VI QWERTY против DSK: методологические заметки на полях дискуссии*

Дискуссия о QWERTY, начатая знаменитой статьей Пола Дэвида «Клио и QWERTY-экономика» [David, 1985] и продолженная работой Стэна Либо-вица и Стефена Марголиса «Басня о клавишах» [Leibowitz, Margolis, 1990], — один из самых увлекательных эпизодов в истории новейшей экономической мысли.

Стоит напомнить, что с самого начала дискуссия о QWERTY оказалась вписана в более широкий контекст новых теоретических разработок, посвященных изучению динамических процессов с положительной обратной связью. В научный оборот были введены не известные ранее теоретические конструкты, такие как «зависимость от предшествующего пути развития» (path dependence), технологические и институциональные «ловушки» (lock-in), «сетевые экстерналии» (network externality) и др., которые быстро завоевали признание как среди экономистов-теоретиков, так и среди специалистов по экономической истории. Анализ рыночных процессов с использованием этого нового понятийного аппарата показал, что зависимость от предшествующего пути развития может приводить к субоптимальным результатам — к распространению и закреплению неэффективных технологических и институциональных стандартов.

' Опубликовано в: Истоки: из опыта изучения экономики как структуры и процесса / под ред. Я.И. Кузьминова, В.С. Автономова, О.И. Ананьина и др. М.: Изд. дом ВШЭ, 2006.

path dependence был признан в качестве еще одного важнейшего источника «провалов рынка» помимо тех, которые традиционно находились в поле зрения экономической теории благосостояния (монополии, общественные блага, внешние эффекты). Широкое распространение получило мнение, что «провалам» в рыночной координации сильнее всего подвержены самые передовые, бурно прогрессирующие направления инновационной деятельности — информационные технологии, биотехнология и др. Только с помощью государственного регулирования в этих областях можно избежать потерь в эффективности, возникающих в тех случаях, когда во всеобщее употребление входят (причем, возможно, навсегда) далеко не самые лучшие образцы новейших технологий.

По замыслу Пола Дэвида, реконструкция истории QWERTY должна была подвести прочную эмпирическую базу под теоретическим представлением о том, что социальные взаимодействия, строящиеся по принципу положительной обратной связи, могут «загонять» рынок в устойчиво «плохие» равновесия, для выхода из которых у индивидуальных экономических агентов не будет достаточных стимулов. Ставки в разгоревшейся дискуссии были чрезвычайно высоки именно потому, что ее фактологические и теоретические, позитивные и нормативные аспекты оказались теснейшим образом переплетены.

В своих комментариях я ограничусь рассмотрением лишь наиболее явных из возникающих здесь методологических проблем. Надеюсь, это будет способствовать преодолению хотя бы некоторых причин того взаимного недопонимания, которое с самого начала сопутствовало попыткам реконструировать «подлинную» историю QWERTY. При этом я буду исходить из того, что и общее содержание дискуссии (о сравнительных преимуществах различных вариантов клавиатуры для печатающих устройств), и перипетии, через которые она проходила, достаточно хорошо известны.

Идея зависимости от предшествующего пути развития нередко преподносится ее сторонниками как абсолютная теоретическая новация. Если иметь в виду разработку нового формального инструментария, существенно расширившего возможности экономического анализа, то с такой оценкой трудно не согласиться. Действительно, в «стандартной» экономической теории традиционно преобладали модели, строившиеся по принципу отрицательной обратной связи. Появление нового класса моделей с положительной обратной связью, в которых идея зависимости от предшествующего пути развития получила строгое формализованное выражение, безусловно, стало серьезным достижением экономической науки последних десятилетий.

Однако отсюда было бы неверно делать вывод, что до появления пионерных работ Брайана Артура и Пола Дэвида идея положительной обратной связи была совершенно чужда всей предшествующей экономической мысли. Анализ динамических процессов, характеризующихся положительной обратной связью, присутствовал в современной экономической теории с самых первых ее шагов. Причем речь идет не о какой-то случайно оброненной догадке, а о детально проработанной концепции, которую даже такой «суровый» методолог, как Йон Эльстер, оценивает как лучший и до сих пор непревзойденный образец использования принципа невидимой руки для объяснения возникновения социальных институтов. Я, конечно же, имею в виду трактовку происхождения денег, выдвинутую родоначальником австрийской экономической теории Карлом Менгером.

