8. Метод политической экономии

Когда мы рассматриваем данную страну в политико- экономическом отношении, то мы начинаем с ее населения, его разделения на классы, распределения населения между городом, деревней и морскими промыслами, между различными отраслями производства, о вывоза и ввоза, годичного производства и потребления, товарных цен и т.

Кажется правильным начинать с реального и конкретного, с действительных предпосылок, следовательно, например, в политической экономии с населения, которое есть основа и субъект всего общественного процесса производства. Между тем при ближайшем рассмотрении это оказывается ошибочным. Население, это—абстракция, если я, например, оставлю в стороне классы, из которых ono состоит. Эти классы опять-таки пустой звук, если я не знаю элементов, на которых они покоятся, например наемного труда, капитала и т. д. Эти последние предполагают обмен, разделение труда, цены и т. д. Капитал, например, — ничто без наемного труда, бѳз стоимости, денег, цены и т. д. Таким образом, если бы я начал с населения, то это было бы хаотическое представление о целом, и только путем более близких определений я аналитически подоШел бы к все более и более простым понятиям: от конкретного, данного в представлении, к всѳ болеѳ и более тощим абстракциям, пока не пришел бы к простейшим определениям. Отсюда пришлось бы пуститься в обратный путь, пока я не пришел бы, наконец, снова к населению, но уже не как к хаОтическоМу представлению о целом, а как к богатой совокупности, смногочислен- ными определениями и отношениями. Первый путь, это — тот, по которому политическая экономия исторически следовала при своем возникновении. Экономисты XVlI столетия, например, всегда начинают с живого целого, с населения, нации, государства, нескольких государств и т. д., но они всегда заканчивают тем, что путем анализа выделяют некоторые определяющие абстрактные всеобщие отношения, как разделение труда, деньги, стоимость и т.

Напротив, как категория, меновая стоимость ведет додилювиальное существование. Поэтому для сознания,— а философское сознание отличается тем, что для него логическое мышление, это — действительный человек, и логически осознанный мир как таковой — действительный мир, — для сознания движение категорий выступает как действительный акт производства, — который лишь, к сожалению, получает толчок извне, — результатом которого является мир; иэто постольку правильно,— здесь мы снова впадаем в тавтологию,—поскольку конкретная целостность, в качестве мысленной целостности, мысленной конкретности, есть действительно продукт мышления, понимания; однако это ни в коем случао не продукт понятия, размышляющего и саморазвиваю- щегося вне наглядного созерцания и представления, а переработка созерцания и представлений в понятии.

Однако нс имеют ли также эти простые категории независимого исторического или естественного существования раньше более конкретных категорий? Qa depend ^г. Например, Гегель правильно начинает философию права с владения как простейшего правового отношения субъекта. Ho никакого владенпя не существует до семьи или до отношения господства и подчинения, которые суть гораздо более конкретные отношения. Поэтому было бы правильно сказать, что существуют семьи, роды, которые еще только владеют, но не имеют собственности. Более простая категория выступает, таким образом, как отношение первичных семейных или родовых сообществ к собственности. B более развитом обществе она выступает как более простое отношение развившегося организма. Однако более конкретный субстрат, отношение которого есть владение, постоянно предполагается. Можно представить себе владеющим единичного дикаря. Ho тогда владение не есть правоотношение. Неверно, будто владение исторически развилось в семью. Наоборот, оно всегда подразумевает эту «более конкретную правовую категорию». Ho, между тем, здесь остается доля истины, а именно, что простые категории суть выражения условий, в которых может реализоваться неразвившаяся конкретность, до установления более многостороннего отношения Или связи, которые идеально выражаются в более конкретной категории, в то время как более развитая конкретность сохраняет эту же категорию как подчиненное отношение.

Деньги могут существовать и исторически существовали раньше капитала, раньше банков, раньше наемного труда и т. д. G этой стороны можно, стало быть, сказать, что более простая категория может выражать собой господствующие отношения менее развитого целого или подчиненные отношения более развитого целого, [отношения], которые исторически уже существовали раньше, чем целое развилось в ту сторону, которая выражается в болеѳ конкретной категории. Постольку законы абстрактного мышления, восходящего от простейшего к сложному, соответствуют действительному историческому процессу.

C другой стороны, можно сказать, что имеются весьма развитые и все-таки исторически менее зрелые общественные формы, где имеют место высшие формы политической экономии (der Oekonomie), например кооперация, развитое

¹ — смотря по обстоятельствам. Ред.

разделение труда и т. д., но не существует никаких денег, например Перу.

Точно так же у славянских общин деньги и обусловливающий их обмен или совсем не выступают, или играют незначительную роль внутри отдельных общин, но [встречаются] на границах последних, в сношениях с другими общинамй; вообще ошибочно принимать обмен внутри одной и той же общины за первоначально конституирующий элемент. Наоборот, вначале он выступает в отношениях различных общин друг к другу раньше, чем в отношениях членов внутри одной и той же общины. Далее: хотя деньги начали играть роль очень рано и в различных отношениях, однако в древности они выступают как господствующий элемент только у односторонне определившихся наций, у торговых наций. И даже в наиболее развитой древности, у греков и римлян, полное развитие денег, которое составляет предпосылку современного буржуазного общества, выступает только в период разложения. Таким образом, эта совершенно простая категория исторически выступает в своей полной силе только в наиболее развитых состояниях общества. Она никоим образом не проникает во все экономические отношения; например, в Римской империи, в период наибольшего ее развития, основу составляли натуральные подати и повинности. Денежное хозяйство было там вполне развито, собственно, только в армии, оно никогда не охватывало весь процесс труда в целом.

