2. КАК ОПРЕДЕЛИТЬ «ЭФФЕКТИВНОГО СОБСТВЕННИКА»?

А. Олейник — автор известного учебника [Институциональная экономика, 2005], выдержавшего несколько изданий, а также многочисленных научных публикаций по проблемам институциональной экономики.

1. А. Олейник дважды мистифицирует читателя, заявляя, что один из рассматриваемых им примеров — случай А — сконструирован самим Коузом и использовался в его статье для анализа сделки по поводу потравы. (Таблица, описывающая этот случай, так прямо и озаглавлена — «Торг между фермером и скотоводом по Коузу».) Однако в тексте «Проблемы социальных издержек» ничего этого обнаружить нельзя.

Во-первых, условный пример, используемый в коузовской статье, выглядит иначе: чистый доход фермера — 2 долл., ущерб от потравы — 1 долл., чистый доход скотовода — больше стоимости потравленных посевов. Насколько больше, Коуз не уточняет, ограничиваясь общим пояснением, что скотовод «не будет увеличивать стада до тех пор, пока ценность дополнительно произведенного мяса... не превысит величину дополнительных издержек, в том числе ценность дополнительно стравленных посевов» [Коуз, 1993, с. 90]. Так что авторство формулировки не только случая В, но и случая А целиком принадлежит А. Олейнику.

Во-вторых, ни о каком «торге» в примере Коуза речь не идет. Он приводит его с прямо противоположной целью — чтобы проиллюстрировать, что в данном случае никакой необходимости в заключении сделки между фермером и скотоводом нет: максимизация социального продукта достигается без нее¹⁰⁵.

Надо ли говорить, что в результате такого переиначивания от оригинального коузовского анализа мало что остается?

2.

А. Олейник полностью дезориентирует читателя, поскольку ситуация для фермера описывается им в терминах «правила ответственности» (требовать/ не требовать возмещения за потраву), тогда как ситуация для скотовода — в терминах «правила собственности» (выкупать/не выкупать право прохода по пограничной полосе земли). Еще ббльшая путаница возникает из-за использования выражения «выкуп права на запрещение вредного использования» [Олейник, 2003, с. 53]. Под этим может подразумеваться либо «взятка», уплачиваемая скотоводом за получение от фермера разрешения на проход скота, либо «взятка», уплачиваемая им фермеру за его отказ от выращивания зерна на пограничном участке (фактически — за уход фермера со спорной территории). Очевидно, что эти стратегии не идентичны: в одном случае деятельность могут продолжать оба участника, в другом — только один.

Неудивительно, что в таком нагромождении терминологических двусмысленностей экономическая логика ситуации прослеживается с большим трудом. Чтобы предупредить подобные недоразумения, я буду описывать взаимоотношения между фермером и скотоводом последовательно, исходя из «правила ответственности». При этом я ограничусь рассмотрением правового режима, при котором закон находится на стороне фермера (в работе А. Олейника обсуждается только он — альтернативный правовой режим, при котором право прохода по пограничной полосе земли принадлежало бы скотоводу, в ней вообще не затрагивается¹⁰⁶).

3. Следующий важный момент заключается в том, что для опровержения теоремы Коуза (или ее «усовершенствования» — как кому больше нравится) А. Олейник апеллирует к совершенно неправдоподобному условному примеру. Я имею в виду случай В, предполагающий строгое равенство между тремя величинами — рентой фермера, рентой скотовода и ущербом от потравы. Едва ли мы сильно ошибемся, если на вопрос, как часто в реальной жизни встречаются такие тройные совпадения, ответим: практически никогда. Во всяком случае сам А. Олейник не приводит никаких свидетельств того, что ситуации подобного типа встречаются в реальной деловой практике, ссылки на судебные прецеденты или какие-либо иные формы хозяйственных конфликтов в его работе отсутствуют.

Возникает вопрос: может ли этот экзотический, явно искусственный пример служить основанием для тех далеко идущих обобщений (об ограниченности коузовского подхода и т.д.), которые он призван подкреплять? И даже если мы поверим, что такие удивительные совпадения встречаются чуть ли не на каждом шагу, все равно остается недоумение: зачем государству в подобных ситуациях апеллировать к каким бы то ни было «моральным» критериям? Не проще ли было бы определять собственника чисто случайным образом — скажем, путем подбрасывания монеты, раз уж его выбор все равно никак не будет сказываться на эффективности размещения ресурсов? По крайней мере существенную экономию трансакционных издержек это наверняка обеспечило бы.

