Наличие сервитутов — так называемых общих зе- мель.

Чересполосица. Мелкие крестьянские хозяйства обычно состояли из многочисленных, разобщенных между собой узких полосок, количество которых зачастую достигало нескольких десятков единиц. К тому же крестьянские земли нередко перемежевывались с помещичьими. Все это обременяло крестьян, оказывало отрицательное влияние на качество обработки земли и способствовало снижению урожайности полей. 7.

Шарварки (дорожная повинность). Эта повинность носила на себе прямой отпечаток времен крепостничества. Только тогда она выполнялась крепостными в пользу помещика-крепостника. В условиях же буржуазной Польши — в интересах государства и тех же помещиков. 8.

Копытковая, рогатковая, мостовая и т.п. оплаты. Являясь пережитком феодального права и местной феодальной замкнутости, они получили широкое применение в буржуазно-помещичьей Польше. 9.

Широко распространенная обязанность трудиться на помещика не только наемного рабочего, но и других членов его семьи. Причем они (жена, дети рабочего) обязаны были трудиться, как правило, без всякой оплаты. 10.

Засилие костела, церкви. Крестьяне должны были платить церковные налоги, а также производить обработку принадлежавшей церкви земли. В Западной Белоруссии и Западной Украине только на церковные владения размером свыше 30 га приходилось, согласно данным статистики, 10 тыс. га земельной площади. Вместе же с хозяйствами до 30 га эта площадь была значительно больше43. Только владения католической церкви Польши превышали 200 тыс. га земельных угодий.

В 30-е годы помещики расширили практику полукрепостнических форм эксплуатации крестьян; отработки и отработочную аренду, наем коморников и др.

Остатки крепостничества сохранились в деревне не только в экономической сфере. Они находили свое про- явление и в надстроечных институтах. Судьбами деревни по-прежнему вершили помещик, чиновник и ксендз.

/Полуфеодальные пережитки тормозили развитие производительных сил, способствовали сохранению наиболее варварских форм эксплуатации трудящихся деревни^ Острый земельный голод, неудержимый естественный прирост сельского населения, которое не могло получить работу в лишенном сколько-нибудь значительной промышленности городе, обусловили громадную перенаселенность белорусской деревни. Наличие крупного землевладения, тяжелое безземелие крестьян, чрезвычайная перенаселенность деревни явились тормозом экономического развития прежде всего сельского хозяйства. Владельцы латифундий находили для себя более выгодным обходиться дешевым ручным трудом, чем тратиться на интенсификацию производства. Но такое положение наряду с экономическими таило в себе опасные для существующего режима и социально-политические последствия. Задавленные безземелием, постоянной нуждой и нищетой крестьянские массы Польши и Западной Белоруссии не могли и не хотели мириться с таким положением. Они поднимались на борьбу за революционную ломку существовавших аграрных отношений.

такой обстановке польское правительство решило провести аграрную реформу, которая призвана была расчистить путь для более быстрого развития капитализма и тем самым укрепить позиции господствующих классов. Вместе с тем преследовалась цель создать видимость заботы правящих кругов об интересах крестьянства, ввести последнее в заблуждение относительно социальной сущности Речи Посполитой. Реформа призвана была также отвлечь внимание трудящегося крестьянства от революционных преобразований в советской деревне. При этом политические соображения играли решающую роль.у/'

33

За?;. 1674

Исходя из подобных соображений, в июле 1919 г.

этнической Польши—180 га. Для поместий, располагавших промышленными предприятиями, предельные размеры предусматривались значительно более высокие.

15 июля 1920 г. польское правительство, напуганное стремительным наступлением советских войск, пошло на принятие более радикального закона об аграрной реформе. Он предусматривал выкуп государством для нужд реформы части помещичьей земли за половину ее рыночной цены. 80% создаваемого земельного фонда предназначалось для безземельных и малоземельных крестьян. Первенство в приобретении земли должно было принадлежать инвалидам войны, сельскохозяйственным рабочим и малоземельным крестьянам. Предусматривалось оказание им для приобретения земли большой помощи кредитами.

Однако после отступления Красной Армии из-под Варшавы и заключения Рижского мирного договора этот закон был отодвинут в сторону. Его основные положения повсеместно нарушались. Помещики, буржуазия, крупные государственные и военные чиновники беспрепятственно приобретали по льготной цене выделенные под парцелляцию земли. Крупные землевладельцы обходили при этом закон, например, следующим образом. Приобретаемые новые земли они записывали на жен, детей, которые считались безземельными, поскольку хозяйство было записано за главой семьи.

В декабре 1925 г. был принят новый, более консервативный закон о земельной реформе. Он расширял привилегии имущих классов, предусматривал продажу земли по вольным рыночным ценам. Законом предусматривалась ежегодная парцелляция 200 тыс. га земли (в течение первых десяти лет).

Постановление сейма от июля 1919 г., равно как и принятый им в 1920 г.

Проведение аграрной реформы должно было наряду с сохранением крупного помещичьего землевладения обеспечить упрочение позиций кулачества в деревне с тем, чтобы расширить и укрепить социальную опору буржуазного государства. Об этом довольно откровенно было сказано в постановлении сейма, которое следующим образом определяло цель реформы: «Земельное устройство Речи Посполитой Польши должно опереться прежде всего на сильные, здоровые и способные к интенсивной продукции крестьянские хозяйства»44. Само собой разумеется, что под «сильными» и «здоровыми» подразумевались кулацкие хозяйства.

Составной частью аграрной реформы явилась ликвидация сервитутов (на основе закона, принятого сеймом в мае 1920 г.), которая означала прямое ограбление трудящегося крестьянства. Согласно закону, ликвидация сервитутов проводилась в принудительном порядке по желанию помещика или земельного управления. При этом крестьяне получали 15% пастбищного и 1/3 лесного сервитута. В последнем случае помещику предоставлялось право в течение трех лет вырубить лес. Далее законом предусматривалось, что выделяемая крестьянам при ликвидации сервитута земельная компенсация по площади не может превышать 1/4 принадлежащих им угодий.

Буржуазные власти ставили всевозможные рогатки, чтобы помешать местному населению в приобретении парцеллируемой земли. В то же время предоставлялись всяческие льготы в приобретении этих земель польскими колонистами.

