5. ЧТО ЗА ПОВОРОТОМ?

Обсуждение «стационарно переходного» состояния российской экономики было бы неполным без попытки ответить на вопрос: в какой мере возможна ее реинституционализация и какими путями она может пойти? Дело в том, что после смены руководства страны на рубеже 1990—2000-х годов обозначились новые тенденции, идущие вразрез с инерцией предшествующего институционального развития.

Похоже, исходным для новой российской власти стало осознание тупи-ковости сложившейся ситуации. Было открыто признано, что система, при которой все государственные институты опутаны плотной сетью неформальных договоренностей и персонализированных связей, не имеет перспективы. Фактически обществу был предъявлен проект, ориентированный на альтернативную институциональную модель. Его опорные элементы легко реконструируются из программных заявлений и даже первых конкретных шагов новой власти. Это ~ установление прозрачных и единых для всех «правил игры», чтобы все происходило в соответствии с законом; строительство «сильного государства», способного отвечать по своим обязательствам; ликвидация множественности центров власти и обеспечение независимости государственных институтов от влиятельных групп со специальными интересами; «выращивание» эффективной и некоррумпированной (а значит — высокооплачиваемой) бюрократии; разведение политики и экономики, утверждение принципа равноудаленности в отношениях между бизнесом и властью; сужение пространства «серых» схем и непрозрачных теневых практик; выведение неофициальной экономики, где это возможно, «на свет», включение ее в нормальное правовое поле. Как нетрудно убедиться, эти задачи во многом коррелируют с общими выводами, вытекающими из нашего обсуждения «стационарно переходного» состояния российской институциональной системы.

Выделяются несколько ключевых направлений, по которым на начальном этапе развивалась практическая реализация этого «проекта»: 1) политическое и экономическое ослабление элитных групп, заинтересованных в сохранении прежнего порядка и располагающих достаточными властными и финансовыми ресурсами для «размывания» любых формальных регуляторов; 2) унификация законодательного пространства, устранение противоречий между нормами и процедурами, действующими в разных звеньях и на разных уровнях правовой и административной системы; 3) сокращение числа и упрощение содержания формальных ограничений, а также снижение издержек, связанных с их соблюдением; 4) ужесточение санкций за нарушение законов и контрактных установлений (другими словами — повышение издержек, сопровождающих оппортунистическое поведение).

При всей кажущейся разнородности эти инициативы сводятся к одному общему знаменателю — к попыткам заставить работать механизмы enforcement’a, обеспечив минимально приемлемый уровень защиты общих «правил игры»²⁰⁶!. Успех на этом пути означал бы выход российской экономики из «плохого» институционального равновесия, в котором она оказалась заперта после десятилетнего опыта реформ.

Вместе с тем нельзя не заметить, что в этом «проекте» содержится фундаментальное противоречие, способное взорвать его изнутри. Оно заключается в том, что универсалистскую программу предстоит воплощать в жизнь аппарату, который сам является продуктом предшествующей эпохи, мыслит исключительно в категориях неявных сделок и неспособен работать иначе, кроме как посредством все тех же непубличных, теневых технологий. Конечно, можно сказать, что это ограничение задано объективно: другой аппарат, с иными представлениями и навыками администрирования, взять неоткуда; эффективную «веберовскую» бюрократию невозможно создать в одночасье. Но это ставит судьбу всего «проекта» под большой вопрос.

Его провал может выразиться в двух различных формах. С одной стороны, вполне вероятно, что после непродолжительного периода бури и натиска все вернется на круги своя, персональные подвижки не будут сопровождаться серьезными системными сдвигами и в конце концов прежняя парадигма отношений будет воспроизведена в практически неизменном виде²⁰⁷. Такой вариант развития будет означать фактическое сохранение «стационарно переходной» модели общественного устройства.

С другой стороны, нельзя исключить, что попытки перевести ее в иной, более упорядоченный и «правилосообразный» режим могут пойти по пути усложнения и умножения числа запретов и ограничений, безостановочного наращивания и ужесточения административного контроля. В таком случае возникнет реальная опасность формирования модели с выраженными элементами авторитарности, неспособной к динамичному развитию, подавляющей независимую инициативу, парализующей автономные силы самоорганизации общества.

Как я надеялся показать в этой работе, современная институциональная теория может быть интересна не только своими общими идеями и подходами; ей есть что сказать и по поводу реальных институциональных развилок, которые открываются перед переходными обществами. Сегодня специфическая институциональная модель, сложившаяся в России в шоковой среде первых пореформенных лет, находится на перепутье; существует несколько правдоподобных сценариев ее дальнейшей эволюции. Какой из них будет реализован, станет, по-видимому, ясно уже в ближайшие два-три года. Тогда-то и можно будет дать внятный ответ на вопрос, вынесенный в заголовок этих заметок.