5.4. НАУЧНОЕ ЗНАНИЕ И ЭКСПЕРТНОЕ ЗНАНИЕ

Феномен эксперта не может быть понят до конца вне анализа источника его компетенции - научного знания, поэтому нам необходимо внимательно рассмотреть те метаморфозы, которые произошли с научным знанием в последние полтора столетия.

В современном мире научные знания выполняют разные функции и поэтому воспроизводятся в разных формах. Это зави­сит от позиции субъекта, оперирующего знаниями, и от сферы, в которой знание производится и потребляется. Следует разли­чать, как минимум, четыре формы функционирования научного знания:

• фундаментальное (связано с позицией исследователя);

• прикладное, или отраслевое (связано с позицией спе­циалиста);

• дисциплинарное (связано с позицией субъектов системы образования);

• популярное, массовое (связано с позициями информирую­щего и информируемого).

Функция исследователя характерна для деятельности учено­го, занятого производством знания ради знания (т.е. воспроиз­водством собственно науки). Это в основном уровень гипотез, неподтвержденных концепций и т.д., поскольку получаемые на данном уровне знания непосредственно связаны с проблемным поиском и еще не прошли апробацию и подтверждение в ученых коллективах.

позиции состоит в том, что научные знания на этом уровне орга­низованы проблемными связями.

Позиция специалиста характерна для взаимодействия уче­ных, работающих в предметной области, как правило, в рамках неких малых коллективов (лабораторий, центров и пр.), которые вырабатывают свой язык и терминологию. Здесь парадигма при­нимается без доказательств, предмет научных исследований уже четко определен, а научные знания апробированы и применяют­ся, поскольку организованы достаточно устойчивыми предмет­ными связями. Следующий уровень - дисциплинарные знания, которые составляют содержание учебников по соответствую­щим дисциплинам. В учебниках всегда представлен законченный объект описания, а знание, преобразованное с дидактической точки зрения, организовано предметными и дисциплинарными (нормативными) связями. Ранее уже было отмечено, что появ­ление стандартных учебников и учебных программ способство­вало формированию «нормальной» науки, т.е. формированию парадигмы, в особенности в естественно-научных и инженерно- технических дисциплинах. Парадигма - образцовый, признанный пример для организации новых исследований, в качестве нормы она также способствует самоидентификации членов того или иного научного сообщества, поэтому дисциплинарные знания - источник формирования компетенции и необходимый базис для дальнейшего ведения прикладных разработок. Прикладные и специализированные исследования (в основе которых лежат дис­циплинарные знания) в основном и обеспечивают постоянный прирост новых знаний. Между тем позиция исследователя в ко­нечном счете предполагает выход за пределы дисциплинарного знания и устойчивых предметных связей, т.е. их проблематиза- цию. Проблематизация же препятствует росту знаний, однако обеспечивает возможность смены парадигмы и, следовательно, дальнейшее развитие самой науки.

Следует, однако, подчеркнуть некоторые особенности фор­мирования парадигмы и дисциплинарного знания в обществен­ных и гуманитарных науках. В силу принципиально иной, нежели в естественных науках, организации познавательного опыта, специфики объекта познания, которым является человек или об­щественные объективации, принципиальной невозможности в ходе познания элиминировать субъекта (даже путем введения бессубъектного, формализованного языка описания) обществен­но-научное и гуманитарное знание содержит в качестве неотъе­млемого и при этом зачастую неявного элемента ценностные 234

суждения^[353]. Выделение объекта здесь всегда сопряжено с проце­дурой «отнесения к ценности», при этом, поскольку сами объек­ты всегда уникальны и локальны, универсализация полученных о них знаний неправомерна и по меньшей мере проблематична. Таким образом, в этих видах знания формированию проблемных, предметных и дисциплинарных связей предшествует ценностное понимание того или иного фрагмента действительности.