Именно действием механизма положительной обратной связи Менгер объяснял спонтанное происхождение института денег [Menger, 1892]. Когда какой-то предмет используется в тех или иных разовых сделках в качестве средства обмена, их участники думают только о своем удобстве. Но чем больше находится людей, готовых принимать этот предмет в обмен на свои товары, тем выше оказываются выгоды от его применения и тем быстрее начинает расти число его «пользователей». С какого-то момента процесс принимает лавинообразный характер, так что использование этого предмета в актах обмена становится практически универсальным: он превращается в «деньги» (или, используя несколько иную терминологию, в «стандарт» при осуществлении социальных взаимодействий определенного типа).

Выделим два важных отличия подхода Менгера от новейших разработок по проблеме зависимости от предшествующего пути развития. Во-первых, идея положительной обратной связи использовалась им для объяснения формирования не технологических, а институциональных стандартов. Во-вторых, в первую очередь его интересовали ситуации, где спонтанное взаимодействие приводит к выбору эффективных стандартов (деньгами становится товар, использование которого в качестве универсального средства обмена сопряжено с наименьшими трансакционными издержками), тогда как внимание современных экономистов по большей части сосредоточено на ситуациях, где результатом спонтанного взаимодействия могут оказываться «плохие» равновесия, возникающие при принятии неэффективных стандартов.

Итак, по меньшей мере, одно из направлений современной экономической мысли — неоавстрийское — всегда придавало огромное значение социальным взаимодействиям, строящимся по принципу положительной обратной связи. Повышенное внимание к ним изначально являлось отличительной чертой австрийской экономической теории. Можно даже утверждать, что она вообще родилась из попыток концептуального осмысления социальных взаимодействий такого типа.

2

Казалось бы, дискуссия о QWERTY посвящена достаточно малозначительному эпизоду из истории развития техники. Тем не менее знакомство с ней заставляет задуматься о фундаментальном эпистемологическом вопросе — о природе экономического знания как такового.

Как известно, статья «Клио и QWERTY-экономика» начинается с обещания ее автора представить правдивый рассказ о появлении и распространении раскладки QWERTY, поскольку, как говорил еще Цицерон, именно в том, чтобы рассказывать правду, и состоит первейший долг историка. Однако то, как именно был исполнен этот долг, вызывает немало вопросов.

Не будет преувеличением сказать, что при изложении истории QWERTY Полом Дэвидом были нарушены важнейшие заповеди, соблюдение которых считается строго обязательным для любого «обычного» (т.е. «неэкономического») историка. Во-первых, он, как выяснилось позднее, вообще не работал с первоисточниками. Так, отчет ВМС США 1944 г. был знаком ему только по пересказам других авторов (оригинала он не видел [Gomes, 1998]), а о существовании отчета Управления служб общего назначения США 1956 г. он даже и не подозревал. Во-вторых, сведения, почерпнутые Дэвидом из вторичных источников, не подвергались им критическому анализу. (Так, он принял на веру утверждение из отчета ВМС США о том, что все затраты по переобучению машинисток работе на клавиатуре Августа Дворака могут окупиться за первые десять дней, т.е. что норма отдачи от них должна составить порядка 2200% [Leibowitz, Margolis, 1990, р. 6[.) Не удивительно, что предложенная им реконструкция истории QWERTY оказались неполной, а во многих отношениях и достаточно произвольной.