4. В последнее время среди российских авторов стало модным по поводу и без повода выписывать платежные матрицы размерностью 2x2 с произвольно подобранными значениями и отыскивать для них точки равновесия по Нэшу, не слишком задумываясь об экономическом смысле производимых расчетов. Похоже, для некоторых исследователей подобные арифметические экзерсисы стали удобной заменой как теоретического осмысления изучаемых проблем, так и погружения в их эмпирический анализ. Боюсь, что работа А. Олейника вполне вписывается в этот ряд.

Сконструированные им для случаев А и В платежные матрицы воспроизводятся в табл.

Таблица VII.I Чистые доходы скотовода и фермера при правовом режиме, при котором скотовод несет ответственность за потраву — случай А

Чистые доходы скотовода и фермера при правовом режиме, при котором скотовод несет ответственность за потраву — случай В

Обратимся к верхней левой ячейке табл. VII. 1, где стоит (1; 0). Читателю остается только догадываться, куда подевалась целая половина ренты скотовода. На самом деле правильный расчет для случая А в ситуации, при которой и фермер, и скотовод продолжают заниматься своей деятельностью, выглядит так:

выигрыш скотовода = 2 долл, (рента от дополнительной коровы) — 7 долл.

(компенсация фермеру за причиненный ущерб) = 7 долл.;

выигрыш фермера = 1 долл, (рента от выращивания зерна) — 7 долл, (ущерб от потравы) + 7 долл, (компенсация от скотовода за причиненный ущерб) = = 7 долл.

Таким образом, в этой ячейке должно было бы стоять (1; 1), а не (I; 0).

Аналогичным образом в верхней левой ячейке табл. VII.2 вместо (0; 0) должно было бы стоять (0; 1):

выигрыш скотовода = 1 долл, (рента от дополнительной коровы) — 1 долл.

(компенсация фермеру за причиненный ущерб) = 0 долл.;

выигрыш фермера = / долл, (рента от выращивания зерна) — 1 долл, (ущерб от потравы) + I долл, (компенсация от скотовода за причиненный ущерб) = = / долл.

В результате при правильном определении элементов платежных матриц в табл. VII. 1 и VII.2 (их скорректированные значения приводятся в соответствующих ячейках в квадратных скобках) мы обнаруживаем, что для случая?! имеются не два, а одно, а для случая В — не три, а два равновесия по Нэшу. В случае Л строго доминирующая стратегия есть у обоих участников, а в случае В у одного из них — фермера¹⁰⁷.

Следует также отметить, что нулевые элементы в различных ячейках платежной матрицы в табл. VII.2 имеют разный экономический смысл. В одних случаях нулевой выигрыш означает отказ от деятельности (производства зерна или выращивания скота), в других — продолжение деятельности при получении нулевой ренты. Отсутствие ренты от пользования тем или иным участком земли свидетельствует лишь о том, что он является предельным в экономическом смысле. В условиях равновесия такой участок будет приносить нулевую экономическую прибыль, однако все кооперирующиеся с ним факторы смогут при этом оплачиваться по рыночным ставкам. Таким образом, он вполне может оставаться в хозяйственном обороте, поскольку выручка от полученного на нем урожая или выращенного скота будет достаточна для того, чтобы: а) выплатить нанятым работникам рыночную заработную плату; б) уплатить поставщикам капитала рыночный процент; в) получить после всего этого «нормальную прибыль», т.е. такое же вознаграждение, которое за свои организационные и управленческие усилия получают другие предприниматели¹⁰⁸.

5. В рассуждениях А. Олейника платежные матрицы?! и В фигурируют под названием, которое никак не соответствует их содержанию: «Торг между фермером и скотоводом». На самом деле обнаружить в них какие-либо признаки «торга» при всем желании невозможно. Перед нами — простейшие матрицы, широко используемые для описания игровых ситуаций, в которых участники не имеют возможности свободно общаться и брать на себя заслуживающие доверия обязательства. (Хрестоматийный пример — дилемма заключенного.) Неявно такие ситуации подразумевают существование запретительно высоких трансакционных издержек, в принципе исключающих какие-либо сделки по передаче прав собственности.

Однако теорема Коуза исходит из прямо противоположной предпосылки — нулевых трансакционных издержек. В подобных условиях предположение о том, что фермер и скотовод отделены друг от друга непроницаемыми коммуникационными перегородками и вынуждены действовать полностью обособленно, теряет силу. Ничто не мешает им пойти по другому пути и попытаться заключить сделку по поводу потравы. Так, скотовод мог бы предложить фермеру «взятку» за отказ от выращивания зерна. Собственно коузовское решение сводится именно к этому — к прямым переговорам, обеспечивающим участникам максимальный общий выигрыш.