Все три рассмотренных выше типа знания воспроизводятся в рамках институциональной среды. Однако их производство и по­требление происходит в разных сферах: фундаментальное знание производится и потребляется в различных научно-исследователь­ских институтах, прикладное (и в особенности отраслевое зна­ние) - в лабораториях, экспертных центрах, на производстве и в системе управления, дисциплинарное - в образовательных учре­ждениях в процессе преподавания, научения и проведения проце­дур сертификации. И, наконец, популярное научное знание, связанное с позициями информируемого и информирующего, характерно для воспроизводства современных достижений нау­ки. Данная форма подразумевает популярное изложение тех или иных научных достижений, которые делаются публичным досто­янием посредством публикаций книг или репрезентации в тех или иных продуктах массмедиа. Особенность этого вида научного знания в отличие от рассмотренных выше - в том, что оно цели­ком воспроизводится в принципиально чуждой среде - масс- медиа, поэтому изначально подчиняется закономерностям ее функ­ционирования.

Теперь мы можем обратиться к процессу капитализации зна­ния. Влияние НТП на развитие, функционирование и содержание научного знания имеет три важных аспекта: включение науки в систему экономических отношений; изменение способов произ­водства и воспроизводства знания; приобщение к научным знани­

ям значительной части населения. Исторически инженерно-кон­структорский труд стал той общей сферой, где произошло столк­новение и стало развиваться тесное взаимодействие науки и ка­питала с целью решения нужд производства. В период третьей промышленной революции (вторая треть XX в.) техническое раз­витие осуществлялось почти исключительно на научной основе. Этот процесс охватил все сферы труда и отрасли производства (почему и может рассматриваться не только как промышленная, но и как научно-техническая революция) и в итоге превратил саму науку в индустрию знаний и технологий^. Так, в особую сферу деятельности выделяется и объективируется этап НИОКР. Другой стороной НТП стало развитие его собственных элементов - прежде всего объективация разделения науки на фундаментальную и прикладную (отраслевую), развитие научно­го познания, его восхождение от относительно простых ко все более сложным формам, а также рост уровня образования насе­ления, массовая подготовка профессиональных кадров (научно- технических специалистов) как для производства, так и для нужд государственного управления. Сама же наука (как общественный институт) в ходе этих процессов претерпела значительные изме­нения, превратившись в особую сферу общественного труда, значение которой непрерывно возрастает.

В 1970-е годы в мировой экономике постепенно формирова­лась новая совокупность взаимосвязанных рынков, для которой были характерны: а) ключевая роль государственного финанси­рования и поддержки формирующегося наукоемкого сектора; б) высокие удельные затраты на НИОКР при создании продук­ции на этих рынках; в) специфическое ценообразование, включа­ющее в издержки производства затраты на образование и пере­подготовку высококвалифицированных кадров^[354][355].

Общий же эффект влияния НТП на экономику проявился прежде всего в том, что сначала локально, а потом на глобаль­ном уровне происходит процесс капитализации научно-техни­