з*

35 Ведя наступление на интересы белорусского и украинского крестьянства, правительство Польши в июне 1924 г. утвердило положение о ликвидации долголетней мелкой аренды на территории «восточных кресов». Арендаторам предлагалось выкупить арендуемые ими участки. Однако на практике западнобелорусский или западноукраинский крестьянин этого не мог сделать. Дело в том, что положение предоставляло право выкупа лишь гражданам, не совершившим никакого преступления против буржуазного государства и регулярно упла- чивавшим арендную плату. Крестьянские массы Западной Белоруссии, равно как и Западной Украины, ведшие неустанную борьбу за свое социальное и национальное освобождение, естественно, лишались этого права. К тому же мелкие арендаторы в силу высокой арендной ренты и чрезмерного обнищания не могли, как правило, регулярно в установленные сроки рассчитаться со своими господами. В результате в Полесском воеводстве из 338 мелких арендаторов, пожелавших выкупить арендуемые участки, право выкупа получили только 22 человека. Следует сказать и об исключительно высоких для трудящегося крестьянства непосильных выкупных ценах.

Названное положение имело своей целью изгнание с земельных участков мелких арендаторов •— белорусов и украинцев — с тем, чтобы передать эти участки в распоряжение колонистских элементов польского происхождения. В связи с этим помещики развернули широкую кампанию изгнания мелких арендаторов с арендуемых ими участков, опираясь при этом на активную поддержку буржуазных властей и полиции 45.

В последующее время в интересах помещиков и кулачества закон об аграрной реформе неоднократно изменялся. Помещики получали все более широкие возможности уклоняться от выделения земли под парцелляцию. Вместе с тем значительно возрастали максимальные размеры вновь создаваемых кулацких хозяйств. В 1932 г. они были доведены до 60—70 га.

Основная тяжесть парцелляции падала на Западную Белоруссию и Западную Украину, куда непрерывным потоком направлялось военное и гражданское осадниче- ство. На долю Виленского, Новогрудского, Полесского и Белостокского воеводств приходилось 34% общей площади распарцеллированной в Польше в 1919—1933 гг. земли 46. К середине 1932 г. на территории Виленского, Новогрудского, Полесского воеводств, а также Гродненского и Волковысского поветов Белостокского воеводства насчи" тывалось 4640 только военных осадников. Они владели 89 071 га земли 47. В Виленском воеводстве на каждого осадника в среднем приходилось 16,5, в Новогрудском — 18,5, в Полесском — 23,7 га земли. Это типичные кулацкие хозяйства. Подавляющее большинство осадников составляли бывшие легионеры Пилсудского — участники польско-советской войны 1919—1920 гг. По льготным ценам или вовсе бесплатно они получили свыше 2/3 земли,

3fi

проданной здесь в ходе государственной парцелляции. Остальная часть попала в руки местных кулаков, торговцев и спекулянтов.

•''Искусственно насаждая на захваченных землях преданные буржуазно-помещичьему государству колонистские элементы, правительство Польши преследовало цель, с одной стороны, укрепить свои военно-стратегические позиции в этих районах, а с другой — усилить здесь свою социальную опору в лице кулачества,.

Наряду с осадничеством белорусские и украинские земли расхищали также крупные польские чиновники, офицеры и генералы. Так, например, один из сподвижников Пилсудского генерал Желиговский по дешевке приобрел около 200 га земли в Виленском повете, свыше 500 га в Дрогичинском. Не отставали от него и генералы Бернацкий, Токажевский, Довбор-Мусьницкий, Жебровский и др. От генералов и чиновничества старались не отстать помещики и кулаки. И все это делалось за счет ограбления крестьянских масс.

Парцелляция на практике являлась ничем иным, как частной и добровольной распродажей помещиками части своих земель. Оттого что существовал специальный закон, предусматривавший обязательность парцелляции и установивший определенные ежегодные размеры той площади, которую она должна была охватывать, положение не менялось. По мере обострения экономического, а вместе с тем и внутриполитического положения в стране правящие круги все менее были склонны ссориться с крупными землевладельцами. Проведение парцелляции становится все более проблематичным.

Крупные землевладельцы совершенно безнаказанно нарушали земельный закон. Предусмотренная им ежегодная норма земли под парцелляцию (200 тыс. га), за исключением 1926—1928 гг., не соблюдалась. Так, в 1929 г. было распарцеллировано 164 тыс. га, в 1931 г.— 105,3 тыс .га, в 1932 г. — 69,8 тыс. га, в 1933 г.— 80,3 тыс. га, в 1934 г.— 54,6 тыс. га48. В 1935/36 хозяйственном году в Новогрудском воеводстве парцелляция должна была охватить 4500 га. В действительности же она охватила 3710 га, из них 3434 га составили земли, распроданные помещиками, и 276 га — государственные земли. В следующем 1936/37 году там же намечалось распарцел- лировать 7 тыс. га. Однако было распарцеллировано только 4067 га, или 58% предусмотренной площади. В этом году земли, добровольно распроданные помещиками, составили 93% распарцеллированной площади49.

Стремясь не допустить серьезного сокращения помещичьего землевладения, буржуазное правительство наряду с другими мерами широко практиковало раздачу помещикам за «особые» заслуги государственных земель. В 1932 г., когда экономический кризис в стране достиг исключительной остроты и когда под парцелляцию было отведено только 69,8 тыс. га, земельные магнаты Польши получили от правительства «скромный» подарок — 200 тыс. га, в том числе Сапега — 22 тыс. га земельных угодий 50.

В результате подобной политики крупное землевладение в восточных воеводствах с 1921 по 1935 г. сократилось, согласно официальным данным, лишь на 7%. Для земельной аристократии такая реформа была весьма выгодна .Не вызывая существенного сокращения их земельной собственности, она вместе с тем помогала им избавиться от неудобных земель и значительной части долгов. Вместе с тем они получали оборотный капитал, который можно было использовать для интенсификации хозяйства, и дополнительно дешевые рабочие руки. В ходе парцелляции, особенно частной, или «дикой», крупные землевладельцы широко практиковали продажу по спекулятивным ценам, которые были искусственно взвинчены. Только с 1928 по 1930 г. в Новогрудском воеводстве цена 1 га земли первой категории поднялась с 1290 до 1670 злотых, или на 30%, а в Полесском — с 830 до 1520 злотых, т. е. на 83%. На 1/3 и более поднялись цены на земельные угодья других категорий51. Если государственная парцелляция обеспечила землей главным образом польское военное осадннчество, то среди покупателей земли, распарцеллированной частным путем, ведущее место заняли торговцы, спекулянты, предприниматели и чиновники. Что же касается батраков и мелких арендаторов, живших на землях, отведенных под парцелляцию, то они, за редким исключением, лишились всяких средств существования и попали в разряд «лишних» людей. Большинство из них постигла участь безработных, эмигрантов, нищих. Осуществляя свою ассимиляторскую политику, правительство предоставляло парцеллируемые земли главным образом представителям польской национальности. В Новогрудском и Вилен- ском воеводствах, подавляющее большинство населения которых составляли белорусы, в 1919—1932 гг. в результате парцелляции получили землю 70 179 человек. Белорусы среди них составляли только 42,1 % 52.