Нельзя поэтому исключить, что если бы «Клио и QWERTY-экономика» была адресована не экономическим, а «обычным» историкам, ее восприняли бы всего лишь как поучительный пример недостаточно корректной работы с источниками. Однако среди экономистов она мгновенно завоевала статус «классической», породив огромный поток литературы. Ее репутацию не смог поколебать развернутый критический анализ, предпринятый Либо-вицем и Марголисом, и сегодня без ссылок на нее трудно представить серьезное исследование, посвященное феномену path dependence. Согласно господствующему мнению, именно в этой работе Пола Дэвида был эмпирически подтвержден факт существования устойчиво «плохих» равновесий, в которых может «увязать» рынок и из которых самостоятельно, без помощи государства он неспособен выбраться⁸⁹.

На мой взгляд, подобное восприятие истории о QWERTY в версии Дэвида ясно показывает, как мало подавляющее большинство современных экономистов озабочены проблемой исторической достоверности как таковой. Куда больше их привлекает и интересует другое — теоретические абстракции, хорошо ложащиеся на язык формальных математизированных моделей. 3

Через все работы Пола Дэвида рефреном проходит мысль (вполне справедливая) о том, что «история имеет значение». Но если это так, то тогда нам следует учитывать, что издержки переключения с одного стандарта на другой не обязательно должны оставаться постоянными во времени и могут меняться под воздействием открытий и изобретений в смежных областях техники.

Предположим, что реконструкция истории с QWERTY, предложенная Дэвидом, полностью соответствует действительности и что в первые десятилетия после разработки DSK переход на нее блокировался большими предшествующими инвестициями (прежде всего в специфический человеческий капитал), которых потребовало использование QWERTY. Однако сейчас мы уже живем не в мире механических пишущих машинок, а в мире персональных компьютеров, и это могло сделать интересующие нас ценовые соотношения совершенно иными, чем прежде.

Во-первых, в настоящее время прямые издержки, связанные с технической заменой раскладки QWERTY раскладкой DSK, стали практически нулевыми: для этого достаточно всего лишь переклеить буквы на клавиатуре компьютера и установить на нем несложную дополнительную программу (как известно, в течение многих лет компания Apple бесплатно предоставляла эту программу всем пользователям операционной системы Макинтош).

Во-вторых, заметно сократились «неосязаемые» издержки, которые приходится нести пользователями, решившимся на переход с QWERTY на DSK. Сегодня набором текстов на персональных компьютерах занимаются не только профессиональные машинистки, но и представители множества других профессий. Причем большинство из них овладевают соответствующими навыками не на курсах машинописи, а опытным путем (learning by doing). Еще важнее, что в отличие от машинисток прошлого сегодняшним пользователям компьютеров не нужно опасаться, что в случае смены места работы они могут попасть на фирму, где их заставят перейти обратно на клавиатуру QWERTY и таким образом все их инвестиции в освоение DSK будут потеряны: ведь ничто не мешает им установить ту же самую программу и на новом месте работы.

В-третьих, массовая компьютеризация открыла принципиально новые возможности для реализации экономии на масштабе, которые раньше, по-видимому, отсутствовали. Во многих современных крупных компаниях за компьютерами трудятся по несколько тысяч человек. Переподготовка персонала работе на DSK должна обходиться таким крупным компаниям сравнительно недорого (даже с учетом возможной текучести кадров), поскольку связанные с этим затраты будут раскладываться среди очень большого числа участников.

Теперь от издержек обратимся к потенциальным выгодам, которые способен принести переход от QWERTY к DSK. Согласно оценкам некоторых специалистов по эргономике, в этом случае можно ожидать прироста производительности примерно на 10%⁹⁰. Такое весьма существенное повышение эффективности могло бы быть достигнуто, как мы уже убедились, при сравнительно небольших первоначальных вложениях. Но тогда трудно удержаться от вопроса: почему же ни одна крупная компания (например, страховая) не попыталась организовать обучение своего персонала работе по системе Дворака, если это и вправду так выгодно? Почему такие значительные «залежи» потенциальной производительности десятилетиями остаются невостребованными? И много ли нам известно других примеров, когда рынок проходил мимо настолько благоприятных возможностей для извлечения дополнительной прибыли, лежащих буквально на поверхности?⁹¹

Это — те вопросы, которыми П. Дэвида уже много лет «донимает» Дейр-дре Мак-Клосски. Но насколько мне известно, предложить какой-либо вразумительный ответ на них он так и не смог. 4

Многие экономисты, объявляющие себя сторонниками концепции path dependence, пользуются ее идеями достаточно избирательно и далеко не всегда сохраняют верность методологическим принципам, лежащим в ее основе. Наглядным примером подобной непоследовательности опять-таки могут служить работы Пола Дэвида.