ческой сферы, а в последние десятилетия - и системы образования. Причина этого, по мнению А.И. Анчишкина, в том, что научный (интеллектуальный) труд способен обеспечивать экономию за­трат «живого труда», что в конечном итоге приносит дополни­тельную прибыль хозяйствующим субъектам из-за того, что они не оплачивают фундаментальные знания, благодаря воспроиз­водству которых и возможно существование всей научно-техни­ческой сферы. Первым этапом на пути капитализации науки можно считать «финансизацию» науки - спонсирование ее разви­тия со стороны государства. Некоторое время спустя к этому процессу подключились и субъекты промышленного капитала. Однако финансирование ими науки было принципиально другим. Так, финансовые отношения науки с государством носили в основном односторонний характер, под влиянием этих взаимо­действий в научном поле происходили процессы институциона­лизации и иерархизации, т.е. выделения части научной элиты, которая стала участвовать в распределении выделяемых госу­дарством средств, а также в консультировании по вопросам НИОКР и по вопросам того, куда преимущественно следует на­правлять ресурсы. Кроме этого, благодаря государствен­ному финансированию научных исследований, структурирова­лись направления исследований (особенно в общественных нау­ках) в соответствии с делением на министерства: экономи­ческая политика, здравоохранение, труд, семья, образование и т.п. То есть знания, ожидаемые от общественных наук, так или иначе должны соответствовать основным задачам государ­ства и выполнять функции учета и измерения (в результате на­чинается изобретение все большего числа показателей), класси­фикации, предвидения и, наконец, легитимации. Однако в ответ на финансирование государство на первых порах практически не требовало от науки (особенно от гуманитарных и обществен­ных дисциплин) взамен ничего, не считая текущей отчетности и участия в повышении эффективности управления экономикой и социальной сферой. Таким образом, государство фактически оплачивало содержание и воспроизводство самих ученых и ла­бораторий, тогда как создаваемый учеными научный продукт не имел собственной стоимости. Однако все изменилось с при­ходом в науку субъектов капитала: в рамках экономических отношений должна быть взаимная выгода, а следовательно, от науки требуется уже не отчетность, а продукт, который стано­вится товаром. Соответственно у научного знания как у любого товара появляется стоимость.

Вернемся к государству. Финансирование государством уче­ных создает определенную норму потребления для трудящихся, занятых в этой сфере, соответственно создаются предпосылки превращения научной деятельности в научный труд - труд об­щественно полезный и признанный. В дальнейшем норма финансирования универсализируется для каждой конкретной сферы научного знания. Иначе говоря, финансирование оцени­вает деятельность ученого, выступает как общественная мера оценки его труда. Таким образом, финансируя научные инсти­туты, государство создало промежуточную форму денежных отношений науки с другими общественными субъектами и тем самым сделало возможным инвестирование капитала в научные разработки, а в последующем - и постепенную капитализацию научных знаний^[356]. Капитализация подразумевает подчинение науки закономерностям воспроизводства капитала, взятого как единство сфер производства, обращения и потребления, в ре­зультате чего ее собственные закономерности развития стано­вятся вторичными, видоизменяясь под воздействием отношений с капиталом. Это означает, что наука все больше начинает про­изводить стоимость, нежели знание, попросту говоря, превра­щается в «предприятие», в рамках которого основным стано­вится производство продукта (в форме научного знания) с це­лью заработать денежные средства, а в последствии и «про­дать» научный коллектив для нужд развития высокотехноло­гичных наукоемких отраслей.

Итак, один из итогов НТР - существенные преобразования в функционировании научного знания, как в институциональном, так и в эпистемологическом плане. Первые выражаются в прин­ципиальном изменении значения и роли знания в развитии обще­ственных отношений. Вторые обнаруживаются в изменении самой сущности знания. Знание получает новую форму, а имен­но становится технологией (отсюда всевозможные «технологии» и «техники» - от инженерно-технических ноу-хау до финансовых схем и политтехнологий), а также приобретает стоимость, стано­вится товаром. Разумеется, все сказанное относится прежде все­

го к прикладной науке. Именно поэтому в рамках взаимодейст­вия науки и экономики происходит обособление прикладной науки от фундаментальной, а затем - формирование и объекти­вация отраслевой науки, которая функционирует в рамках кон­кретных производств - либо как исследовательский институт (в рамках плановой экономики, государственного патерна­лизма), либо как исследовательская лаборатория (в рамках ры­ночных отношений). I? общественных науках этот же процесс проявляется в формировании многочисленных независимых аналитических или экспертных центров. Обособление неизбеж­но, поскольку отделяется та часть науки, которая финансирует­ся и соответственно подчиняется закономерностям функцио­нирования финансирующей стороны^[357]. Однако следует под­черкнуть, что полная капитализация науки невозможна, в этом смысле фундаментальная наука как система воспроизводства знания ради самого знания в той или иной мере сохранится. Причина в том, что прикладные научно-технические знания и другие виды капитализированных знаний не могут воспроизво­диться без фундаментальных научных исследований и системы образования, которые носят принципиально общественный характер.