Примерно в том же духе проводились в жизнь и другие элементы земельной реформы — комасация (хутори- зация) и ликвидация сервитутов. Ведущая к ликвидации чересполосицы комасация объективно представляет собой прогрессивное явление. Однако в условиях господства буржуазии и помещиков она проводилась таким способом, что не только не содействовала хозяйственному укреплению основной массы крестьянства, но и вела к дальнейшему разорению деревни. Подобно парцелляции, комасация проводилась с целью укрепления позиций кулачества, что в свою очередь должно было упрочить социальную опору буржуазно-помещичьего строя в деревне. Основная тяжесть комасации, как и парцелляции, падала на Западную Белоруссию и Западную Украину. На их долю приходилось 52% общей площади скомасо- ваниой в Польше земли.

Проводя хуторизацию, буржуазные власти обещали беднякам увеличить их земельные наделы. Однако в жизнь эти обещания не проводились. Подтверждением тому может служить Полесское воеводство. Здесь на 37 080 скомасованных хозяйств приходилось 13 758 крестьянских дворов с площадью до 5 га, которые, безусловно, крайне нуждались в увеличении своих наделов. Однако лишь 320, или 2,3% из них, получили крохотные прирезки земли 53. Поэтому крестьяне всячески противодействовали проведению комасации. Буржуазные власти вынуждены были осуществлять ее с помощью обмана и открытого насилия. Правда, они старались создать видимость добровольности хуторизации. Формально она проводилась на основании соответствующего решения общего собрания крестьян той или иной деревни. Однако на деле власти силой навязывали крестьянам свое мнение, шли по пути явиой фальсификации решений крестьянских собраний и т. п.

Крестьян, выступавших против комасации, нередко подвергали арестам, избиениям в полицейских застенках, бросали в тюрьмы.

Комасация не ущемляла интересов крупного землевладения. Поэтому ее темпы с течением времени не только не ослабевали, но и, наоборот, все более усиливались. Если в течение 1919—1929 гг. в Западной Белоруссии ко- масация охватила 36 962 крестьянских хозяйства с зе- | мельной площадью в 390 239 га, то в 1930—1936 гг. ею I было охвачено 153 838 хозяйств с площадью в 1 138 061 га 54. В первом случае комасации ежегодно подвергались в среднем 3360 хозяйств с площадью 35 476 га, и на каждое из них приходилось 10,5 га, во втором — 21 977 хозяйств с 162 580 га — примерно 7,3 га в среднем на хозяйство.

На хутора шли главным образом крайние группы І крестьянства — кулаки и бедняки. Кулак вставал на этот путь вполне охотно и являлся главной фигурой хуторского расселения. Бедняк уходил на хутор вынужденно, гонимый нуждой и отчаянием. Первые при этом стре- і мились к обогащению, вторым просто уже некуда было ! податься, кроме хутора. Середняк вел себя более | осторожно. Нужда крайняя его не преследовала, а риск потерять то, что уже имел, был слишком велик. !

К 1935 г. в целом по Западной Белоруссии хуториза- цией было охвачено около 36% крестьянских хозяйств, г А к 1938 г. по трем белорусским воеводствам на хутора было выделено 259,3 тыс. крестьянских дворов с общей площадью 1928,6 тыс, га земли55, что составляло 43% хозяйств и около 60% крестьянских земельных угодий. Несмотря на все усилия, буржуазные власти не смогли добиться полной комасации деревни. Основным препятствием на этом пути явилось упорное сопротивление крестьянских масс. у В период экономического кризиса и в последующие годы правящие круги Польши проводили также интенсивную политику ликвидации сервитутов, направленную на укрепление капиталистических отношений в деревне. Если за 1919—1929 гг. были упразднены сервитута, охватившие 39 522 хозяйства (в среднем 3593 двора в год), то за 1930—1936 гг. эти показатели соответственно возросли до 70 580 и 10 096 хозяйств 56. Так как ликвидация сервитутов проводилась в угоду помещикам и ущемляла жизненные интересы трудового крестьянства, она не могла получить поддержку со стороны последнего. Буржуазные власти и помещики проводили ее в принудительном порядке.

Стремясь извлечь для себя как можно больше выгоды, земельные магнаты неустанно снижали размеры участков, отводимых крестьянам в качестве возмещения за ликвидируемые сервитуты. Если в 1929 г. в среднем на

одно крестьянское хозяйство они были эквивалентны 2,78 га, то в 1933 г. — 1,40, а в 1934 г. — 1,15 га 57. В течение пяти лет их размер уменьшился почти в 2,5 раза. Но и при таких размерах возмещения помещик отводил крестьянину, как правило, непригодные для сельскохозяйственного использования участки — заболоченные, песчаные, неудобные. Это был открытый грабеж крестьянина. Широко прибегая к насилию, буржуазные власти и помещики добились почти полной ликвидации сервитутов. С 1923 по 1938 г. в Виленском, Новогрудском и Полесском воеводствах сервитутных угодий лишились 115,7 тыс. крестьянских хозяйств 58.

-'Выиграли на комасации и ликвидации сервитутов кулак и отчасти зажиточный середняк. Выгодный выход на хутор, скупка по дешевке земли у разорившихся бедняков и ликвидация сервитутов позволили им интенсифицировать производство и тем самым укрепить свое положение, что же касается основной массы крестьянства, то ей аграрная реформа принесла лишь дальнейшее разорение.^,

Как следует из приведенного материала, различные элементы аграрной реформы проводились в жизнь далеко не одинаковыми темпами. В то время как размеры парцелляции, в некоторой мере ущемлявшей интересы крупного землевладения, с течением времени неуклонно уменьшались, масштабы комасации и ликвидации сервитутов, проводимых с целью упрочнения позиций кулака и помещика, непрерывно возрастали.