Воспользуемся графическими иллюстрациями, которые он обычно использует для разъяснения тезиса о том, что «история имеет значение», и которые представляют собой различные комбинации разветвляющихся линий, соответствующих альтернативным траекториям технологического развития⁹². Скажем, перемещение по траектории-1 должно завершиться утверждением в качестве общепринятого стандарта технологии Л, перемещение по траектории-2 — утверждением в качестве общепринятого стандарта технологии В и т.д. Суть эффекта зависимости от предшествующего пути развития иллюстрируется тем, что при выборе движения по заданному маршруту становится почти невозможно или совсем невозможно «перепрыгнуть» с него на какой-либо другой. Если, к примеру, в определенный исторический момент рынок свернул на путь, ведущий в конечном счете к разработке и внедрению технологии Л, а потом выяснилось, что она является далеко не самой лучшей, переход к использованию более эффективной технологии В оказывается заблокирован. Рынок надолго или навсегда остается «запертым» в «плохом» равновесии, при котором у экономических агентов нет другого выбора, кроме как продолжать пользоваться менее эффективной технологией Л. Путь назад, с тем чтобы начать движение по иной, более предпочтительной траектории развития, уже отрезан.

Однако, присмотревшись повнимательнее к этому условному примеру, нетрудно убедиться, что его исходные предпосылки и конечные выводы не слишком хорошо стыкуются. Вопреки представлениям, составляющим основу концепции path dependence, речь в нем идет о сравнении различных финальных состояний системы, а не о сравнении различных траекторий ее изменения. Но идея зависимости от предшествующего пути развития требует, чтобы мы мыслили не «точечно», а «траєкторно». Другими словами, нам надлежит принимать во внимание не только конечные, но и многочисленные промежуточные состояния, через которые проходила бы система при движении в направлении либо технологии Л, либо технологии В. Сравнивать следует не эффективность альтернативных технологий или институтов по состоянию на некий фиксированный момент времени, а эффективность альтернативных путей технологической или институциональной эволюции на протяжении всего периода, который она занимает. То, что это не обязательно одно и то же, можно показать, обратившись все к той же истории QWERTY.

Прежде всего нам следует точно специфицировать, какой именно сценарий будет рассматриваться как альтернативный (контрфактический) по отношению к тому сценарию, который был реализован в действительности. Будем условно исходить из того, что окончательное утверждение раскладки QWERTY в качестве технологического стандарта произошло в 1890 г., но что к 1940 г. ему на смену могла бы прийти альтернативная раскладка, разработанная Августом Двораком. Предположим далее, что диагноз Пола Дэвида верен и что переход на конфигурацию DSK не состоялся из-за наличия сильной зависимости от предшествующего пути развития, а также что внедрение этой конфигурации могло бы обеспечить повышение скорости набора текстов на 10% (напомню, это максимальная оценка, которую дают современные исследования по эргономике).

Теперь проведем мысленный эксперимент: представим, что на рубеже 1880—1890 гг. некоему агенту (являющемуся в наших рассуждениях метафорическим аналогом рынка) оказалась доступна информация о всех возможных сценариях предстоящего технологического развития. Ему надлежит решить, что лучше — или чтобы набор текстов осуществлялся в ближайшие полвека при отсутствии единого стандарта для клавиатуры печатающих устройств, но зато позднее можно было бы перейти на более производительную систему Дворака, или чтобы прямо сейчас в качестве единого стандарта была принята QWERTY, хотя в дальнейшем это заблокирует возможности перехода на DSK.

