ДИЛЕММА ЭКОНОМИЧЕСКОГО РОСТА

Еще в январе 2005 г. РИА “Новости” со ссылкой на министра экономического развития и торговли РФ сообщало, что “по прогнозным расчетам необходимые изменения в структуре производства могут произойти не раньше, чем к 2011 году”.

для того, чтобы быть локомотивами экономического роста. Общий итог подобных рассуждений сводился к необходимости развития малого и среднего бизнеса, который успешнее всего будет развиваться именно в этих секторах хозяйства, что и позволит достичь темпа роста более 7% в год и обеспечить достижение конечной цели - удвоения ВВП.

Действительно, за последние годы экономический рост в России колебался между 6 и 7%. Совершенно адекватная констатация причин, не позволяющих экономике выйти на темп развития выше 7%, соседствовала с неверным объяснением как структурных изменений, так и предлагаемых рецептов развития малого и среднего бизнеса. При этом ставка на стимулирование малого и среднего бизнеса как панацеи эффективных структурных преобразований и высокой динамики экономического роста с научной точки зрения вряд ли обоснована.

Ошибочность применения представленной выше логики, а также использования ее в качестве ориентира мероприятий экономической политики и принятия законодательных актов представляется очевидной в силу следующих положений.

Управление структурными изменениями требует создания и развертывания в экономике таких стимулов хозяйственной деятельности, которые бы воссоздавали необходимую, целесообразную для общества пропорцию между ее элементами. Более того, законодательное оформление таких стимулов может привести к замедлению темпа экономического роста, но сам рост будет уже иного качества, т.е. в его основе появятся совершенно иные, продуктивные, стимулы. Так, инвестор при принятии решения имеет мотив получения наибольшего дохода на единицу своих вложе

ний при приемлемом риске. Он может ориентироваться и на меньший риск при относительно невысоком доходе. Возможна ситуация, когда различные структуры вложений по одним и тем же объектам воспроизведут одно и то же сочетание совокупного дохода и риска, обостряя тем самым проблему инвестиционного выбора. В основе такого выбора лежит управленческое решение, т.е. сугубо распорядительное действие по поводу того, куда направлять ресурсы. Именно этот выбор и решение, с одной стороны, детерминированы уже сложившейся пропорцией между элементами (объектами) экономической системы, но, с другой стороны, определяют дальнейшие изменения хозяйственной структуры. В теории инвестиций принято считать, что инвестор ориентируется на извлечение максимально возможной прибыли при реализации каких-либо проектов.

В качестве мотива, который противостоит поведению, ориентированному на извлечение прибыли, выступает форма “рентоориентированного поведения”[231]. Этот тип поведения связан с использованием субъектом своего монопольного положения в чем- либо. Методы присвоения ренты сводятся к спекуляции, получению льготных кредитов, выгодам от процедур приватизации, экспортно-импортным субсидиям. Экономические агенты из любого действия пытаются извлечь ренту подобно людям искусства, которые получают ренту за свою популярность и пользуются неэластичным спросом на продукт своего труда. Когда “рентоориентированное поведение” охватывает все сферы человеческих отношений, оно представляет собой серьезную угрозу дальнейшему развитию общества, подрывает его социальные основы.

Следует не согласиться с А. Ослундом, утверждавшим[232], что “рентоориентированное поведение”[233] пойдет на спад в связи с раз

витием рынка и демократии. Он считает, что размер ренты резко сократился с 80% ВВП в 1992 г. до 10% к концу 1995 г. По его мнению, коррупция и рэкет остались неизменными, “рента” от приватизации и недвижимости не учитывалась в обоих случаях, а вот дотации в экспортно-импортных операциях и субсидирование процентной ставки были либо отменены, либо сократились. Сегодня уровень коррупции в России по разным данным оценивается в диапазоне от 40% ВВП до величины всего ВВП страны. Но если рента от приватизации и недвижимости не учитывалась, то это не означает, что она не менялась. Распределение квот и пошлин, введение акцизов, льготного налогообложения, распределение бюджетных средств на поддержку инвестиционного климата в стране, принятие целевых федеральных и региональных программ, организация “национальных проектов” создают благодатную почву для приобретения ренты.