Похоже, А. Олейник не осознает разницы между ситуациями, где у игроков есть возможность влиять на решения друг друга при помощи трансфертных платежей и где у них такой возможности нет. Иначе трудно объяснить его настойчивые попытки втиснуть «торг» между фермером и скотоводом в матрицу 2^х2, хотя он очевидным образом в нее не вмещается. (Более корректный способ его описания в матричной форме представлен в приложении 2 к наст, гл.)

Легко убедиться, что в случае А при получении фермером «взятки» от скотовода выигрыши участников распределились бы следующим образом¹⁰⁹:

выигрыш скотовода = 2 долл, (рента от дополнительной коровы) — 1 долл.

(«взятка» фермеру за отказ от выращивания зерна) = 7 долл.;

выигрыш фермера = 7 долл, («взятка» от скотовода за отказ от выращивания зерна) = 7 долл.

Для случая В расчет выглядит аналогично:

выигрыш скотовода — 1 долл, (рента от дополнительной коровы) — 1 долл.

(«взятка» фермеру за отказ выращивания зерна) = 0 долл.;

выигрыш фермера = 7 долл, («взятка» от скотовода за отказ от выращивания зерна) = 1 долл.

Комментируя результаты подобной сделки для случая В, Олейник делает неожиданный вывод, что при ее осуществлении «ценность продукции не будет максимальной» [Олейник, 2003, с. 53]. Это чрезвычайно сильное утверждение. Будь оно справедливо, теорему Коуза можно было бы сдавать в архив, поскольку тем самым была бы продемонстрирована несостоятельность ее центральной посылки — тезиса об эффективности. К сожалению, остается загадкой, на чем основана эта странная претензия. Во всяком случае приведенные выше оценки никак ее не подтверждают. Из них ясно следует, что при выплате скотоводом «взятки» фермеру за отказ от выращивания зерна их совокупный чистый доход достигает максимально возможных значений — 2 долл, в случае А и 1 долл, в случае В. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы считать очередную попытку опровергнуть теорему Коуза не состоявшейся.

6. Хотя А. Олейник несколько раз упоминает в своей работе о возможности прямого «торга» между фермером и скотоводом, среди приводимых им количественных оценок нет таких, которые соответствовали бы коузов-скому решению, связанному с дачей скотоводом «взятки» за уход фермера с пограничного участка. Но только с учетом этого решения число эквивалентных исходов взаимодействия между ними увеличивается до двух в случае А и до трех в случае В¹.

Как видим, в рамках подобранных А. Олейником примеров стратегия, связанная с предложением «взятки», оказывается для скотовода ничуть не предпочтительнее стратегии, связанной с выплатой компенсации за ущерб (потому эти примеры трудно признать подходящими для иллюстрации логики теоремы Коуза — хотя бы с педагогической точки зрения). Точно так же и фермеру безразлично — отказаться от выращивания зерна, приняв предложенный выкуп, или продолжать его производить, получая компенсацию за потраву. На этом основании А. Олейник называет «простой торг» между фермером и скотоводом «безрезультатным» [Там же]. (Наверное, правильнее было бы назвать его «излишним»: зачем экономическим агентам вступать в сделку, от которой их положение не станет лучше, чем без нее?)

Но множественность эквивалентных исходов, с которой мы здесь сталкиваемся, сохраняется и тогда, когда никакого собственника выбирать не нужно. Представим, что фермер и скотовод решили образовать совместную земледельческо-скотоводческую фирму. Этой объединенной фирме точно так же пришлось бы выбирать между двумя одинаково эффективными вариантами деятельности в случае А и тремя одинаково эффективными вариантами деятельности в случае В. Поэтому утверждать, что коузовский критерий не позволяет делать выбора между несколькими равно эффективными собственниками, — это, по сути, то же самое, что утверждать, что принцип максимизации полезности не позволяет делать выбор между несколькими равно привлекательными наборами потребительских благ или что принцип максимизации прибыли не позволяет делать выбор между несколькими равно прибыльными инвестиционными проектами.

Однако для эффективного размещения ресурсов общества важно лишь то, чтобы какое-нибудь из этих решений было принято, а какое и под влиянием каких соображений — моральных, эстетических, политических, мистических или чисто случайно — в данном случае не имеет значения. Фактически приводимые А. Олейником примеры отсылают к более общей (и добавлю — иррелевантной для экономической теории) ситуации, которая не имеет прямого отношения к проблеме распределения прав собственности как таковой. По поводу же значимости моральных факторов хотелось бы только заметить, что их подлинная роль выявляется не тогда, когда из нескольких равно выгодных вариантов действий выбирается какой-то один, а тогда, когда под влиянием нравственных императивов принимаются решения, идущие вразрез с чисто экономическими интересами.