С учетом фактора дисконтирования и при достаточно высоких издержках, связанных с полувековым периодом пребывания машинописи в «бес-стандартном» состоянии, второй сценарий, скорее всего, оказался бы намного предпочтительнее первого и наш воображаемый агент остановил бы свой выбор на нем — при этом полностью отдавая себе отчет, что своим решением он навсегда перечеркивает возможность перехода когда-либо в будущем к иному, более эффективному расположению клавиш.

В условиях path dependence выбор той или иной технологии, того или иного института неизбежно оказывается и выбором определенной траектории долговременного технологического или институционального развития. Соответственно сравниваться в терминах эффективности должны не альтернативные равновесные состояния, а альтернативные последовательности эволюционных изменений, взятые как целое.

При подобной переформулировке проблемы нормативные выводы Пола Дэвида оказываются весьма уязвимыми методологически и более чем сомнительными фактически. Поскольку DSK появилась примерно через 50 лет, после того как QWERTY получила признание в качестве стандарта для клавиатуры печатающих устройств, с высокой степенью вероятности можно предполагать, что в исторической перспективе тот путь развития, который реализовался в действительности, был предпочтительнее альтернативного пути развития, который бы привел к принятию системы Дворака, — даже если приверженцы раскладки DSK. правы и сама по себе она существенно эффективнее раскладки QWERTY! 5

Дискуссия о QWERTY выводит на еще одну очень непростую методологическую проблему.

В своей аргументации Пол Дэвид исходит из неявного предположения, что экономическую эффективность альтернативных технологических решений можно определять при отсутствии наблюдаемой конкуренции между ними или даже невзирая на ее результаты. Все, что для этого необходимо, — собрать мнения экспертов, являющихся признанными авторитетами в данной области прикладных разработок. И если, например, выяснится, что вопреки фактически состоявшемуся рыночному отбору в пользу технологии А эксперты отдают предпочтение альтернативной технологии В, то, значит, мы имеем дело с «провалом рынка». Именно такой логикой пронизаны его нормативные суждения.

Начнем с того, что Дэвид, похоже, не сознает, какой высокий стандарт эмпирической достоверности задается подобным подходом. Ведь работать он может только в том случае, если все эксперты абсолютно единодушны в оценке преимуществ и недостатков сравниваемых технологий. Однако единодушие экспертного сообщества — большая редкость. Примечательно, что практически во всех эпизодах, которые становились предметом рассмотрения в эмпирической литературе по проблеме path dependence, будь то угольные вагонетки или ядерные реакторы, форматы видеозаписи или компьютерные операционные системы, мнения специалистов кардинальным образом расходились. Полного единодушия не наблюдалось даже по поводу такого, казалось бы, простейшего технологического стандарта, как оптимальная ширина железнодорожной колеи!

А теперь зададимся вопросом: какой реакции можно ожидать от рыночных агентов, когда они видят, что споры среди экспертов длятся десятилетиями и никак не приходят ни к какому общему знаменателю, подобно тому, как это произошло с различными вариантами клавиатуры для печатающих устройств? Как эти расхождения должны отражаться на готовности участников рынка экспериментировать с альтернативными технологическими решениями? Естественно предположить, что чем сильнее расходятся в своих оценках носители узкоспециализированных знаний, тем осторожнее должны действовать агенты, не располагающие подобными знаниями, и тем слабее должны быть у них стимулы к замене общепринятого технологического стандарта каким-либо иным. Ирония ситуации заключается, таким образом, в том, что чем дольше продолжается дискуссия о QWERTY и чем более противоречивые сигналы поступают от экспертного сообщества (прежде всего от специалистов по эргономике) к участникам рынка, тем более рискованными должны становиться в их глазах инвестиции, необходимые для перехода на DSK, и тем меньше будет находиться среди них желающих отважиться на подобный эксперимент.