И, наконец, самый главный вопрос: способно ли “прибылеориентированное” поведение вытеснить “рентоориентированное”? Если прибыль есть разница между доходами, полученными агентом от продажи товара на рынке, и расходами, понесенными субъектом в связи с производством и продажей товара или услуги, т.е. остаточный доход, то почему ориентация на ее получение создает более перспективную модель поведения по сравнению с “рентоориентированным”? Вопрос должен звучать так: не порочна ли сама прибыльная парадигма? “Наиболее значительным признаком прибыли предприятия является, возможно, не только ее остаточный характер, что часто подчеркивается, но и тот факт, что она настойчиво обращается к самым различным проявлениям человеческой психики. Прибыль мобилизует и лучшее, и худшее во имя экономической эффективности. Она неопределен- і на и может терять свое значение, даже если является стабильной и; ограниченной. Она формируется в точках соприкосновения твор-; ческого предвидения, точных наблюдений и конъюнктурных слу-1 чайностей. Она никогда не определяется количественно, важна прежде всего ее форма. Потому что форма этого дохода приводит в движение инстинкты приобретательства, инстинкт власти, инстинкт творчества, а возможно, даже инстинкт альтруизма”[234].

Еще в 1951 г. в Американском экономическом журнале появилась статья Ж. Маршала, в которой автор утверждал, что

чистая прибыль не соответствует ничему реальному[235]. Мне бы хотелось реанимировать эту точку зрения, несмотря на то, что она вызвала несогласие среди различных экономистов и, в частности, таких, как Р. Барр[236], который, кстати, не приводит убедительных аргументов в пользу своего несогласия. В действительности, по факту экономической жизни, прибыль не только является остаточным показателем, но и не отвечает ничему реальному, так как ее назначение, и тем более присвоение и распределение, часто подвергается воздействию случайных факторов или правилу “большого пальца”.

В экономической теории существует несколько подходов к определению понятия “прибыль”. Субъективные теории прибыли трактуют ее через деятельность предпринимателя: как вознаграждение за нововведения - у Й. Шумпетера, за риск, а точнее, за лидерство, приспособление к переменам и взятие на себя “тягот непредсказуемости” - у Ф. Найта. Объяснение прибыли условиями экономической среды сводится к институциональным, структурным и конъюнктурным факторам - объективные теории прибыли. Институциональное объяснение прибыли восходит к теории Маркса о прибавочной стоимости и эксплуатации, когда прибыль - проявление функционирования капиталистических институтов.

Структурное объяснение связано с возможностями получения прибыли в условиях различных рыночных структур. Так, модель чистой конкуренции обнуляет прибыль из-за того, что в долгосрочном периоде предельные издержки равны предельному доходу, который равен цене, и средние издержки равны цене, т.е. предельному доходу, обеспечивая производственную и аллокативную эффективность. В связи с этим довольно проблематично, провозглашая стратегию развития рынка и конкуренции, необходимость стимулирования малого и среднего предпринимательства и конкурентной среды, т.е. фактически поощряя стремление к нулевой прибыли, одновременно говорить о целесообразности снижения налога на добавленную стоимость при сохранении налога на прибыль либо при его относительно меньшем снижении (по сравнению с налогом на добавленную стоимость). Мне неод

нократно приходилось предлагать экстремальную меру на период трансформации и восстановительного роста: фактически обнулить налог на прибыль и дать заработать этому, во многом виртуальному показателю, который тем не менее является важным символом рыночной (монопольной) власти, а значит - характеризует экономическую структуру, направления ее динамики, процесс инвестирования и капитализации. Реализация подобного предложения позволила бы легально повысить роль и значение акционерного капитала и акционерной собственности. Данный механизм, заработав, стимулировал бы инвестиционный процесс в России и способствовал бы эффективным структурным изменениям.