Вернемся к эпистемологическим изменениям. Обращаясь к науке, государство, а затем и капитал ожидают от него практиче­ской пользы. Такой спрос становится ключевым фактором, активно формирующим научное знание, причем не только в ин­ституциональном, но и в эпистемологическом плане. Здесь скла­дывается сугубо инструменталистская позиция и утилитарист- ки-прагматический подход: хорошо то знание, которое полезно для государственного аппарата и субъектов капитала, т.е. для осуществления властных отношений в широком смысле этого слова. Таким образом, происходит радикальное изменение пони­

мания цели знания^. Целью знания в современном мире являет­ся само его производство в рамках производственных единиц - лабораторий (которые К. Кнорр-Цетина прямо называет «ману­фактурами знания»^[358][359]) или экспертных цейтров. Деятельность этих «технологических систем», или «фабрик знания», устроена соответствующим образом: есть набор технических средств (приборов, программ и пр.), технологий, которые используются в экспериментальной или аналитической практике, и есть управ­ленческая система, которая вовлечена в процессы организации и определения специфики деятельности лабораторий и в их финансирование. Знание производится в лаборатории или в экспертном центре и не столько изучает что-либо, сколько за­нимается непрерывным инвестированием собственных ре­зультатов в собственное развитие, в ходе этого процесса реинвестирования производится материал и задачи для последу­ющей работы^[360]. В итоге условия производства знания (т.е. объ­ем финансирования, сроки исполнения, уровень заказчика и специфика его требований) безусловно доминируют над ценно­стью и качеством знания, точнее, качество теперь измеряется потенциальной или реальной стоимостью. Можно еще более «заострить» это утверждение: ценно и качественно лишь то знание, которое продается.

Вполне закономерно, что такой «ученый», как специалист- эксперт, занимающийся производством знания-товара, в боль­шей степени сосредоточен на соответствии результатов его деятельности параметрам заказа и поставленным в нем целям, нежели на вопросах его соответствия действительности, объек­тивности и т.п. Таким образом, капитализация знания не только фиксирует фактическое разрушение классической мотивации на­учной деятельности, но и приводит к крушению классического

идеализированного представления о научном знании как облада­ющем внутренней ценностью и функционирующем по заранее заданным нормам рациональности^[361].

Между тем НТР привела не только к капитализации науки, но и к изменению статуса знания в обществе, повышению ин­тереса к нему, вследствие превращения научно-технических достижений в массовое целение.. В конечном счете эти процес­сы вызваны более фундаментальной причиной: в обществе модерна и отчасти постмодерна наука исполняет роль мировоз­зрения, она заняла место религии, ранее выполнявшей эту функцию. В этой связи вполне логичным является включе­ние научного знания в различные идеологические построения. Исходя из этого, рассмотрим теперь процесс идеологизации знания.

Ранее уже было отмечено, что использование знаний в идео­логических целях первоначально связано с процессом этатизации и включением государства в публичные коммуникации, в кото­рые затем включаются и другие общественные субъекты. Одна­ко функционирование знаний в идеологической (мировоззренче­ской) форме невозможно без массмедиа. Расхожим стал тезис: то, что мы знаем о нашем обществе и даже о мире, в котором жи­вем, мы знаем благодаря СМИ. Так, общественно значимые взгляды большинства людей после семьи формируются телеви­дением, которое продуцирует и тиражирует различные мнения и оценки. На современном этапе данное утверждение справедливо в отношении практически любого нашего знания - об обществе, истории, о природе или технологиях. Подобное знание часто ха­рактеризуется или даже осознается его потребителями как сом­нительное, однако на нем вынуждены основываться и из него исходить.