^Давая общую оценку аграрной реформы, нужно отметить, что объективно она имела прогрессивное значение, так как способствовала ликвидации полукрепостнических пережитков, в известной мере содействовала концентрации производства, расчищала путь для более быстрого развития капитализма в деревне. Однако в политическом отношении она была реакционной. Как и всякий прогресс в условиях капитализма, она осуществлялась прежде всего в угоду господствующим классам^ Реформа была строго выдержана в духе общей аграрной политики правительства, которая открыто поощряла ограбление деревни помещиком и кулаком и сопровождалась систематическим насилием над основной массой крестьянства. По существу она напоминала столыпинскую реформу в царской России, которая предопределяла прусский путь развития капитализма в деревне.

Несмотря на аграрную реформу, сельское хозяйство страны по-прежнему характеризовалось наличием крупного помещичьего землевладения и других полуфеодальных пережитков, технической и общей отсталостью. Трудящееся крестьянство в результате реформы оказалось ограбленным. Его лишили сервитутных угодий и мелкой аренды, разорили комасацией и связанными с проведением земельной реформы налогами. При попытке приобрести новые участки земли бедняк и даже середняк сталкивались с недоступной для него ценой. Если ему и удавалось заключить покупную сделку, то это, как правило, приводило к безвыходной кабале, а затем и продаже с молотка его нищенского хозяйства.

Реформа на практике означала, с одной стороны, дальнейшее обогащение помещика, кулака, ростовщика и спекулянта, а с другой — дальнейшее углубление земельного голода, разорение и обнищание широчайших масс трудящегося крестьянства. Положение последнего усугублялось тем, что его численность неуклонно росла, а средства существования оставались прежними или даже сокращались. И хотя в результате ее проведения социальная опора буржуазно-помещичьего строя в деревне в лице кулачества была несколько укреплена, она не принесла своим вдохновителям желаемого эффекта. С помощью реформы буржуазное правительство рассчитывало успокоить деревню и ликвидировать угрозу аграрной революции. Однако в действительности к успокоению крестьянства она не привела. Усиливая классовую дифференциацию деревни и тем самым обостряя антагонистические противоречия, реформа не тушила, а разжигала пламя крестьянской борьбы во всех ее формах и проявлениях. Если накануне реформы многие крестьяне питали иллюзии относительно ее характера и истинных целей, то соприкосновение с действительностью развеяло эти заблуждения.

Будучи недовольным земельной политикой правительства, трудовое крестьянство боролось за революционное разрешение аграрного вопроса. Этот путь открывал наибольший простор для развития производительных сил деревни, улучшения в условиях товарного производства условий жизни основной массы крестьянства.

Следствием земельной реформы явилось усиление процесса пролетаризации и классовой поляризации деревни. На одном ее полюсе концентрировалась сельская бур- жуазия, увеличившая производство скупной и арендной земли сосредоточением в своих руках рабочего скота и сельскохозяйственных машин, усилением эксплуатации наемного труда. На другом полюсе росли и множились пролетарские и полупролетарские массы, жестоко эксплуатируемые кулацкой верхушкой и капиталистическими предпринимателями. Пропасть между ними углублялась.. Экономический кризис способствовал дальнейшему нарастанию этого процесса.

Экономической основой деления общества на классы и социальные группы и их существования являются: неодинаковое положение людей в исторически определенной системе общественного производства; разное отношение к собственности, прежде всего к средствам производства; неодинаковая роль в общественной организации труда, следовательно, разные способы получения и размер получаемой доли общественного богатства 59.

Основным средством сельскохозяйственного производства является земля. Поэтому о социально-классовой структуре деревни нужно судить прежде всего по отношению к ней различных групп аграрного населения.

«Земля,—писал В. И. Ленин,—есть, несомненно, главное средство производства в сельском хозяйстве; по количеству земли всего вернее можно судить поэтому о размерах хозяйства, а следовательно, и о типе его»®0.

Изучая социальную структуру капиталистической деревни, В. И. Ленин выделяет пять групп аграрного населения. Во-первых, сельскохозяйственный пролетариат, наемные рабочие, добывающие себе средства к жизни работой по найму. Во-вторых, полупролетарии, обеспечивающие себе средства существования частью наемной работой, частью — трудясь на собственном или арендуемом клочке земли, дающем лишь некоторую долю продуктов питания для семьи. В-третьих, мелкое крестьянство, т. е. мелкие земледельцы, владеющие на правах собственности или аренды небольшими участками земли, которые покрывают потребности своей семьи и своего хозяйства; они не прибегают к найму чужой рабочей силы. В-четвертых, среднее крестьянство, владеющее на правах собственности или аренды такими небольшими участками земли, которые обеспечивают не только скудное содержание семьи и хозяйства, но и возможность получать известный излишек, способный превращаться в капитал. Они довольно часто прибегают к найму чужой ра- бочей силы. В-пятых, крупное крестьянство. Это капиталистические предприниматели в земледелии, ведущие хозяйство по общему правилу с использованием труда нескольких наемных рабочих и связанные с крестьянством лишь невысоким культурным уровнем, обиходом жизни, личным физическим трудом в своем хозяйстве 61. Все указанные группы мы обнаруживаем в аграрном населении капиталистической Западной Белоруссии.

В количественном отношении сельскохозяйственный пролетариат Западной Белоруссии был сравнительно немногочисленным. К концу 1931 г. в Виленском, Новогруд- ском и Полесском воеводствах он насчитывал 90,7 тыс. человек 62. Подавляющее большинство из них было занято в кулацких и осадничьих хозяйствах. В Полесском воеводстве, например, в 1931 г. из общего количества 32 900 рабочих на помещичьи имения приходилось только 8597 человек 63, т. е. немногим более 1/4.

Относительная малочисленность сельскохозяйственного пролетариата в Западной Белоруссии объяснялась прежде всего отсталостью сельского хозяйства, наличием в нем множества полуфеодальных пережитков, т. е. недостаточностью развития капиталистических отношений. Как указывал В. И. Ленин, «главный признак и показатель капитализма в земледелии — наемный труд»64. Помещики и кулаки вели свое хозяйство преимущественно путем широкого использования отработок, испольщины, ископщины, мелкой аренды и т. д. В связи с этим они обходились сравнительно небольшим количеством наемных рабочих, особенно постоянных. Если в Познань- ском, капиталистически более развитом воеводстве один сельскохозяйственный рабочий в среднем приходился на 25 га помещичьей земли, то в Виленском воеводстве — на 150,9 га, в Новогрудском — на 156,9, а в Полесском — на 859 га 6S. При этом постоянные рабочие в помещичьих хозяйствах составляли здесь лишь 38%, в то время как в Варшавском — 72, а в Познаньском воеводстве — 84% общей численности батраков66. Постоянному рабочему здешний помещик и кулак явно предпочитал сезонника и поденщика, с которыми можно было меньше считаться. Поэтому основная часть работ в помещичьих и кулацких хозяйствах выполнялась руками сезонников и поденщиков.