7. Еще важнее, как именно А. Олейник интерпретирует наличие нескольких эквивалентных исходов в случае В. Его утверждение о том, что в подобных условиях государство неспособно определить наиболее эффективного собственника, создает впечатление, что правами на ресурсы могут ошибочно наделяться экономические агенты, для которых они не представляют максимальной ценности. Но это впечатление обманчивое. Парадокс рассматриваемой ситуации заключается в том, что как бы ни решило поступить государство, оно не в состоянии ошибиться: оптимальное размещение ресурсов достигается независимо от того, кто из агентов — фермер или скотовод — становится собственником спорного правомочия, поскольку и в том и в другом случае сумма их рент остается одной и той же.

8. Наши предыдущие рассуждения относились к вымышленному миру с нулевыми трансакционными издержками. Напомню, к каким основным выводам мы пришли: сконструированный А. Олейником пример (случай В) является откровенно надуманным и никак не соприкасается с реальной деловой практикой; при интерпретации этого случая (как, впрочем, и случая А) он оперирует ошибочными цифрами; вопреки его высказываниям заключение сделки по поводу потравы в обоих случаях обеспечивает оптимальную аллокацию ресурсов; наконец, в случае В государство оказывается не неспособным идентифицировать наиболее эффективного собственника, а, напротив, неспособным «промахнуться», выбрав неэффективного собственника. К этому можно добавить, что если бы оно все-таки задалось вопросом, кого же из двух равно эффективных собственников — фермера или скотовода — следует наделить правом прохода по спорной полосе земли, то самым естественным для него было бы применить локковский критерий и закрепить это право за тем, кто раньше приступил к производственной деятельности. (В реальной судебной практике аналогичные вопросы очень часто решаются именно так.)

Что же изменится, если ввести фактор положительных трансакционных издержек? Как ни странно, при его введении исчезает даже та неоднозначность выбора, которая так заботит А. Олейника. В этой новой ситуации коузовский принцип минимизации трансакционных издержек будет обеспечивать единственно эффективное решение. Но чтобы убедиться в этом, необходимо прежде всего выйти за рамки узкого понимания самой категории трансакционных издержек. Эти издержки возникают не только при осуществлении тех или иных индивидуальных сделок (таких, например, как выкуп права прохода по пограничной полосе земли или выплата компенсации за причиненный ущерб). Не свободен от них и сам процесс первоначального разграничения и установления прав собственности.

Поэтому в тех специфических условиях, которые предполагает случай В, самым эффективным решением, обеспечивающим максимальную экономию трансакционных издержек, был бы просто отказ от спецификации права собственности на проход по пограничной полосе земли (или, в другой терминологии, сохранение права на проход в общем доступе). При таком решении сумма рент фермера и скотовода равнялась бы 1 долл., но трансакционные издержки — как по установлению, так и по передаче прав собственности — были бы нулевыми. Любое альтернативное решение — в виде юридического закрепления права на проход либо за фермером, либо за скотоводом — вело бы к ненужной растрате ресурсов. Хотя в этих вариантах сумма рент также составляла бы 1 долл., но ее получение сопровождалось бы дополнительными издержками, которых требовала бы спецификация права собственности.

9. И еще одно более общее замечание. Трактовка А. Олейника создает у читателя представление о Коузе как чистом утилитаристе, склонном решать любые социальные проблемы исходя исключительно из соображений полезности и экономической эффективности. На самом деле этот образ ложный. Достаточно сказать, что Коуз известен как последовательный критик самого понятия полезности, которое он считает бесплодной теоретической фикцией, уводящей экономистов от реальности. В «Проблеме социальных издержек» он специально подчеркивает, что, принимая решения о распределении прав собственности, общество должно исходить из более широкой перспективы, чем просто максимизация богатства. По его убеждению, «сопоставление полезности действия и наносимого им ущерба» не может считаться единственной задачей судов [Коуз, 1993, с. 133]. Он присоединяется к мнению Ф. Найта, который полагал, что «проблемы экономической теории благосостояния должны в конечном итоге вылиться в исследование эстетики и морали» и призывает к тому, «чтобы выбор между различными социальными установлениями... велся с привлечением более широких понятий и чтобы во внимание принимался общий эффект использования этих альтернативных установлений во всех сферах жизни» [Там же, с. 140].

Таким образом, оценка издержек и выгод — далеко не все, с чем, по мнению Коуза, следует считаться при принятии решений о распределении прав собственности. И хотя обсуждению проблем эффективности он уделяет в своих работах наибольшее внимание, объясняется это его убежденностью, что экономистам есть что сказать о сравнительных достоинствах и недостатках альтернативных правовых установлений еще до выдвижения моральных или каких-либо иных аргументов. Так что и в этом отношении характеристику, которую А. Олейник дает коузовскому анализу, приходится признать достаточно карикатурной.