Реальная конкуренция монополистична, и различие между полной стоимостью продукта и суммой предельных доходов образует прибыль. Конъюнктурное объяснение сводится к случайной прибыли, полученной вследствие колебаний экономической активности. Каковы бы ни были объяснения, сложность понятия “прибыль” скрыта в моделях поведения экономического агента, экономической динамике.

Как видим, перед Россией стоит важная задача: как распорядиться “прибыльной парадигмой”? Согласиться ли с ее властью, что практически и происходит повсеместно, придавая даже нерыночным секторам “рыночный” облик (правоохранительная система, социальная защита населения, армия) и таким образом выводя существенную часть трансакций из законного поля? Тогда необходимо логику влияния данной парадигмы доводить до логического завершения, что требует изменений в налогообложении прибыли. Существует иной вариант: ставить задачи развития и не полагаться на то, что поощрение поведения, максимизирующего прибыль, является единственным и спасительным инструментом развития экономики. “Дилемма заключенного” наглядно показывает, что стремление максимизировать личную выгоду в условиях асимметричной и ограниченной информации чревато большими издержками, нежели отсутствие подобного стремления в аналогичных условиях. Это важный выбор, который предстоит сделать в период структурных преобразований, при формировании нового образа экономических отношений.

Важнейшей чертой современного типа экономического роста выступает сокращение доли материального производства в общественном продукте, но такое, которое происходит при опережающем росте производительности. В частности, в США в

2003 г. наблюдался значительный рост производительности труда, что способствовало повышению заработной платы и прибылей корпораций, однако при ускорении экономического роста существенных изменений в показателях занятости не происходило. Таким образом, с точки зрения оценки экономической структуры возникает новая ситуация, при которой рост экономики не способствует росту числа рабочих мест в силу опережающих технологических изменений и повышения производительности труда. Возросшая заработная плата исполняет роль “институциона- лизатора” данного состояния, т.е. не способствует увеличению занятости и сокращению безработицы. Единственное условие, при котором станут возможными позитивные изменения в занятости, - появление новых сфер деятельности и хозяйственных секторов. Иными словами, только структурная политика, планомерно и нацеленно формирующая подобные изменения, способна повлиять на занятость и средний уровень доходов. Снижение учетной ставки процента и налогового бремени на бизнес, а именно такая политика проводилась в последние годы в США[237], обеспечивает сокращение размаха рецессии, принимающей вид замедления темпа экономического роста, так что отдельные секторы национального хозяйства не успевают ощутить сокращения продаж и прибылей. Как видим, структурные изменения затрагивают не только качественное содержание экономической системы и особенности ее возможных состояний, но и обеспечивают необходимость изменения экономико-политического инструментария, который уже не может не учитывать закономерности самих изменений хозяйственной структуры.

Вторым обстоятельством выступает то, что цель, осуществить или дождаться структурных изменений, подчиненных задаче удвоения ВВП, нелепа по своей постановке, ибо достижение такой цели может произойти совсем не за счет качественных улучшений хозяйственной структуры, а за счет ее ухудшения либо вследствие наличия искажающих институтов статистического учета элементов ВВП. Известно, что, например, рост фармацевтической промышленности может быть обусловлен старением населения (преобладанием старших возрастов в общей возрастной структуре населения), высоким уровнем заболеваемости,

вследствие, допустим, постоянно ухудшающейся экологии отдельных районов или регионов мира и/или по причине того же старения либо высокой степени аварийности в экономике. С одной стороны, этот рост необходим в качестве меры сопротивления старению, болезням, а также ликвидации последствий аварийности и неустроенности инфраструктуры (в частности, транспортной), чтобы противодействовать сокращению активной части трудового потенциала. С другой стороны, он является индикатором неблагополучной ситуации, такого^ роста, который происходит за счет увеличивающейся напряженности в социально-экономическом развитии страны и не приводит к облегчению жизни людей. Если люди больше болеют, если в стране увеличивается число инвалидов, высока смертность, то вклад фармацевтической промышленности в общий показатель роста, конечно, будет весомым и увеличится. Однако в действительности обществу выгоднее не иметь такого роста, так как, по существу, этот рост вызван негативной структурной динамикой экономической системы или ее отдельных элементов (возрастная структура, демографический фактор, социальное неравенство, низкий уровень технологического оснащения экономики и др.). Иными словами, данный рост представляет собой итог закрепления неэффективной структуры - старое население, живущее в основном на доходы, получаемые от продажи сырья.