По своему положению и условиям найма постоянные сельскохозяйственные рабочие, занятые в помещичьих имениях, делились на несколько категорий. Основными из них являлись следующие. 1.

Надсмотрщики — немногочисленная верхушка сельскохозяйственного пролетариата. Пользуясь относительно лучшими условиями труда и жизни, они, как правило, верой и правдой служили своим хозяевам. 2.

Ремесленники — кузнецы, слесари, столяры и др. В сравнении с последующими группами они находились в лучших условиях, так как за свой труд получали более высокое вознаграждение. 3.

Ординарии — наиболее многочисленная, низкооплачиваемая прослойка батраков. Общая сумма их заработков в докризисное время не превышала 300 злотых в год. При этом деньгами они получали не более 10% заработка. Остальная часть оплачивалась натурой: в форме предоставления жилья, топлива, некоторого количества зерна, пастбища для коровы, небольшого участка земли для посева картофеля. 4.

С ординариями тесно была связана такая категория батраков, как «посылка». В нее входили главным образом дети ординариев, труд которых, как правило, не оплачивался. В Западной Белоруссии помещики обычно заставляли работать на себя бесплатно не только несовершеннолетних, но и взрослых детей батраков. Это практиковалось прежде всего в том случае, когда батрак-отец умирал до истечения срока найма. 5.

Коморники. Эта категория состояла из разорившихся крестьян. Получив от помещика во временное пользование небольшое хозяйство, они обязаны были ежегодно отрабатывать на своего господина определенное количество дней. В Новогрудском воеводстве такие отработки достигали 300 и более дней в году. Фактически коморник был свободен от работы на помещика лишь в воскресные дни. По своему положению он немногим отличался от крепостного. Помещик платил коморникам за их труд небольшую плату, которая в несколько раз была ниже заработка ординариев. 6.

Столовики. Состояли из крестьян-бедняков, имевших свое крохотное хозяйство. За вознаграждение в виде жилья, права выпаса скота на помещичьем пастбище, иногда за временное использование небольшого клочка помещичьей земли они определенное количество дней в году работали на своего «благодетеля».

По своему положению немногим отличалась от сель- скохозяйственного пролетариата деревенская беднота — самая многочисленная прослойка крестьян, владевших земельными наделами площадью до 7—8 (на Полесье — до 10) га. Применительно к ленинской характеристике — это вторая и третья группы аграрного населения. В большей части это хозяйство не могло прокормить семью своего владельца, и он вынужден был постоянно искать заработки на стороне. За жалкие гроши бедняк шел в батраки к помещику, осаднику и кулаку, искал приработка на лесных промыслах, строительстве. Гонимый нуждой, нередко отправлялся он в поисках лучшей доли за границу. Хозяйства эти являлись преимущественно полунатуральными. Не располагая излишком продуктов, бедняк обращался к рынку лишь в силу крайней необходимости — главным образом для того, чтобы выручить некоторую сумму денег и рассчитаться с налогами.

По социально-экономическому положению сельская беднота представляла собой полупролетариат, класс наемных рабочих с наделом. В условиях, догда капиталистическая действительность обрекла бедняцкое хозяйство на разорение и вымирание, мелкая собственность крестьянина становилась лишь особой формой его порабощения.

К середнякам относились крестьяне с наделом от 8 до 15—16, а на Полесье—до 20 га. Эти хозяйства были в состоянии прокормить своего владельца. А зажиточная часть середняков при благоприятных условиях получала некоторые излишки сельскохозяйственных продуктов, которые поставляла на рынок. Не находясь в крайней нужде, середняк реже бедняка продавал свою рабочую силу. Причем шли они внаймы не из крайней нужды, а из стремления укрепить свое экономическое положение. Нередко они за отработки арендовали небольшие участки земли или обрабатывали землю помещиков и шляхты в издольщину.

Вместе с тем середняк и сам (главным образом зажиточный) в разгар деревенской страды нередко использовал наемную рабочую силу. В предкризисные годы к найму рабочей силы прибегали около 25% середняков. В 1931 г., согласно данным официальной статистики, из каждых 100 середняцких хозяйств размером от 10 до 15 га применяли наемную рабочую силу в Виленском воеводстве 14,6, в Новогрудском — 14,5, в Полесском — 6,2 хозяйства ®7.

Имея в виду середняка, К- Маркс писал: «Мелкий крестьянин — лишь номинальный собственник, но и самый опасный, потому что он все еще воображает себя реальным собственником» 68.

В результате разорения основная масса среднего крестьянства превращалась в бедняков и лишь немногим его представителям удавалось разбогатеть и подняться в ряды сельской буржуазии. Давая определение среднего крестьянства как промежуточной группы, В. И. Ленин отмечал: «По своим общественным отношениям эта группа колеблется между высшей, к которой она тяготеет и в которую удается попасть лишь небольшому меньшинству счастливцев, и между низшей, в которую ее сталкивает весь ход общественной эволюции». И далее: «...происходит специфически свойственное капиталистическому хозяйству вымывание средних членов и усиление крайностей — «раскрестьянивание» 69.

В результате непрерывного процесса «вымывания» середняков относительная численность их постоянно уменьшалась. Шел процесс социальной поляризации крестьянства. На одном его полюсе сосредоточивался сельский пролетариат, на другом — сельская буржуазия.

Верхушку крестьянства составляло кулачество, располагавшее земельной собственностью размером от 16 (на Полесье — от 18—20) до 50 и более гектаров. Эта категория хозяйств регулярно применяла наемную рабочую силу. Притом в большинстве случаев кулаку необходима, даже при нормальном состоянии и полном использовании всех сил собственной семьи, постоянная наемная сила. Это стоящая на вершине крестьянской социальной лестницы сельская буржуазия, или, по определению Ф. Энгельса, «мужицкая аристократия».

