не могли. Поскольку рабство сохранилось и после 1807 года, Лига борьбы с рабством, объединившая представителей ряда религиозных деноминаций, в основном евангелического толка, и светских активистов, в частности утилитаристов, сумела в 1833 году провести закон о запрете рабства, а британский военно-морской флот принялся активно проводить его в жизнь по всему миру. Министр по делам колоний Годрич заявил в 1833 году, что цель британского правительства заключается в том, чтобы «нести в отдаленные регионы как можно больше духа гражданских свобод и тех форм общественного устройства, которым Великобритания главным образом обязана своим высоким положением в ряду цивилизованных народов». Для достижения этой цели был необходим экспорт джентльменского кодекса, в частности, путем создания джентльменской землевладельческой элиты в колониях, а также экспорт британских джентльменов, которых привилегированные закрытые школы и старинные университеты готовили к управлению империей, над которой никогда не заходит солнце. Главной ареной для воплощения патерналистской версии этой политики являлась Индия. Идеальным способом поддержания имперского порядка была система непрямого правления, при которой «созвездием экономических сателлитов империи управляли иностранцы, обогащенные дарами английской культуры» (цит. по: Cain, Hopkins 2002: 98,99), а если это оказывалось невозможным, то прямое правление должно было осуществляться призванными на роль попечителей джентльменами.

В ходе внедрения этой системы отношений, целью которого, по словам Пальмерстона, был «экспорт той самой саморегулирующейся системы, которая преобразовывала британское общество» (Ibid., 99), Индия должна была стать жемчужиной имперской короны не только по торговым соображениям, которые и побудили в свое время к ее захвату, но и потому, что она давала империи ее главную опору — большую регулярную армию, которая оплачивалась из поступающих из Индии налогов и хранила имперский мир на пространстве от Суэца до Южно-Китайского моря. Однако приобретение этого украшения империи и поддержание глобального порядка, при котором, по словам Пальмерстона, «правительство должно открывать и охранять пути для торговцев» (Webster 1951:750-751), не осталось неоспоренным во внутренней британской политике.

Либеральная партия представляла, по преимуществу, радикалов и промышленные интересы провинций. Огромный экономический динамизм частной экономики в Великобритании породил массовое требование перехода к компактному государству и дешевому правительству. Радикалы из среднего и рабочего классов поддерживали эту политическую программу, поскольку видели в ней путь к ограничению влияния аристократов, государственного долга и «старой коррупции», позволявшей тратить деньги налогоплательщиков в интересах политически влиятельных кругов. Столь несхожие мыслители, как Томас Пейн и Джон Стюарт Милль, выступали за свободу индивидуального выбора. Главным воплощением этого либерального течения в британской политике был Гладстон. Кейн и Хопкинс пишут, что он «был олицетворением либеральной идеи, центром которой являлась собственность среднего класса, промышленная и прочая, но при этом уважал аристократические и джентльменские ценности, а также апеллировал к ремесленникам с их врожденной враждебностью к государству как инструменту репрессий и „пожирателю налогов"» (Cain, Hopkins 2002:136). Это сближение интересов собственников, не принадлежавших к числу аристократии, и значительной части работающего населения в вопросе об ограничении государства позволило Гладстону с помощью его знаменитых бюджетов открыть эпоху реформ, которая сделала реальностью ограниченное государство или, как называли этот режим его недоброжелатели, laissezfaire.

Однако у либералов было двойственное отношение к империи. В нежелании Гладстона ответить согласием на призыв королей Белла и Акуа из Камеруна было связано с классическим либеральным взглядом на империю, который находит отклик и по сей день — не в последнюю очередь и в сердцах моих друзей-либерта- рианцев. Хотя Адам Смит мало что сказал об империи как таковой6, его последователи Кобден и Брайт, которые (вместе с Гладстоном как главой либералов) были вождями антиимперской партии, совершенно правильно (вслед за своим лидером) утверждали, что аргументы, которыми имперское лобби доказывает, будто империя отвечает экономическим интересам британского населения, не выдерживают критики. Даже сегодня историки экономики не могут прийти к единому мнению в вопросе о соотношении между издержками на сохранение и расширение Британской империи и экономическими выгодами от нее после 1850 года (см.: Cain 1998)[28]. Классические либералы XIX века справедливо утверждали, что, поскольку международная торговля и инвестиции взаимовыгодны (игра с положительной суммой), для получения выгод от торговли не нужна никакая империя. Достаточно режима свободы торговли и laissezfaire.