Популяризация научных знаний началась примерно в конце XIX - начале XX в. и была связана с тем, что прогресс науки достиг определенных высот, сформировалась сфера массового вы­сшего образования. Популярное изложение знаний подразумева­ет, что теоретические концепции пытаются передать в доступном изложении. Однако в последние десятилетия большое распростра­нение получили другие формы - презентация научных событий (открытий, разработок и т.п.) в СМИ в событийном или тематиче­

ском формате, а также включение интеллектуалов во взаимодей­ствие со СМИ. Это включение вызвано тремя причинами:

• потребностью массмедиа в экспертных оценках и мнениях. Сначала это необходимо ввиду отсутствия у журналиста компе­тенции, необходимой, чтобы судить о тех или иных событиях. Затем - потому что комментарий (т.е. определенный способ прочтения) становится более значимым, по сравнению с самим событием;

• желанием журналистов получить «капитал» интеллектуали­зации;

• желанием самих интеллектуалов (научных работников, спе­циалистов или экспертов) получить «символический капитал» популярности, признания, авторитета.

В последних двух случаях порождается то, что Л. Пэнто назы­вает «интеллектуальной доксой», т.е. анонимным продуктом идеологического (мировоззренческого) функционирования зна­ний в рамках массмедиа. Интеллектуальная докса - это набор интеллектуальных клише, лозунгов и вопросов, признанная оче­видность которых устанавливает границы подлежащего осмыс­лению и делает возможным коммуникацию между журналистами и интеллектуалами или, точнее, между наиболее интеллектуаль­ными журналистами и наиболее «журналистски ориентирован­ными» интеллектуалами. Такая коммуникация стремится смяг­чить различия в уровне, качестве и способе использования знаний интеллектуалом и журналистом и нацелена на аккумуля­цию их относительно разнородных «символических капита­лов»^[362]. Средства массовой информации обращаются к носителям научного знания, поскольку им необходимо представить автори­тетное видение какой-либо проблемы, однако презентация уче­ным или экспертом своих знаний происходит лишь путем ответов на определенные вопросы, которые составляются журналистом, и следовательно, ограничены его уровнем познаний, политиче­ской диспозицией, а также определены спецификой его профес­сии и поля массмедиа, которому интересно только новое, сенса­ционное или тематически срежиссированное (т.е. отражающее заранее известную тривиальную позицию). Когда носитель зна­ния отвечает на подобные вопросы он тем самым вольно или невольно участвует в их интеллектуальной легитимации. Вместе с тем это также вынуждает экспертов или ученых (которые таким образом становятся экспертами) заранее адаптировать или

даже перерабатывать свои знания в медийном ключе. В конеч­ном счете эксперты, которые постоянно сотрудничают со СМИ, научаются продуцировать знание в медийной форме: популярно­доступное или определенное некоторой заданной идеологиче­ской (мировоззренческой) позицией.

Таким образом, знания в массмедиа функционируют в превращенной форме, но у потребителей медийного продукта создается впечатление, что они соприкасаются именно с научны­ми точками зрения. Закономерно также, что все это ведет к стиранию некоторых границ между журналистами и интеллекту­алами (экспертами) и соответственно к трансформации клас­сических эпистемологических характеристик научного знания. Под влиянием своего нового социального определения оно все в большей степени предстает в качестве информации или множе­ства субъективных точек зрения. Ни информация, ни субъек­тивное мнение, признающее равноправными любое такое же мнение, не ищет истины, не стремится к объективности, анализу предпосылок и т.п. Другой важной эпистемологической характеристикой популярной формы знания выступает домини­рование в нем фактов, как правило, в виде количественных хара­ктеристик (например, разного рода статистические или социоло­гические показатели) и оценочных суждений. Факты заменя- ют/подменяют собой доказательства. Между тем следует отметить, что в реальном мире существуют только события, тогда как факты - это всегда лишь один из аспектов реального события, выделяемого субъектом как значимое для него в рам­ках своей методологической позиции, формируемой в ходе об­щественной практики. Таким образом, в отличие от реального события факт не существует сам по себе, вне границ некоторой объясняющей схемы. В научном знании (в его фундаментальной и прикладной форме) такой объясняющей схемой выступает тео­рия или концепция, тогда как в медийной форме знания - миро­воззренческая (идеологическая) позиция. Последняя как раз и фиксируется в форме оценочных суждений.