В более общем смысле складывается впечатление, что участники дискуссии уделяли слишком большое внимание тому, что по поводу сравнительной эффективности QWERTY и DSK думают эксперты, и явно недостаточное — тому, что по этому поводу думают (или думали) непосредственные участники рынка. Ведь в конечном счете переход от одного технологического стандарта к другому зависит не от результатов «объективных» тестов, а от «субъективных» оценок самих экономических агентов. Представления экспертов — не самый надежный источник информации, с помощью которого можно надеяться реконструировать представления пользователей печатающих устройств в прошлом (пишущие машинки) или в настоящем (персональные компьютеры). В ходе всей многолетней дискуссии о QWERTY не было представлено никаких свидетельств, прямых или косвенных, о том, что «рынок» считает систему Дворака более эффективной⁹³.

Казалось бы, на это может последовать возражение, что если «истинная» информация (допустим, что она именно такова) о сравнительных преимуществах различных вариантов клавиатуры не доходит до агентов, от которых зависит принятие решений, или поступает к ним в искаженном виде, то это также следовало бы интерпретировать как свидетельство «провалов» в работе рыночной системы. Однако нельзя не заметить, что подобное объяснение сохраняющейся приверженности большинства пользователей к QWERTY является альтернативным по отношению к объяснению, выдвинутому Дэвидом. Оно не связано впрямую с причинами, способными порождать зависимость от пути предшествующего развития, — экономией на масштабе, квазинеобратимостью инвестиций, взаимосвязанностью различных компонентов технических систем и т.д. И если это объяснение справедливо, то тогда получается, что экономические агенты не переходили на DSK не потому, что были произведены массивные предшествующие инвестиции в специфический человеческий капитал (позиция Дэвида), а потому, что не считали новую систему (возможно, ошибочно) много эффективнее QWERTY*.

В этом отношении, пожалуй, самым серьезным пробелом в дискуссии о QWERTY является то, что никто из ее участников не попытался ответить на простые эмпирические вопросы, которые, казалось бы, напрашивались сами собой. Инициатива компании Apple сделала систему А. Дворака технически доступной практически всем желающим. В этих условиях было бы важно и интересно выяснить: 1) сколько сотрудников самой компании Apple перешли на пользование DSK и как это сказалось на их производительности; 2) сколько пользователей операционной системы Макинтош перешли на пользование DSK и как это сказалось на их производительности. Только так можно было бы попытаться получить ответ на вопрос, почему несмотря на сверхблагоприятные условия для распространения раскладки DSK, созданные компанией Apple, она так и не вошла в массовое употребление. 6

Пол Дэвид чрезвычайно критически относится к «стандартной» неоклассической теории, упрекая ее в «статичности» и поглощенности изучением «детерминистических процессов». Однако при ближайшем рассмотрении нормативная точка отсчета, из которой он исходит, оказывается практически той же, что и в традиционной экономике благосостояния, — модель совершенной конкуренции, в рамках которой распределение ресурсов является «социально эффективным в смысле Парето» [David, 2005, р. 11]^{94 95}.

Естественно, сам Дэвид думает иначе и склонен рассматривать свои расхождения с «каноническим» неоклассическим подходом как фундаментальные. Он подчеркивает, что если «статические» неоклассические модели предполагают существование единственного «глобально устойчивого состояния равновесия», то динамические модели path dependence допускают возможность множественных «локально устойчивых состояний равновесия»: различные траектории движения не обязательно сходятся к глобальному оптимуму [Дэвид, 2006, с. 196—197]. Любое случайное событие может направить общий ход развития по непродуктивному пути. Как следствие, зависимость от предшествующего пути развития делает высоко вероятным попадание рынка во всевозможные «ловушки», которые будут удерживать его в «плохом» равновесии. В этих условиях, по мысли Дэвида, нормативным критерием, которым надлежит руководствоваться государству, должна выступать не статическая, а динамическая эффективность⁹⁶: оно должно стремиться не просто к оптимальному распределению ресурсов здесь и сейчас, а к тому, чтобы экономика постоянно оставалась на «глобально оптимальном пути» развития [Там же, с. 203].

