4. PRO ET CONTRA

Обратимся теперь к проблеме, являющейся ключевой. Что означает формирование «стационарно переходной» модели общественного устройства с точки зрения как краткосрочной устойчивости системы, так и перспектив ее долгосрочного развития? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется еще раз вернуться к обсуждению общих принципов действия формальных и неформальных регуляторов.

Благодаря тому, что формальные институты, писаные законы и явные контракты получают жестко фиксированное выражение и обладают публичными механизмами защиты, их действие носит автоматический характер, не зависящий от каких-либо внешних обстоятельств. В результате уменьшается неопределенность экономической среды, расширяется поле безличного обмена, становятся возможны сложные трансакции, рассчитанные на длительную перспективу и охватывающие множество участников. Вместе с тем на крутых виражах истории жесткость, присущая формальным институтам, может становиться контрпродуктивной, препятствуя поиску и утверждению новых эффективных моделей адаптации. Кроме того, вокруг некоторых таких институтов нередко происходит консолидация мощных групп со специальными интересами, чье влияние способно затормозить процесс системной трансформации или направить его по тупиковому пути.

В отличие от формальных институтов неписаные законы и неявные контракты лишены жесткого автоматизма, оставляя возможности для гибкого приспособления к меняющимся условиям. С точки зрения краткосрочной амортизации шоков это немаловажное преимущество. С их помощью первоначальная адаптация принимает менее болезненные формы, чем это происходит в условиях чрезмерной институциональной «зарегулированное™». Затрудняя консолидацию групповых интересов и увеличивая издержки коллективных действий, «стационарно переходная система» гасит возможные взрывы социального недовольства²⁰⁰. Это — почти идеальный поглотитель шоков.

Однако в долгосрочной перспективе преобладание неформальных институтов оборачивается существенными потерями. Во-первых, круг участников сделок начинает ограничиваться агентами, способными поддерживать друг с другом регулярные личные контакты. Это ведет к сегментации рыночных отношений и оставляет незадействованным множество потенциальных возможностей для взаимовыгодного обмена. Во-вторых, происходит резкое сужение временнбго горизонта принимаемых решений. Осуществлять долгосрочные проекты без четкой фиксации будущих обязательств всех сторон — значит идти на огромный риск²⁰¹. В-третьих, открывается широкое поле для злоупотреблений и оппортунистического поведения, так как неформальные сделки формулируются в общих терминах и не обеспечены надежными санкциями против возможных нарушений^{202 203}. В-четвертых, поскольку они по определению лишены публичных механизмов enforcement’a, их участники вынуждены либо оставаться без защиты, либо прибегать к услугам «частной юстиции» (чрезвычайно дорогостоящим и обременительным). И то и другое чревато значительными потерями и затратами. Наконец, общий уровень доверия между участниками рынка оказывается чрезвычайно низким, а, как известно, доверие (trust) — необходимый элемент любой работоспособной институциональной системы²⁰⁴. Все это означает неизбежную примитивизациию трансакционного пространства. Такие сложные сделки, как инвестирование или кредитование, становятся трудно осуществимыми, что подрывает возможности роста.

Таким образом, хотя неформальные институты позволяют «мягче падать», это не значит, что они способны помочь «быстрее подняться». Реструктуризация — в отличие от краткосрочной адаптации — невозможна без утверждения формальных «правил игры», позволяющих планировать экономическую деятельность на длительную перспективу.

Здесь уместна аналогия с неформальной экономикой в узком смысле слова. Нет сомнений, что в кризисных условиях она выступает важнейшим амортизатором социальных издержек, но обеспечить устойчивый экономический рост (оставаясь в собственных границах) она не в состоянии.

С одной стороны, поразительно, как страна с многомиллионным населением, разветвленной системой разделения труда, плотной сетью обменных отношений, современным образованием и высокой культурой смогла просуществовать столько лет при таком минимальном наборе работоспособных формальных институтов. С другой — трудно избавиться от впечатления (хотя строгие доказательства здесь едва ли возможны), что подобное «размягченное» состояние институциональной системы имело прямое отношение к тому, что переходный кризис, пережитый российской экономикой, оказался беспрецедентным по масштабам и растянулся на целое десятилетие.

В одном из неформальных обсуждений с А. Полетаевым возникала метафора, которая, как мне кажется, неплохо передает парадоксальность ситуации.