Кроме того, поскольку они, в отличие от своих американских кузенов, исповедовали правильную доктрину свободы торговли — несмотря на любой протекционизм со стороны других стран односторонний режим свободы торговли отвечает национальным интересам, — они не нуждались в империи и как в инструменте принуждения других стран к режиму свободы торговли и инвестиций. Они были правы, требуя одностороннего введения режима свободы торговли, что Великобритания и сделала в 1846 году, отменив «хлебные законы». Но эти классические либералы шли еще дальше и верили, что взаимозависимость, возника-

6. Он              много чего сказал об издержках и выгодах, приносимых колониями, осо

бенно в Северной Америке. Но колонизация — это лишь одна из форм прямого империализма. Индия, к примеру, не была колонией (с белыми поселенцами), но при этом являлась центральным звеном Британской империи. И не вся она была под прямым правлением Британии. Управление княжествами, составлявшими значительную часть британских владений в Индии, осуществлялось непрямым образом — через политических представителей, которые были при каждом дворе местных правителей.

ющая в результате глобальной сети взаимовыгодной торговли и инвестиций, приведет ко всеобщему миру. Они проецировали на международную арену спонтанный порядок рыночной экономики, в которой непреднамеренно возникает гармония между внешне конфликтующими интересами. Это, разумеется, идеология Просвещения, получившая классическое выражение в работе Канта «К вечному миру». Апофеозом этого английского либерализма стала книга «Великое заблуждение», написанная сэром Норманном Энджеллом. Следуя традиции Либеральной партии, он доказывает, что война экономически иррациональна, поскольку создает чрезмерное фискальное давление, побежденные страны редко выплачивают контрибуцию, колонии не приносят прибыли, а «торговля не может быть уничтожена или захвачена военной силой». Но «какова действительная гарантия хорошего поведения одного государства по отношению к другому? Это детальная взаимозависимость — и не только в экономическом, но и во всех других смыслах, — которая приводит к тому, что в случае неоправданной агрессии одного государства против другого страдают интересы самого агрессора» (Angel 1911:302).

Однако либералы не отказывались от империи полностью по причине, которую Энджелл описывает следующим образом: «Когда состояние территории таково, что социальное и экономическое сотрудничество других стран с ней невозможно, можно ожидать военного вмешательствам не в результате *,захватнической иллюзии", но как выражения реальных социальных сил, требующих поддержания порядка. Такова роль Англии в Египте или, если уж на то пошло, в Индии. И если у Америки есть какие-либо оправдания своего присутствия на Филиппинах, то они состоят не в том, что она покорила страну и „захватила" население, как в старину воинственное племя могло устроить набег, чтобы захватить стадо скота, а в том, что она занимается там поддержанием порядка и управлением, чего местные жители сами для себя сделать не в состоянии» (Ibid.). Это аргумент, исходящий из «бремени белого человека», означает, что даже либералы приветствовали империю в роли хранительницы Рах.

Британский Рах, который гарантировал свободу торговли во всем мире, был основан на превосходстве военно-морского флота Великобритании, в то время как политика поддержания равновесия сил предотвращала ситуацию, при которой в Европе установилось бы господство какой-либо державы или союза держав. К концу XIX века промышленное и технологическое лидерство перешло от

Великобритании к Соединенным Штатам Америки. ВВП США и Германии быстро увеличивался. К 1913 году ВВП обеих этих стран был больше, чем у Великобритании (и ее отставание от США было особенно значительным, см. рис. 2). Эти находящиеся на подъеме державы являлись вызовом британской гегемонии.

Хотя бесконечный спор о причинах Первой мировой войны по-прежнему продолжается8, для вхождения Великобритании в войну существенным фактором была германская программа развития военно-морского флота и тем самым угроза британскому господству на морях, а вследствие этого — и сохранению ее мировой империи. Однако вступив в войну, начавшуюся с убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда сербским националистом в Сараево в августе 1914 года, Великобритания, по сути дела, подписала смертный приговор своей империи. Эта война и следующая, выросшая из нее, уничтожили финансовое доминирование Британии, которое и составляло финансовую основу ее империи. В течение последующего столетия бремя поддержания Рах перешло к ее бывшей колонии в Новом Свете.