Поэтому практические рекомендации по преодолению «провалов рынка», вытекающие из концепции path dependence, оказываются во многом противоположны общепринятым (Дэвид особо подчеркивает этот момент). Усилия государства должны фокусироваться вовсе не на упорядочении технологических стандартов, как можно было бы подумать. Его задача обратная — бороться с «нетерпением рынка», продлевая, насколько необходимо, период параллельного использования альтернативных технологий и тем самым препятствуя поспешному выбору какой-либо одной из них в качестве универсального стандарта. В противном случае велик риск, что выбор преждевременно падет на далеко не самую эффективную технологию (как это, по мнению Дэвида, произошло в истории QWERTY)⁹⁷. Говоря иначе, государство призвано увеличивать продолжительность «бесстандартного» (или что то же самое — «мультистандартного») периода до тех пор, пока не накопится достаточно информации о сравнительных достоинствах разных технологий и пока, наконец, среди них не выявится максимально эффективная, лежащая на «глобально оптимальной» траектории развития:

«...если и есть премудрость, которой история учит творцов экономической политики, то заключается она в том, что возможности выбора необходимо сохранять открытыми в течение более длительного периода, чем тот, который хочется иметь нетерпеливым участникам рынка. Это относится ко всем областям прикладных разработок, где процессы с положительной обратной связью превалируют над процессами с отрицательной обратной связью» [Дэвид, 2006, с. 199].

Нетрудно, однако, убедиться, что несмотря на усилия Дэвида дистанцироваться от традиционной экономики благосостояния, его нормативные представления вполне укладываются в ее рамки. «Статический» идеал Паре-то-оптимального распределения ресурсов он заменяет еще более амбициозным «динамическим» идеалом Парето-оптимального пути развития. Все случаи, отклоняющиеся от этого идеала, расцениваются как «провалы рынка», преодоление которых полагается невозможным без вмешательства государства. И хотя Дэвид признает, что процессы, характеризующиеся положительной обратной связью, не обязательно должны приводить к субоптимальным результатам^{98 99}, все конкретные примеры из истории развития техники, о которых он считает нужным упомянуть, неизменно предстают в его описании как «провалы рынка». Что касается практических рекомендаций, то он не поясняет, каким образом государство сможет определять оптимальную продолжительность «бесстандартного» периода в различных областях прикладных разработок, откуда у него возьмется необходимая для этого информация и почему эта информация должна оставаться недоступной рынку.

В свое время Гарольд Демсец ввел термин «экономика нирваны» для обозначения нормативных теорий, основывающихся на сравнении несовершенных, но реально существующих форм экономического взаимодействия с совершенным, но реально не достижимым идеалом совершенной конкуренции [Demsetz, 1969]. На мой взгляд, эта характеристика полностью применима к нормативному подходу Пола Дэвида: перед нами не что иное, как еще одна новая вариация на тему «экономики нирваны»".

Особо следует остановиться на понятии «динамической» эффективности, которое Дэвид противопоставляет понятию «статической» эффективности, принятому в «стандартной» неоклассической теории. На самом деле его собственный нормативный подход также трудно назвать «динамическим», поскольку, как было показано выше, вместо сравнения различных траекторий развития экономической системы он ограничивается сравнением ее различных конечных состояний. Неявно это предполагает, что эволюционные изменения не являются непрерывными: рано или поздно они прекращаются, устанавливается равновесие и именно сравнительный анализ альтернативных равновесных состояний есть то, на что должны обращать внимание экономисты и историки. Очевидно, что такой подход не многим отличается от подхода традиционной теории благосостояния, которую Дэвид упрекает в статичности.

Поучительно сравнить позицию Пола Дэвида с позицией другого классика современной экономической истории — Дугласа Норта. Норт также критически относится к «стандартной» неоклассической теории и также считает выработанное ею понятие аллокационной эффективности неоправданно статичным. Аллокационной эффективности он противопоставляет адаптационную эффективность, т.е. способность экономической системы гибко, с минимальными трениями приспосабливаться к непрерывно меняющимся условиям окружающей среды. Понятие адаптационной эффективности не предполагает, что процесс эволюционных изменений должен когда-либо остановиться. Успешность функционирования экономики связывается не столько с достижением фиксированных состояний «хорошего» равновесия, сколько с ее открытостью всему новому, отсутствием институциональной ригидности, способностью быстро меняться по мере поступления новой информации и накопления новых знаний. «Ключом к долговременному росту, — подчеркивает Норт, — является обеспечение не аллокационной, а адаптационной эффективности. Эффективные политико-экономические системы порождают гибкие институциональные структуры, способные преодолевать потрясения и перемены, неизбежные даже при успешном развитии» [North, 1993]. 7

Предполагает ли критическая оценка теоретических установок Пола Дэвида готовность подписаться под утверждением, что результатом рыночного отбора всегда и во всех случаях должны оказываться самые лучшие технологические решения (точка зрения, которую он приписывает своим оппонентам)?