Представим: мы предпринимаем попытки стронуть с места паровоз со старым паровым котлом — проржавевшим, допотопной конструкции, с множеством неработающих частей и отвалившихся деталей. Начинаем поднимать в нем давление — наблюдатели в ужасе, предрекая неминуемый взрыв (вспомним хор апокалипсических предсказаний, сопровождавший первые шаги российских реформ). Но сколько ни подбрасывай угля в топку, никакого взрыва нет — как, впрочем, нет и заметного движения вперед. А все потому, что в котле столько трещин, дыр и пробоин (читай: «серых» схем и теневых сделок), да к тому же умельцы врезали в него столько отводных труб, что любые усилия повысить давление заканчиваются ничем. С одной стороны, такое специфическое устройство сводит к минимуму опасность взрыва.

Разрастание сети неформальных институтов имеет собственную инерцию и может приобретать характер самоподдерживающегося процесса. Если ограниченность неписаных правил и неявных контрактов не компенсируется эффективно действующими формальными институтами, которые начинают сами функционировать в неформальном режиме, перспективы устойчивого долгосрочного развития оказываются подорванными. Решающим фактором успеха становятся не конкурентные преимущества, а способность действовать поверх существующих законодательных или контрактных ограничений. Отсюда — неизбежные потери в эффективности.

По существу, российская экономика попала в своеобразную институциональную ловушку: отказ от неформальных сделок полностью парализовал бы ее текущее функционирование; вместе с тем их доминирование подтачивает силы, способные обеспечить долгосрочный устойчивый рост. Она оказалась в «плохом» институциональном равновесии, которое может быть описано в терминах «дилеммы заключенного». С одной стороны, сохранение ситуации с полувключенными формальными регуляторами противоречит интересам подавляющего большинства участников «игры» (отсутствием «порядка» недовольны все — и рядовые граждане, и предприниматели, и государство); с другой — никто не готов взять на себя издержки по ее преодолению, так как все уже худо-бедно приспособились и боятся проиграть от нарушения статус-кво.

Начавшийся экономический подъем привел к сворачиванию некоторых «нестандартных» форм адаптации, вписанных в сложные отношенческие сети (неплатежей, бартера и др.). Поскольку их главное предназначение — амортизация последствий негативных шоков, вполне естественно, что при улучшении конъюнктуры «спрос» на них пошел на убыль. Сходные тенденции отмечались и в странах ЦВЕ, где выход из трансформационного спада сопровождался заметным сокращением масштабов неофициальной экономики.

Перспективы роста неизбежно порождают стимулы для переключения от неформальных «правил игры» — к более формализованным, от неявных контрактов —• к явным, от непрозрачных теневых схем — к открытым легальным трансакциям. Во-первых, благодаря меньшей неопределенности экономической среды временной горизонт принимаемых решений увеличивается, что требует перевода деловых отношений на формально-контрактную основу Во-вторых, возрастает способность участников рынка действовать в соответствии с условиями заключенных сделок, что благоприятно сказывается на общем уровне контрактной дисциплины. В-третьих, сокращение числа «нарушителей» позволяет более четко отделять оппортунистическое поведение от неоппортунистического, создавая предпосылки для избирательного применения санкций. В-четвертых, в растущей экономике резко возрастает альтернативная стоимость ведения дел исключительно через неформальные отношенческие сети, поскольку это сужает круг потенциальных контрагентов, затрудняет привлечение ресурсов из внешних источников для расширения бизнеса, блокирует выход в новые рыночные ниши. Наконец, возрастают издержки, связанные с несоблюдением принятых обязательств: повышается риск ухода партнеров (в изменившихся условиях становится легче найти другого поставщика, потребителя, работодателя), а потеря деловой репутации оборачивается значительной упущенной выгодой от будущих потенциальных сделок²⁰⁵. Так возникает спонтанный сдвиг в направлении большей формализации и прозрачности трансакционного пространства.

Однако сам по себе он имеет ограниченное значение и неспособен качественно изменить ситуацию. Удивительно не то, что с началом экономического подъема «нестандартные» формы адаптации стали использоваться менее активно, а то, каким массивным, несмотря ни на что, остается их применение. Не вызывает также сомнений, что любой серьезный негативный шок сразу бы развернул российскую экономику в обратном направлении. Сам по себе экономический рост не может изменить институциональной природы переходного общества; в лучшем случае он способен создать благоприятные предпосылки для ее постепенного переформатирования.

Спонтанный сдвиг «снизу» в пользу большей формализации и прозрачности способов экономического взаимодействия может дать долгосрочный эффект, только если он будет поддержан «сверху» — законодательно, организационно и политически.