Итак, медийное поле начинает доминировать над другими культурными полями, в то время как само оно зависимо от экономического поля, поэтому в нем хорошо обращается лишь капитализированное знание: в рамках лабораторий и экспертных центров оно производится, а СМИ, помимо государства и эконо­мических субъектов, становятся основными его потребителями. Если в процессе капитализации научные знания подчиняются закономерностям функционирования капитала и становятся

«продуктом», то в процессе идеологизации они подчиняются за­кономерностям функционирования массмедиа и становятся фрагментами потока информации или публичного дискурса.

Как мы постарались показать, воспроизводство экспертов связано с политическим полем, государственным аппаратом, «ма­нуфактурами знания» (лабораториями, экспертными центрами, консалтинговыми фирмами и пр.) и публичными коммуникация­ми (осуществляемыми в СМИ), поэтому очевидно, что они опе­рируют капитализированными и «медиалогизированными» (идеологизированными) знаниями. Таким образом, если деятель­ность экспертов на «фабриках знания» можно охарактеризовать как производство знания, то их деятельность в публичном про­странстве - не что иное, как интеллектуальный сервис. Это вер­но и с экономической точки зрения, поскольку, работая в СМИ, публичные эксперты участвуют в перераспределении стоимости. Закономерно поэтому, что современная культура экспертизы, т.е. вынесения экспертного суждения, обретает черты массовой культуры, в нее все более проникают сервисные стандарты. Рас­смотрим некоторые ее особенности.

Прежде всего необходимо отметить (и это следует из нашего анализа), что эксперт никогда не существует в одиночку, и это в особенности касается публичного пространства. В этой связи оценки и мнения экспертов никогда не являются частными. Оценка эксперта носит одновременно и индивидуальный, и об­щественный характер. В первом случае мы имеем дело с мнени­ем, основанным на авторитете имени, во втором случае всякое экспертное мнение анонимно, поскольку его задача - конституи­ровать некую общность мнений (точнее, мнений, определенных некоторым видением, позицией). Когда усилиями многих экспер­тов определенное видение (и стоящие за ним интересы) становит­ся общим, например, идеологема о необходимости ограничения роли государства в экономике, из него уже может вырастать лю­бая частность, т.е. любое личное экспертное мнение, которое своим авторитетом лишь будет подкреплять это общее аноним­ное мнение.

Конститутивным свойством массмедиа является постоянный дефицит времени и вытекающее отсюда требование максималь­но быстрой переработки информации. Именно поэтому репре­зентация знания в этом поле принципиально отрицает какую бы то ни было системность. Связная речь покидает СМИ и заменя­ется обрывками мысли, жестко лимитированными временем вы­ступления. И даже если слово получает ученый - искатель исти- 244

ны, ему не дают изложить не только систему доказательств, но и сам вывод. За отведенные ему минуты он может сообщить либо нечто сенсационное или провокационное (новое и недоказанное), либо банальное (не нуждающееся в доказательстве и просто под­тверждающее авторитетом науки идеологемы, которые регуляр­но транслируются СМИ). В этой связи П. Бурдье довольно метко называет экспертов, постоянно .сотрудничающих с массмедиа, «fast-thinkers», поскольку они всегда готовы быстро дать триви­альный, поверхностный комментарий или пересказать общепри­нятую идеологему и тут же приложить ее к ситуации^[363]. Облада­ние таким готовым мнением равнозначно подтверждению профессионализма. Также по причине нехватки времени экс­пертные оценки и комментарии, сопровождающие публикации журналистов, зачастую могут быть поверхностными и даже неверными. Это почти всегда происходит в тех случаях, когда эксперта просят высказать мнение по свежайшему событию, о котором он еще не знает или только что узнал. При этом у экс­перта просто нет необходимого времени для размышления, сбора и анализа информации, чтобы компетентно прокомменти­ровать тот или иной вопрос^[364]. Разумеется, в этом случае он может отказаться от сотрудничества, но это означало бы отказ от борьбы за «символический капитал», общественное призна­ние и, следовательно, снижение возможностей по их дальнейше­му переводу в другие формы капитала.