Еще одной важной характеристикой роста выступает его движущий фактор. Экономический рост может происходить на основе технологического лидерства либо за счет преимуществ в развитии отдельных отраслей, факторальных преимуществ, в частности, когда страна обладает запасами каких-либо полезных ископаемых или иным относительно дешевым фактором производства, как Китай - рабочей силой. Но такие два типа экономического роста существенно отличаются по своему структурному содержанию.

Согласно докладу американского стратегического центра RAND Corporation “Глобальная технологическая революция - 2020”, глобальное технологическое лидерство в ближайшие десять с лишним лет будут определять такие страны и регионы, как США, Япония, страны ЕС, Канада, Тайвань, Австралия, а России отводится незавидное место, обусловливающее якобы задачи не создания, а только лишь использования технологического потенциала. Следовательно, страны разделятся фактически на две группы: те, которые обеспечивают производство новых техноло

гий и распространяют их по миру (законодатели технологической моды), и те, которые пользуются этими технологиями и воспроизводят какой-то продукт с их помощью. Иные страны могут занимать и некое промежуточное положение, обладая отдельной или несколькими прорывными технологиями. Впрочем, это никак не меняет подхода к выделению двух контрастных групп. Безусловно, в последнем случае могут осуществляться и какие-то инновации, улучшения этих прорывных технологий, но потребуются колоссальные усилия (затраты), чтобы страна из второй группы перешла в первую. Эти затраты как раз связаны с осуществлением разрыва структурной зависимости. Более того, осуществить подобную трансформацию, особенно когда налицо преобладание сырьевой ориентации страны, возможно исключительно за счет консолидации элементов национального богатства и организации системы институтов, поощряющих их эффективное использование с явной нацеленностью на технологическую модернизацию страны. Для решения такой задачи психологически очень важно суметь отказаться от необходимости поддержания высоких темпов роста и целей удвоения неких показателей, сосредоточившись на обеспечении как можно более равномерного распределения прироста ВВП и величины самого национального продукта, одновременно создавая стимулы для создания новых высокотехнологичных производств и проведения структурных изменений экономики.

“Фетишизация” экономического роста как цели социального развития опасна потому, что современный рост несет в себе опасные угрозы для человеческого общества. Так, согласно докладу организации по сохранению природы World Wildlife Fund, опубликованном в 2004 г., человечество потребляет на 20% больше природных ресурсов, чем может произвести Земля[238]. Более того, прямое следствие возросшего спроса на пищу, материалы, энергию и пресную воду - сокращение численности популяций животных, обитающих на земле и в воде с 1970 по 2000 г. - на 30%, а в пресной воде - на 50%[239]. Таким образом, экономический рост в глобальном масштабе предстает феноменом, который помимо положительных проявлений влечет за собой буквально катастрофические последствия. Это выражается в растрате природного капитала, причем со скоростью, превышающей скорость его

восстановления. Ведущие страны мира, помимо внутреннего и внешнего долга, накапливают за последние два столетия экологический долг, который довольно велик и требует обязательного погашения. Изменение климата может стать необратимым, влекущим отрицательные последствия для хозяйственного функционирования человеческого общества, если до 10% мирового ВВП не будет тратиться на погашение этого долга. Общий ущерб от подобных изменений может составить до 150 трлн долл.[240]

В последнее время появились исследования, в которых отмечается стабилизация численности населения мира[241]. В частности, до 2000 г. население планеты росло с увеличивающейся скоростью, но в последующие годы скорость прироста начала умень-| шаться, а расчеты как будто подтверждают, что этот рост с те-| чением времени практически прекратится[242]. Иными словами,? численность населения Земли стабилизируется на уровне 10-12 млрд чел.