Если бедняцкие и отчасти середняцкие хозяйства носили потребительский, то кулацкие — торговый характер. Эксплуатируя труд наемных рабочих, кулачество производило товарную продукцию, поступающую на внутренний, а нередко и на внешний рынки. Наряду с помещиком кулак подвергал эксплуатации и крестьянина-бедняка, а иногда и середняка. Последние часто попадали в расставленные сети ростовщиков. Банки отворачивались от обнищавшего бедняка и для него главным кредитором становился деревенский богатей, кулак. Предоставляя полуголодной бедноте краткосрочные кредиты (натурой или деньгами) иногда из расчета 300 и даже 500—600% годовых, последний заставлял ее бесплатно или за крайне незначительную плату трудиться в его хозяйстве. А в случае несвоевременного возвращения долга он пускал с молотка хозяйство бедняка. Пользуясь покровительством буржуазных властей, кулачество опутало западнобе- ^ лорусскую деревню густой паутиной кабальных долгов, что вело к ускорению обнищания и разорения трудящегося крестьянства.

Экономический кризис, приведший к упадку крестьянского хозяйства, вызвал усиление процесса классовой дифференциации деревни. Это нашло свое выражение прежде всего в дальнейшем разорении мелкого и среднего крестьянства, в увеличении удельного веса первого за счет сокращения второго. Сказанное можно подтвердить на примере Новогрудского воеводства. Представляют интерес данные по этому воеводству за 1931, 1933 и 1935 г.

Согласно материалам переписи 1931 г., крестьянские хозяйства площадью до 5 га составляли здесь 49,9%, от 5 до 10 га —- 30,5, а вместе—80,4% общего количества хозяйств. В 1933 г., по данным воеводского управления, хозяйства размером до 5 га составляли 57,4%, а в 1935 г.— свыше 65% всех хозяйств. В это время количество дворов с наделом от 5 до 10 га равнялось 26% 70. А все хозяйства размером до 10 га составляли 91% об- /щего количества крестьянских дворов. Если исходить из того, что к бедняцким относилось во всяком случае не менее половины хозяйств площадью от 5 до 10 га, то в 1935 г. на их долю приходилось по меньшей мере 78% всех крестьянских дворов.

С 1931 по 1935 г., т. е. в течение 4 лет, общее количество мелких крестьянских хозяйств размером до 5 га увеличилось более чем на 15%. За то же время удельный вес дворов с наделом от 5 до 10 га снизился на 4,5%. Эти показатели свидетельствуют о «вымывании» среднего производства, о разорении середняка, пополнявшего ряды деревенской бедноты. Правда, приведенные данные не охватывают полностью середняцкую прослойку, поэтому они не дают полной картины обеднения и разорения середняка. Однако то, что такой процесс происходил, совершенно очевидно уже из приведенного материала. /

К середине 30-х годов крестьянство Новогрудского воеводства подразделялось на отдельные прослойки примерно следующим образом: бедняки — 78—80%, середняки — 15—17, кулаки — около 5%.

4S Не было существенных отличий в характере социального расслоения деревни и в других западнобелорусских воеводствах.

Если исходить из того, что к бедняцким на Полесье относились хозяйства размером до 10 га, то их удельный вес в 1931 г. здесь был равен 80%. Кулацкие хозяйства размером свыше 20 га составляли около 5%. А на долю середняка приходилось примерно 15%. В дальнейшем численность бедняков еще более возросла, а удельный вес середняков сократился.

В Гродненском и Волковысском поветах Белостокско- го воеводства в 1935 г. до 5 га земли имели около 36 тыс., или свыше 51%, всех крестьянских дворов. А хозяйства площадью до 10 га составляли 85%- На долю бедняков и середняков, вместе взятых, приходилось здесь около 95% крестьянства 71. Согласно данным газеты «Kurjer Wilen- ski», в Браславском и Ошмянском поветах Виленского воеводства в 1930 г. насчитывалось 37 875 бедняцких хозяйств, а в 1931 г. их стало уже 40 883 72.

О земельной нищете трудящегося крестьянства Виленского воеводства свидетельствует и такой факт. В д. Седицы Вилейского повета, согласно данным местных властей, в 1933 г. насчитывалось 42 крестьянских хозяйства. Вместе они имели 76 десятин (82,8 га), причем в значительной части заболоченной, земли. На один крестьянский двор в среднем приходилось менее 2 га. Те же данные отмечали, что не лучше обстояло дело и во многих других деревнях, в частности в Ермоличах, Кухтах, Щуках, Тригузах, Рыбчине, жители которых из-за недостатка земли вынуждены были покупать не только хлеб для себя, но и пастбища для своего немногочисленного скота 73. Земельный голод достиг такой остроты, что до положения полупролетариев скатывались жители целых деревень.

49

4. Зак. 1674

Количество сельского населения из года в год возрастало. Отсутствие работы в городе, ограничение эмиграции в годы кризиса способствовали усилению этого процесса. Если в 1926—1930 гг. из Польши в среднем эмигрировало 190 тыс. человек в год, то в 1931 —1935 гг.— только 45 тыс. Причем примерно такое же количество ежегодно возвращалось из эмиграции. Деревня задыхалась от перенаселенности. В этих условиях усиливался процесс дробления крестьянских хозяйств. За 1921—1938 гг. количество крестьянских дворов, владеющих до 2 га земли, увеличилось на 36,4%, от 2 до 5 га — на 34%, а общее количество хозяйств возросло на 30,4% 74. Задыхавшаяся от безземелья деревня оказалась в тисках неразрешимых противоречий.

Для характеристики социального расслоения деревни наряду с размерами землевладения важное значение имеет также обеспеченность отдельных групп крестьянства скотом, прежде всего рабочим. Неодинаковая обеспеченность различных групп крестьянских хозяйств скотом является одним из важнейших показателей их социально-экономической принадлежности.

Рассматривая вопрос о расслоении крестьянства дореволюционной России в зависимости от наличия скота, В. И. Ленин относил всех безлошадных и до 3/4 однолошадных к сельскому пролетариату75. С полным основанием можно отнести это ленинское определение и к Западной Белоруссии, аграрные отношения в которой не отличались существенно от отношений, имевших место в сельском хозяйстве царской России.