Между тем достаточно распространенным стало выступле­ние экспертов в СМИ по самому широкому кругу вопросов, в которых они непосредственно не являются компетентными. Это происходит потому, что массмедиа проще сотрудничать с теми экспертами, которые уже вовлечены в их пространство и доступны в данный момент. В подобной ситуации характерны лишенные предметности и пронизанные метафорами, аллегори­ями и сравнениями суждения, а также экстраполяция методов и объектов известной эксперту области на другие сферы, в резуль­тате чего порождаются фантомные предметы рассуждений. Такой образный дискурс имеет большее эмоциональное воз-

действие и хорошо встраивается в уже циркулирующие в публич­ном пространстве и «общественном мнении» идеологемы.

Эта и другие особенности медийного экспертного дискурса не обязательно свидетельствуют о низкой компетенции экспертов (она может быть и высокой), скорее это следствие структурных и содержательных особенностей медийных коммуникаций. Масс- медиа стремятся к новой информации, а не к истинному, объек­тивному и исчерпывающему знанию. Чтобы получить информа­тивное значение, обычное событие должно быть конвертировано в необычное, а значит - в каком-то смысле должно потерять иден­тичность. Чтобы завтра прозвучало новое мнение, необходимо забывать вчерашние оценки и авторитеты и немедленно менять основную линию. И в конечном счете в рамках медийных комму­никаций эксперт - «авторитетное мнение» - несет прежде всего информацию о себе и лишь в незначительной степени о том, о чем говорит, поэтому в предельном случае экспертное знание в форме мнения может превращаться в форму самопрезентации, начиная выполнять рекламно-маркетинговые функции.

* * *

Подведем итоги. Очевидно, что эксперты, будучи специа­листами, оперируют прежде всего прикладными (отраслевыми) знаниями. Это относится к таким формам экспертов, как техно­краты, эксперты-техницисты, «независимые эксперты», кото­рые работают как в лабораториях и экспертных центрах, так и в системе государственного управления. Однако если воспроизвод­ство экспертов не связано с научным производством и в большей степени ориентировано на предоставление интеллектуального сервиса, то их компетенция может ограничиваться лишь дисцип­линарными знаниями, которые дополнены опытом практической работы в той или иной сфере (например, в системе управления). Это весьма характерно, например, для России, где экспертные экономические знания опираются на дисциплинарный «эконо­мике». В этом случае дисциплинарная парадигма во многом опре­деляет формирование стандартов анализа и экспертизы. Вместе с тем появление и функционирование большинства современных форм экспертов связано с участием в публичных коммуникациях, с производством «общественного мнения», т.е. с массмедиа, поэтому многие современные эксперты (особенно в России) опе­рируют исключительно популярным (массовым), идеологизиро­ванным слоем знаний. В целом для экспертного знания характер- 246

но смешение либо прикладных (капитализированных) и идеоло­гических, либо прикладных, дисциплинарных и идеологических форм знаний, что обусловлено сложной системой взаимодейст­вий, в рамках которых функционирует и воспроизводится эксперт. Таким образом, экспертное знание следует выделить в особый слой научного знания, поскольку оно выполняет иные функции, нежели четыре рассмотренных выше формы, и связа­но с особой позицией субъекта - с позицией эксперта.