Суть объяснения экономического роста на основе демографического фактора состоит в том, что само человечество определяет характер роста, причем важны в этом даже не столько возможность размножения, способности людей и наличие ресурсов, сколько обмен и распространение информации[243]. Обращая внимание на привлекательность подобного объяснения, которое противопоставляется принципу Т. Мальтуса, согласно которому именно ресурсы задают пределы роста, не следует все же забывать, что определенное число людей, живущих на Земле, потребляет безвозвратно определенный объем ресурсов. Даже если численность мирового населения не будет расти совсем, а будет лишь воспроизводиться на одном и том же уровне, то в среднем каждые 70-80 лет на планете будут появляться новые 10-12 млрд чел., потребляющих объем N ресурсов, тогда всего за 140 лет будет потреблен объем 2N, при условии, что потребности не изменятся. В связи с этим получение какого-то более или менее точного описания и объяснения складывающейся ситуации

совершенно не означает решения вопроса относительно снижения негативных аспектов экономического роста, имеющего помимо демографической еще и институциональную основу, связанную с тиражированием и расширением потребностей, которая в свою очередь воспроизводится современным укладом развитого капиталистического общества. В подтверждение последних слов выступает прогноз грядущего дефицита пресной воды в мире примерно к 2035 г.[244], что станет серьезным фактором социально-экономической неустойчивости и ограничителем экономического роста.

Третье обстоятельство подразумевает значимость связи между макроэкономическими решениями правительства и тем, как они сказываются на самом росте - его темпе и качестве. Рассмотрим следующий пример. В 2005 г. профицит федерального бюджета России достиг уровня 11% ВВП, в 2006 г. составил существенно более 6%, хотя планировалось 3,4%, а в 2007 г. ожидается, что этот показатель будет равен примерно 6%. Это говорит о том, что вывоз из страны капиталов в настоящее время, по сути, осуществляется через бюджетный механизм и финансовую политику государства и по крайней мере в цифровом выражении эквивалентен величине роста - 5-6%. Следовательно, Россия неэффективно распоряжается плодами своего роста, причем превышение доходов над расходами в 1,5 раза не только притормаживает сам рост, но и выступает фактором, усиливающим сырьевую зависимость страны, т.е. не способствует позитивным структурным изменениям. Если в 2005 г. максимум доходов от продажи нефти и газа составил 40,7% ВВП, то в 2006 г. доля нефтяных и газовых доходов в госбюджете была равна около 50,3%.

Если посчитать средний темп спада и роста для России соответственно за семь лет спада и восемь лет роста, то получим спад со среднегодовой скоростью 7,7%, а рост со среднегодовой скоростью 6,0625% (табл. 13). При такой динамике удвоение ВВП по отношению к 1999 г. произойдет не ранее, чем к 2014-2015 гг., но никак не к 2010 г.

Интерес вызывает то обстоятельство, что, демонстрируя самый высокий темп роста из стран G-8, доля России в мировой экономике (по оценке ООН к мировому объему ВВП в долл. 1990 г.) сократилась с 4,3 до 2,6% соответственно с 1990 по 2005 г. А вот доля американской экономики увеличилась за тот же пери-

Таблица 13.1. Экономический рост в странах G-8 (валовой внутренний продукт в международных сопоставимых ценах, включая региональные агрегаты, по расходам, цены и ППС* 2000 г.)

од с 24,4 до 27,3%. В целом доля стран “Большой восьмерки” в мировой экономике, оставаясь определяющей, за указанный период времени все-таки незначительно сократилась - с 65,6 до 63,2%. Вместе с тем доля Китая и Индии возросла соответственно с 1,7 до 4,6% и с 1,4 до 2,2%[245]. Таким образом, некоторые страны, обнаруживая высокий темп экономического роста, одновременно наращивают свое влияние в мировой экономической системе (Китай), то же относится и к странам, которые показывают более низкий темп роста (США, Южная Корея). Россия значительно снизила свою долю в мировой экономике, что охватывается как фазой спада, так и периодом экономического роста, высокий темп которого не привел к существенному увеличению этой доли.