И. ФАКТЫ ПРОШЛОГО

Выше мы по существу уже дали краткое описание того метода, при помощи которого экономист должен исследовать хозяйство прошлого или других стран и цивилизаций. При этом точно так же неуместно какое-либо дистанцирование от действительности.

Совершенно ясно, что такой полный переворот в отношении национальной экономии к истории, сколь бы важен он ни был, на

толкнется на сопротивление. Старые схемы, ступени и стили долго еще будут влачить свое существование, несмотря на их оторванность от действительности. Историческое мышление экономистов, направленное на проникновение в суть отдельных явлений, должно еще будет пробивать себе дорогу, несмотря на очевидную правильность такого подхода. Поэтому при исследовании германского хозяйства на рубеже XIX—XX или XVII—XVIII вв. необходима вовсе не выработка предельно обобщенных типов для краткой характеристики эпохи, например “высокий капитализм” или “ранний капитализм”. Напротив, надлежит анализировать отдельные хозяйственные образования с точки зрения присущих им упорядочивающих форм. Синтезом можно будет заняться лишь позднее.

Если мы обратимся к средним векам и оставим в стороне тот туман, которого напустили прежние учения о типах в вопросе о великом историческом богатстве форм, встречающемся в ту эпоху, то мы найдем там разные виды феодальных землевладений, хозяйства свободных крестьян, городские производственные единицы купцов, торгующих с разными странами, предприятия ремесленников, надомных работников, розничных торговцев, которые теснейшим образом связаны с домашними хозяйствами.

Для начала выберем североитальянский монастырь Боббио, земельное владение в долине Требии, хозяйственное руководство которым в IX в. весьма красноречиво описал Л.М.Хартман. Боббио был богатым монастырем. Он располагал владениями в самых разных районах Ломбардии; многие из них были удалены от монастыря на 200 км, так что сообщение с ними осуществлялось собственными судами по рекам По и Тичино. Однако Боббио вовсе не был самым богатым монастырем своего времени, он может рассматриваться как типичный пример организации церковных и светских землевладений тогдашней Северной Италии.

Ядром этого большого хозяйственного образования был сам монастырь с 36 вспомогательными зданиями. Здесь помещались не только главная администрация, но и хозяйственные объекты, например склады для сельскохозяйственных продуктов, полученных с близлежащих монастырских земель, а также ремесленные мастерские. Большая часть монастырских угодий обрабатывалась своими силами — это были земли, возделывавшиеся феодально зависимыми крестьянами. Однако земельные владения монастыря были столь разбросаны, что не вся земля могла обрабатываться своими силами, так что существовало множество относительно самостоя

тельных подворий, управлявшихся особым уполномоченным монастыря, который в свою очередь подчинялся центральной монастырской конторе. Осуществлялось определенное разделение труда, так что отдельные земли специализировались на производстве конкретных продуктов, как, например, монастырские владения у озера Гарда на производстве растительного масла. Меньшая часть угодий сдавалась в аренду свободным, полусвободным и зависимым крестьянам. В целом насчитывалось 650 арендаторов. В экономических расчетах главной монастырской конторы четко прослеживалось разделение земли на две категории — обрабатываемую собственными силами и отдаваемую в аренду. Но обе они были теснейшим образом связаны, в том числе с точки зрения распределения трудовых ресурсов.

Ремесленное производство было сосредоточено в центре монастырских земель — в постройках на его территории. Здесь в специальных мастерских работали пекари и мясники, сапожники и ткачи, седельщики и кузнецы-оружейники, столяры и бондари, велась выделка пергамента и т.д. Кроме того, ремесленные изделия производились в хозяйствах арендаторов, отчасти для собственного потребления, частично же для нужд монастыря. Из сохранившихся летописей отчетливо видно, что управление столь разветвленным производственным аппаратом и распределение потребительских благ между таким множеством членов хозяйства, а также на культурные и представительские цели было весьма нелегкой управленческой задачей.

Столь же мало, как большинство других крупных землевладений, Боббио был в хозяйственном отношении “отгорожен” от

внешнего мира. Уже денежный оброк, который платили крестьяне и годовая сумма которого доходила до 220 золотых солидов, свидетельствует о существовании денежных отношений и связей. Различные необходимые в хозяйстве блага, например отдельные виды пряжи и пряности, покупались на рынках.