В какой мере крестьянство Западной Белоруссии было обеспечено скотом, дают представление материалы переписи, проведенной в 1927 г. Из них следует, что в Полесском воеводстве безлошадные составляли 34,7%, однолошадные— 50,9%, в Новогрудском — соответственно 28,1 и 62,1%, в Виленском —28 и 58,2% 76. Значит, безлошадные и однолошадные, вместе взятые, составляли соответственно по воеводствам 85,6, 90,2 и 86,2%, а в среднем по трем воеводствам — свыше 87%. Это на 7% выше, чем в Польше в целом.' Безлошадные и в своем абсолютном большинстве однолошадные крестьяне относились к деревенской бедноте. Следует заметить, что бедняк в известном смысле страдал и от наличия лошади: не имея полной рабочей нагрузки, она проедала бедняцкое хозяйство. Тем не менее положение его было несравненно лучше безлошадного*/

Трудовое крестьянство плохо было обеспечено и крупным рогатым скотом. В Полесском воеводстве, например, не имели коров 15% крестьянских хозяйств, а 18,6% дворов имели одну корову, но не имели лошади 77. Не лучшим было положение в Новогрудском и Виленском воеводствах. В целом по белорусским воеводствам бескоровные хозяйства составляли 13,5%) и однокоровные—почти 50%, а всего свыше 63% общего количества крестьянских дворов. Все они являлись бедняцкими хозяйствами.

В последующие годы, когда по сельскому хозяйству тяжелый удар нанес экономический кризис, произошло дальнейшее сокращение общей численности скота с одновременным возрастанием удельного веса безлошадных и однолошадных хозяйств. Только с 1931 по 1932 г. в трех западнобелорусских воеводствах, по официальным данным, поголовье лошадей уменьшилось на 4,5%. Каким образом происходило сокращение абсолютного количества скота (голов) за более продолжительное время, можно проследить на примере Новогрудского воеводства (по состоянию на 30 июня) 78: Вид скота 1931 е. 19S2 г. 1933 г. 1934 г. Лошади 201750 188946 177727 175350 Крупный рогатый скот 403395 381639 364005 — Свиньи 336462 270365 220752 — Овцы 331270 302127 303188 —

Из приведенных данных следует, что в годы экономического кризиса численность основного поголовья скота в сельском хозяйстве неуклонно сокращалась. Только с 1931 по 1933 г. поголовье лошадей уменьшилось на 12%, коров — почти на 10, овец ?—на 9, а свиней — на 35%. Так как на практике уменьшение общей численности скота происходило главным образом за счет трудящихся крестьян и в первую очередь бедняков, то сокращение количества лошадей на 26 400 голов означало увеличение в течение трех лет примерно в этих размерах численности безлошадных бедняцких хозяйств.

Аналогичное положение сложилось и в Виленском воеводстве. За 1929—1935 гг. количество лошадей здесь сократилось на 32 тыс. голов79, или на 15,2%. В Полесском воеводстве только с 1931 по 1933 г. численность лошадей уменьшилась почти на 20 тыс., а крупного рогатого скота — примерно на 66 тыс. голов 80, т. е. соответственно на 10 с лишним и \2%.

4*

51

По восточным воеводствам в целом количество лошадей из расчета на 1 тыс. человек населения с 1930 по 1935 г. сократилось со 192 до 160 голов81, т. е. почти на 17%. Для уяснения всей пагубности этого процесса нужно иметь в виду, что в условиях абсолютного отсутствия каких бы то ни было механических мощностей рабочий скот являлся единственной тягловой силой в крестьянском хозяйстве. Неуклонное сокращение его поголовья означало дальнейшее падение и без того низкого уровня энерговооруженности крестьянского труда.

Согласно официальной статистике, в 1932 г. на 100 га сельскохозяйственных угодий приходилось следующее количество скота 82: Воеводство 'Лошади Крупный рогатый Свиньи скот Польша 15,9 38,1 23,6 Белостокское 15,1 27,5 18,8 Виленское 11,9 25,1 19,6 Новогрудское 13,5 27,3 19,2 Полесское 9,4 27,2 13,3

Приведенные показатели свидетельствуют о низкой плотности поголовья скота. При этом по всем показателям белорусские воеводства существенно отставали от Польши в целом, не говоря уже о наиболее развитых ее центральных и западных воеводствах.

Анализ состояния крестьянского землевладения, обеспеченности его рабочим скотом, учет степени использования наемного труда позволяют сделать общий вывод о классовом расслоении деревни.

К середине 30-х годов внутренняя структура западно- белорусского крестьянства выглядела примерно следующим образом: бедняки — 78—80%, середняки — 15—17, кулаки — 5%. В 1921 г. эти показатели были соответственно равны 62, 30 и 8%. Уже простое сопоставление этих показателей красноречиво говорит об основных тенденциях и темпах классовой дифференциации загіаднобе- лорусских деревень.

Приведенные материалы свидетельствуют о неуклонном разорении основной массы крестьянства и быстром пополнении рядов бедноты, а также об уменьшении количества середняков. Вместе с тем происходило и некоторое сокращение удельного веса кулацких хозяйств.

Размежевание крестьянства становилось все более глубоким. Процесс «вымывания» мелкого и среднего производства означал, таким образом, классовую поляризацию деревни, которая вела к сужению вершины ее социальной пирамиды, с одной стороны, к расширению и пролетаризации ее основания — с другой.

Аграрный кризис вызвал также резкое снижение технического уровня сельскохозяйственного производства. Ножницы цен тормозили технический прогресс, он перестал окупаться. В западнобелорусской деревне повсеместно наблюдалось возвращение к давно изжившим себя методам обработки земли и к примитивным орудиям труда.

Технический упадок в известной мере коснулся также кулацких и помещичьих хозяйств. Если в предкризисный период в этих хозяйствах хотя и крайне незначительная доля работ выполнялась с помощью машин, то в годы кризиса она почти полностью была вытеснена ручным трудом. Сами машины да и горючесмазочные материалы стоили дорого. Кроме того, использование их было связано с определенными хлопотами. Куда выгоднее и проще было использовать исключительно дешевый и не требующий лишних хлопот труд батрака. Крупные землевладельцы забрасывали даже те немногочисленные сельскохозяйственные машины и механизмы, которые у них имелись, и использовали в своих хозяйствах простейшие орудия и ручной труд деревенских пролетариев. И здесь господствовали рутинные, основанные на отработках методы хозяйствования.