Экспертное оценка или мнение - это «продажа» продукта в форме знаний (информации) или предоставление интеллектуаль­ных сервисных услуг. По этой причине эксперт должен демонст­рировать не столько знания, сколько умение формировать осо­бое (необходимое в данном случае) мнение на их основе, а также знать, какое знание ценится (с какой стороны его подать, чтобы оно было оценено). В конечном счете это дает ему право решать, какими знаниями нужно обладать, а какими - не стоит, что не­обходимо знать (а необходимо знать именно то, что сообщает эксперт), а также что признавать знанием, а что не считать таковым. Иными словами, он получает власть определять, какое мнение или оценка являются ценными, существенными и полез­ными (практически применимыми, относящимися к делу). Зна­ние (и даже информация), лишенное этих свойств, в данном контексте несет в себе недостоверность и необязательность. Таким образом, одной из наиболее важных характеристик экс­пертного знания является навык инкорпорирования оценочных суждений в само знание, что отнюдь не сводится к редуцирова­нию знания до мнения, оценки. Необходимым условием такого умения выступает инструменталистская позиция, возможность устанавливать границы и формы его применения. Нефункцио­нальное и неинструментальное знание не может производить стоимость, стать ресурсом или работать на формирование «символического капитала». Такое знание не ценится, тогда как эксперт нацелен на продуцирование знания, которое можно сделать стоящим (в прямом и переносном смысле).

В эпистемологическом плане экспертное знание в общест­венных науках (экономике, социологии и пр.) фактически репре­зентирует собой легитимацию недопустимого с точки зрения классического научного идеала субъективного оценочного суж­дения. Между тем, как было отмечено выше, в основе всех форм знания в общественных науках уже содержится ценностное пони­мание действительности, определяющее как выбор проблем, так и способ образования теории как таковой. При этом в эксперт­

ном знании эти ценностные позиции носят мировоззренческий (идеологический) характер и определяются в большинстве случа­ев не предпочтениями экспертов, а потребителями их продукта (впрочем, эксперт их может искренне разделять). Представляет­ся, что подобная ситуация становится возможной, поскольку экспертное знание прикладное или отраслевое, а потому подчи­няется другим закономерностям. Иначе говоря, оно функциони­рует вне «научного этоса»^[365] и его классических эпистемологиче­ских идеалов и ориентируется на инструменталистский, прагма­тический подход, пришедший из других систем - производства и государственного управления.

В современном мире экспертное знание становится домини­рующей формой существования и функционирования научного знания, поскольку наука, система образования, равно как и систе­ма государственного управления, а также массмедиа постепенно подчиняются закономерностям воспроизводства капитала. В ко­нечном счете это делает экспертов востребованной фигурой, которая начинает включаться в воспроизводство других общест­венных объективаций как их необходимый элемент. Закономер­ным следствием становится процесс объективации и самого экс­пертного сообщества и его продукта - экспертного знания^[366].

Став однажды необходимым элементом функционирования клю­чевых общественных систем, экспертное сообщество стремится сделать их зависимыми от себя. Экспертное знание вытесняет науку (в ее классической форме), а эксперт стремится заменить собой ученого, выступая как тип «капитализированного учено­го». Однако парадокс состоит в том, что необходимым условием воспроизводства самого эксперта как носителя научных знаний по-прежнему является фундаментальная наука. В этой ситуации наука остается ресурсом для экспертного сообщества, однако по­скольку этот ресурс исчерпаем, то на следующем этапе эксперты должны будут включиться через разные механизмы в обеспече­ние дополнительного финансирования (например, путем перерас­пределения грантов) фундаментальных исследований. Этот вывод касается России, где с начала 1990-х годов система акаде­мических институтов разрушается, а ей на смену пришли много­численные экспертные центры и организации, которые стали жить сначала на западные гранты, а затем - за счет финансиро­вания субъектов капитала или различных министерств и ве­домств, чьему руководству понадобился собственный эксперт­ный ресурс.