Что же представляет собой Боббио с точки зрения национальной экономии? Своеобразное “слияние?’ различных форм порядка в конкретное целое. В ядре этого космоса находится “централизованно управляемое хозяйство”, к которому подсоединены сотни малых зависимых хозяйственных мирков — отдельных арендных хозяйств, каждый из которых в свою очередь представляет собой маленькое, преимущественно “централизованно управляемое” хозяйственное образование. Все они словно бы втиснулись в большое тело централизованно управляемого хозяйства. В рамках этого большого монастырского хозяйства крепостные или полусвободные крестьяне вряд ли могли осуществить “свободный потребительский выбор”. Поскольку работы в поместье выполнялись подневольными крепостными или полусвободными крестьянами, то не был свободным труд. Данное обстоятельство при характеристике централизованно управляемого хозяйства также окажется существенным. Люди во всех отношениях были подвластны приказу центральной управляющей инстанции. Однако в тех случаях, когда договоры с управляющими органами поместья заключали свободные люди, налицо была несколько иная ипостась централизованно управляемого хозяйства, о чем тоже еще предстоит поговорить особо. Свободных работников в принципе никто не принуждал трудиться в Боббио. Но свобода плохо сочеталась с традицией и была сильно ограничена длительностью трудовых договоров, составлявшей, как правило, 29 лет.

Итак, в Боббио “доминировали” элементы “централизованно управляемого хозяйства”. Они господствовали. Но помимо них наличествовало и нечто иное. В качестве “дополнения” к ним и переплетаясь с ними, существовали и элементы “менового хозяйства”, поскольку Боббио производил и для рынка, чтобы иметь в свою очередь возможность делать там покупки, для чего в монастырской кассе должны были всегда водиться деньги, обеспечивающие потребности меновых отношений. Данное хозяйственное обра

зование в целом было комплексом идеально-типических форм порядка, которые мы можем выделить в отдельности, дабы исследовать указанные формы в их чистоте29.

Проведя аналогичный анализ в отношении сельского хозяйства XIV в., мы обнаружили бы, что из похожих элементов, но в ином сочетании складывались другие хозяйственные образования. К тому времени, как известно, крупное сельскохозяйственное предприятие — поместье — в значительной мере уже разложилось. Основным действующим лицом в сельском хозяйстве стал крестьянский двор. Большинство продуктов производилось теперь крестьянской семьей в своем хозяйстве для собственного потребления или для нужд землевладельца, и их производство подчинялось центральному регулированию, в цепочке которого выделялись следующие звенья: сам глава семьи, община-марка, распределявшая повинности между своими членами и принимавшая решения по альмендам, и наконец, землевладелец. Таким образом происходило сцепление трех хозяйственных единиц, осуществлявших централизованное регулирование. Но некоторые продукты производились для обмена с соседями и ближайшим городом, который был центром меновых отношений; при этом на городских владельцев раздаточных мануфактур работали на дому некоторые из окрестных крестьян. Следовательно, хотя и при данном порядке хозяйствования имело место взаимопроникновение элементов обеих хозяйственных систем, происходило это в иной, специфической форме.

Средневековое ремесло также было организовано вовсе не столь единообразно, как полагают сторонники концепции “городского хозяйства”. Напротив, разнообразие, которое мы здесь встречаем, столь огромно, что его едва ли можно объять мысленным взором. Оно особенно нас привлекает, ибо здесь вопрос о том, возможно ли обнаружить единые формы порядка, стоит с особой остротой.

Для отдельного средневекового мастерового в первую очередь было важно, принадлежит ли его ремесло к числу “закрытых” или “открытых”. В “закрытом” состоянии ремесла пребывали весьма часто, однако степень и форма закрытости бывали весьма различными. Например, в некоторых городах число мясных, калашных и сапожных рядов было ограничено властями. Наряду с этим широко распространен был другой метод закрытия: принудительное объединение в цехи. Ибо если цех имел право отклонить просьбу о вступлении или установить высокий вступительный взнос для своих членов, то он, а не власти выступал инс

танцией, регулирующей возможность заниматься ремесленным производством. До поры до времени ремесленникам даже удавалось ограничить круг допущенных к тому или иному делу немногими избранными семьями: так, например, обстояло дело у парижских ткачей в XIII в.

И напротив, подчас цехам не удавалось достичь жесткой регламентации. Часто они вынуждены были довольствоваться лишь установлением весьма “мягких” ограничений круга лиц, допущенных к соответствующему производству. Нередко городские власти принимали решение о том, что, хотя никто не вправе заниматься тем или иным ремеслом, не будучи членом цеха, цех также не имеет права отказывать кому бы то ни было в приеме или требовать уплаты вступительного взноса. Так, например, обстояло дело в Падуе в XIII в. или в различных ремеслах Кельна в XIV в. Разумеется, новичку приходилось считаться в этих случаях с возможностью подспудного противодействия со стороны собратьев по цеху. Однако “мягкое” цеховое принуждение с хозяйственной точки зрения сильно отличается от “жесткого”.

Наряду с этим в средние века во множестве существовали “открытые” ремесла, доступ к занятиям которыми не был ограничен и не требовал членства в каком-либо цехе. Если магистрат в случае злоупотребления цеха своими правами прибегал к услугам вольных мастеров, то это, разумеется, означало частичное “открытие” ремесла. Но многие города шли гораздо дальше. О Нюрнберге мы уже упоминали, город Брешиа также в 1280 г. четко сформулировал право каждого заниматься любым ремеслом без обязательного вступления в цех.