\/Отмечая существенное сокращение сельскохозяйственного производства, следует иметь в виду, однако, что основное проявление аграрного кризиса в отличие от промышленного состояло в ином — в падении цен и снижении доходности сельского хозяйства. Между тем падение цен на сельскохозяйственные товары было резким и продолжительным. Об этом можно судить по статистическим данным о ценах продукции с 1 га посева в злотых за 1928 г. (первая цифра) и 1935 г. (вторая цифра) 83: Воеводство Пшеница Рожь Ячмень Овес Картофель Польша 560/194 376/135 408/145 388/144 798/303 Белосток- ское 449/161 325/111 314/112 330/122 685/251 Внленское 427/102 230/83 229/84 247/89 650/201 Новогруд- 389/135 ское 279/105 292/110 293/127 784/249 Полесское 355/142 303/114 247/103 271/123 631/264 Как видим, за указанный период цена пшеницы, собираемой с 1 га посева, по трем белорусским воеводствам упала более чем в 3 раза, ржи — в 2,7, ячменя — в 2,6, овса — в 2,5 и картофеля — почти в 3 раза. Причем по пшенице, ржи и картофелю падение оказалось более значительным, чем в Польше в целом.

Примерно такие же изменения произошли и в ценах на продукцию животноводства. Если уровень 1928 г. принять за 100, то цена скота в целом в апреле 1929 г. равнялась 107,8, а в мае 1933 г.—43,4. Значит, с 1929 по 1933 г. она упала почти в 2,5 раза. Примерно в том же объеме снизились цены на молочные продукты.

Следует заметить, что в силу общей отсталости деревни, ее финансовой слабости, недостаточности кредитов упадок цен на сельскохозяйственную продукцию в Польше был сильнее, чем в других капиталистических странах.

Экономический кризис в некоторой мере отразился и на состоянии помещичьих и кулацких хозяйств. Однако они понесли во много крат меньший урон, чем мелкое крестьянство. Одним из подтверждений сказанному могут служить изменения в доходности различных групп хозяйств. Вот некоторые данные на этот счет.

^Доходы отдельных групп хозяйств по Виленскому, Новогрудскому, Полесскому и Белостокскому воеводствам (%) 84: Год До 60 га Свыше 60 1928 100 100 1929 97,8 98 1930 60,1 91 1931 37,6 63

Значит, в течение 1928—1931 гг. доходы хозяйств первой группы снизились почти втрое, а второй — лишь немногим более чем на 1/3. А за период с 1928 по 1934 г. доходность крестьянского хозяйства в целом уменьшилась в расчете на 1 га обрабатываемой земли на 71 %_3 Если же говорить о мелких крестьянских хозяйствах, не смешивая их с кулацкими, то они в годы кризиса вообще перестали быть рентабельными. Как следует из материалов Пулавского научно-исследовательского института, крестьянин зарабатывал за день в денежном выражении в 1927/28 хозяйственном году 3,15 злотого, в 1928/29— 1,57, в 1929/30 — 0,12, а в 1930/31 году его хозяйство оказалось уже настолько разоренным, что приносило своему владельцу в среднем в день 1,39 злотого убытка 86. Только кулацкие хозяйства давали еще некоторый доход>»

Итак, аграрный кризис вызвал глубокий упадок сельского хозяйства. Он привел к значительному сокращению производства. Но основное свое проявление в деревне кризис нашел в падении цен на сельскохозяйственные товары, в снижении доходности сельского хозяйства. Всей своей тяжестью кризис обрушился на мелкое и среднее крестьянство. Он способствовал ускорению процесса «раскрестьянивания» и пролетаризации деревни, углубил ее перенаселенность, которая ускоряла деконцентрацию крестьянского производства. От причиненного им ущерба сельское хозяйство не смогло оправиться до последних дней существования буржуазной Польши. При этом и в сельском хозяйстве Западной Белоруссии вследствие обремененности его многочисленными полуфеодальными пережитками и грабительской политики буржуазных властей кризис был острее и глубже, чем в этнической Польше.

Характеризуя положение деревни уже после окончания экономического кризиса, орган польской военщины газета «Polska zbrojna» писала: «Из четырех миллионов лошадей только 1 млн. находится в сколько-нибудь удовлетворительном состоянии, остальные — это подлежащие убою клячи. Деревня еще может выставить для обороны государства чрезвычайно слабого, усталого от недоедания парня, но уже не в состоянии дать хлеб городам, лошадей и повозки в случае войны». Военщину деревня интересовала как поставщик людских и материальных ресурсов для военных авантюр. Тем не менее это заявление давало довольно правильную характеристику экономического положения польского и тем более белорусского села.

Деревня раздиралась острыми антагонистическими противоречиями. Главное среди них — между крестьянином-тружеником и сельским эксплуататором — дополнялось противоречиями в лагере последних. Кулак находился в острой конкурентной борьбе с помещиком за рынки сбыта. Вместе они вступали в противоречие с торговой и особенно промышленной буржуазией, занимали враждебную позицию в отношении правительственной политики покровительства промышленности в ущерб сельскому, в том числе кулацкому и помещичьему, хозяйству. Только во второй половине 1935 г. (в значительной мере под влиянием роста цен на сельскохозяйственную продукцию на мировом рынке) страна вышла из аграрного кризиса. Однако уже в 1938 г. деревня вновь оказалась под угрозой кризиса: снова началось падение цен, продолжавшееся вплоть до начала войны.

Таким образом, в 1929—1933 гг. буржуазная Польша была охвачена невиданным по масштабам и глубине кризисом. Он поразил экономическую, а также социально- политическую и духовную жизнь общества. Его сменила длительная депрессия. А в 1938 г. экономика страны оказалась под угрозой нового кризиса.

В исключительно тяжелом положении находилось в годы кризиса народное хозяйство Западной Белоруссии. Разрушенное двумя опустошительными войнами и лишь частично восстановленное, оно оказалось в состоянии упадка и деградации. Слабо развитая, технически отсталая промышленность была отброшена на многие годы назад. В тяжелом состоянии оказались сельское и другие отрасли производства.

Глубоко поразив экономическую жизнь, кризис вызвал существенные изменения в социально-классовой структуре общества. Он усилил процесс социальной поляризации путем вымывания среднего и пролетаризации мелкого производства и сокращения удельного веса собственников средств производства, с одной стороны, и концентрации все более значительных капиталов в руках немногочисленной группы крупной монополистической буржуазии — с другой. Основание социальной пирамиды значительно расширилось, в то время как вершина ее стала еще уже. Резкое сокращение производства, ускоренный процесс пролетаризации масс вызвали многократное увеличение безработицы — другой постоянной армии труда.

Последствия кризиса в Западной Белоруссии явились более пагубными, чем в этнической Польше. Причины такого положения крылись не только в экономической отсталости края в прошлом, но и в грабительской политике польской буржуазии и помещиков. Рассматривая «восточные кресы» в качестве сырьевого придатка Польши, последние все делали для того, чтобы переложить на них львиную долю порожденных кризисом невзгод.