Конечно же, нет. Такое было бы возможно только в идеальном мире совершенной конкуренции. Если же мы готовы согласиться, что экономические агенты всегда являются лишь ограниченно рациональными и что реально существующие рынки никогда не бывают точными «слепками» с рынка совершенной конкуренции, то вывод, который нам придется сделать, будет скорее противоположным: не будучи всеведущими, участники рыночного процесса просто «обречены» на то, чтобы принимать не самые лучшие решения и в том числе — выбирать не самые эффективные из теоретически возможных технологические стандарты. «Следы» от таких не вполне удачных решений могут затем сохраняться на протяжении очень длительного времени.

Но это не значит, что кто-то другой (скажем, государство) обладает всей полнотой информации, чтобы в каждом конкретном случае точно определять, какой именно технологический стандарт следовало бы предпочесть всем остальным¹⁰⁰. Принцип ограниченности человеческих знаний следует распространять не только на непосредственных участников рыночного процесса, но и на тех, кто находится по отношению к нему в позиции внешнего наблюдателя. В этом случае становится понятно, почему исследователи сталкиваются с такими трудностями при попытках идентифицировать конкретные случаи субоптимальных стандартов хотя бы ex post, не говоря уже о том, чтобы идентифицировать их ex ante (к чему фактически призывает Дэвид). Показательно, что за два десятилетия, прошедших после публикации «Клио и QWERTY-экономика», специалистам по экономической истории удалось обнаружить ничтожно малое число технологических стандартов (не более десятка), которые можно было бы заподозрить в «неэффективности» (причем даже в этих случаях их подозрения чаще всего оказывались далеко не очевидными)^{101 102 103}.

Спор о том, кто способен обеспечить достижение «глобального оптимума» — рынок или государство, бессмыслен. В реальной жизни общество сталкивается с дилеммой, которая является дилеммой институционального выбора. Как справедливо отмечает Питер Левин, речь идет о выборе не между различными формами государственной политики, а между различными институциональными режимами (альтернативными наборами общих «правил игры») [Lewin, 2001]. Вопрос стоит так: при каком институциональном устройстве можно ожидать, что риск вытеснения более эффективных технологий менее эффективными окажется меньше, — когда победителей среди них будет выбирать рынок или же когда победителей будет назначать государство? И если история чему-либо учит, так это тому, что в условиях быстрых и непредсказуемых инноваций государство, вопреки утверждениям Дэвида, оказывается мало приспособлено к тому, чтобы определять, какие из нарождающихся технологий являются более эффективными (т.е. больше удовлетворяют потребностям пользователей — как настоящих, так и будущих).

Фридриху Хайеку принадлежит мысль, которая, на первый взгляд, выглядит самоочевидной: нам не дано знать наших будущих знаний. Похоже, многие участники дискуссии о QWERTY были склонны забывать об этой простой истине и рассуждали так, как если бы для них самих будущее было открытой книгой. Только так можно объяснить их претензии на то, что теоретик-экономист (или его alter ego — государство) в состоянии устанавливать оптимальную продолжительность периодов «мультистандартности», другими словами, — выявлять победителей на рынке новых технологий. Методологическая установка, когда экономисты начинают приписывать себе некие сверхзнания, недоступные непосредственным участникам рыночного процесса, имеет давнее происхождение и присутствует во многих разделах современной неоклассической теории. Но, как показывает опыт, такая установка скорее уводит исследователей от экономической реальности, чем приближает их к ней.