Было бы заблуждением предполагать, что всякое “закрытое” ремесло вело к монополии, а при “открытом” порядке занятия ремесленным производством господствовала конкуренция. Во всяком случае установление numerusclausus[‡‡], т.е. “закрытие” ремесла, означало для допущенных мастеров весьма ценную привилегию, которая существенно облегчала сговор с целью установления монополистического господства на рынке. Но если число допущенных пекарей, мясников или сапожников было велико — в некоторых городах оно достигало 100 человек и более, то образование монополии было, несмотря на “закрытость” ремесла, делом весьма нелегким. Кроме того, и политика городских властей часто была направлена против монопольных соглашений.

И наоборот, даже в городах, проводивших политику свободы ремесел, мастеровые одной профессии могли объединиться и создать союз с целью монопольного господства на рынке. Интересен в этом отношении пример Болоньи XIII в. Она, как и многие другие города, проводила политику свободы ремесел, но в некоторых ремеслах — хотя и не во всех — она мирилась с объединениями. В них-то последние и складывались (как, например, у портных, столяров и кузнецов), начиная оказывать давление на конкурентов с целью принудить их присоединиться, причем применялись методы, известные нам из истории монополистической борьбы нового времени. Иногда в результате возникало несколько объединений, например у болонских сапожников, которые, как сообщают документы, в XIII в. были объединены в четыре разных союза; их взаимоотношения являли собой своеобразный пример олигополии.

Разумеется, нередко в “открытых” ремеслах возникала и конкуренция, причем опять-таки в различных формах. Подчас магистрат запрещал какие бы то ни было формы образования союзов (как, например, на протяжении всего XIII в. в Ландсхуте, Госларе и Цюрихе). Или же ремесленники какого-либо города, конкурируя друг с другом и с мастерами из других городов, продавали свои изделия на больших ярмарках (например, так было с золотых дел мастерами из Нюрнберга, Кельна и Аугсбурга, которые сами продавали свои изделия на большой ярмарке во Франкфурте). Но то были особые случаи. Гораздо важнее наиболее крупное экспортное производство: текстильное ремесло. Ткачи, производители льняного полотна или бархата из верхненемецких городов зачастую конкурировали друг с другом, продавая поштучно свои изделия купцам, которые сбывали их на крупных ярмарках. Отдельный богатый торговец, владелец раздаточной мануфактуры либо же группа торговцев — владельцев раздаточных мануфактур при этом становились монополистами со стороны спроса. Положение ремесленников становилось гораздо выгоднее, когда они сообща противостояли монополистической группе купцов и заключали коллективное соглашение о поставках им своей продукции. Так произошло, к примеру, в 1424 г. в Любеке, когда было заключено соглашение между цехом янтарных дел мастеров и группой купцов, которые сбывали украшения из янтаря в Западной и Южной Германии, а также в Италии. Здесь, следовательно, одной монополии противостояла другая.

Если мы, наконец, учтем, что городские власти зачастую

шли на прямое установление шкалы цен, особенно часто вторгаясь в ситуацию на монополизированных рынках, то мы получим представление о всем множестве средневековых форм ремесленного хозяйства и одновременно о тех моментах, из которых при помощи выделяющей абстракции можно получить определенные идеально-типические хозяйственные системы и их формы30.

Вся экономическая история может быть проанализирована при помощи подобного метода — не только история европейских народов последних тысячелетий, но и история хозяйства Древнего Египта, Вавилона или Китая в разные эпохи их существования. Отчасти речь об этом пойдет дальше. (В государстве инков XV в., пожалуй, можно было бы обнаружить централизованно-административное хозяйство в самом чистом виде *.)

Во всех случаях важно в полной мере учесть индивидуальные особенности, например специфику китайского семейного крестьянского хозяйства, и нельзя впадать в ошибку, в поисках “нормы” безжалостно отбрасывая неповторимость индивидуального. Повсеместно оказывается, что именно такое пристальное изучение отдельного — возможно, вопреки ожиданиям — приводит к открытию обозримого числа определенных чистых форм. Характер взаимосвязи этих форм и способ, каким они “сплавляются” воедино в различных конкретных хозяйственных образованиях, весьма различны. Меняются местами “доминирующие” и “дополнительные” формы порядка; точно так же меняется и весь общеисторический контекст. И тем не менее в разнообразии порядков хозяйствования, при которых человек осуществлял и осуществляет свою деятельность, наблюдается повторяемость определенных конституирующих форм.

Тем самым положено начало познанию этих идеально-типических форм, которое, вероятно, могло бы стать предпосылкой разрешения большой антиномии. Первый шаг сделан. Но отсутствуют еще две вещи: во-первых, нет точной научной характеристики отдельных, чистых идеально-типических форм, которые до сих пор описывались весьма неточно, с использованием обыденных понятий. Во-вторых, нет систематического подхода к указанным типам: все идеально-типические формы, когда-либо существовавшие в условиях исторически конкретных отдельных хозяйств, должны быть изучены по отдельности, а затем систематизированы.