Итак, хотя более простая категория может исторически и существовать раньше более конкретной, но в своем полном интенсивном и экстенсивном развитии она может принадлежать только болеѳ сложным общественным формам, в то время как более конкретная категория была вполне развита и в менее развитой общественной формации.

Труд кажется совершенно простой категорией. Представление о нем в этой всеобщности — как о труде вообще — также весьма древне. Однако «труд»; экономически рассматриваемый в этой простой форме, есть столь же современная категория, как и отношения, которые порождают эту простейшую абстракцию. Монетарная система, например, определяет богатство еще совершенно объективно, как вещь, существующую в деньгах (als Sache ausser sich im Geld). По отношению к этой точке зрения было большим прогрессом, когда мануфактурная или коммерческая система переиссла источник богатства из предмета в субъективную деятельность, в коммерческий и мануфактурный труд, хотя сама эта деятельность все еще понимается в ограниченной форме, а именно как производящая деньги. Этой системе противостоит физиократическая: она полагает в качестве создающей богатство определенную форму труда — сельское хозяйство, а самый объект она видит уже не в денежной оболочке, но как продукт вообще, как всеобщий результат труда. Этот продукт, однако, соответственно ограниченному характеру деятельности, еще всегда представляет собой продукт с определенными природными свойствами, — продукт зем* леделия, продукт земли par excellence. Огромным про* грессом у Адама Смита было то, что он отбросил всякунІ определенность деятельности, порождающей богатство, ^ [поставив на это место] труд как таковой, не мануфактурный, не коммерческий, не сельскохозяйственный труд, а как тот, так и другой. Вместе с абстрактной всеобщностью деятельности, создающей богатство, [выступает] также всеобщность предмета, определенного как богатство; это — продукт вообще или опять-таки труд вообще, но уже как прошедший, овеществленный труд. Как тру* ден и велик был этот переход, видно из того, как Адам Смит сам еще время от времени возвращается к физиократической системе. Могло бы показаться, что таким путем лишь найдено абстрактное выражение для простейшего и древнейшего отношения, в котором люди, при какой угодно общественной форме, выступают как производители. Это верно с одной стороны, но неверно — с другой.

Безразличие к определенному виду труда предполагает весьма развитую совокупность действительных видов труда, из которых ни один не есть более господствующий надо всем. Так вообще наиболее всеобщие абстракции возникают только в условиях богатого конкретного развития, где одно и то же свойство обще многим или всем элементам. Тогда оно перестает быть мыслимым только в особенной форме. C другой стороны, эта абстракция труда вообще есть не только духовный результат конкретной совокупности работ. Безразличие к определенному виду труда соответствует общебтвенной форме, при которой индивидуумы с легкостью переходят OT одного вида труда к другому и при которой какой-либо определенный труд является для них случайным и потому безразличным. Труд здесь, не только в категории, но и в действительности, стал средством создания богатства вообще и утратил свою специфическую связь с определенным индивидуумом. Такое состояние в наиболее развитом виде имеет место в наиболее современной из форм бытия буржуазного общества, в Соединенных Штатах. Таким образом, лишь здесь абстрактная категория «труда», «труда вообще», труда sans phrase ^г, этот исходный пункт современной экономической науки, становится практически истинной. Итак, простейшая абстракция, которую современная экономия ставит во главу угла и которая выражает древнейшее отношение, имеющее силу для всех общественных форм, выступает, однако, в этой абстракции практически истинной только как категория наиболее современного общества. Можно было бы сказать, что то, что в Соединенных Штатах является историческим продуктом,— это безразличие к какому-либо определенному виду труда, — у русских, например, есть врожденное качество. Однако, прежде всего, огромная разница: варвары ли могут быть ко всему приспособлены или цивилизованные люди сами себя ко всему приспособляют. A затем у русских этому безразличию к какому-либо определенному виду труда практически соответствует традиционная прикованность к вполне определенной работе, от которой их отрывают только внешние влияния.

Этот пример труда убедительно доказывает, что даже самые абстрактные категории, несмотря на то, что именно благодаря своей абстрактности они имеют силу для всех эпох, в самой определенности этой абстракции представляют собой пе в меньшей мере продукт исторических условий и обладают полной значимостью только для этих условий и внутри их.

Буржуазное общество есть наиболее развитая и многосторонняя историческая организация производства. Поэтому категории, выражающие его отношения, понимание его структуры (Gliederung), дают вместе с тем возможность проникновения в строение и производственныеотно-

¹ — без оговорок. Pcd.

шѳния всех отживших общественных форм, из обломков и влементов которых оно строится, частью продолжая влачить за собой их остатки, которые оно не успело преодолеть, частью развивая до полного значения то, что прежде имелось лишь в виде намека и т. д. Анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны. Наоборот, намеки на высшее у низших видов животных могут быть поняты только в том случае, если это высшее уже известно. Буржуазная экономия дает нам, таким образом, ключ к античной и т. д. Ho вовсе не в том смысле, как это понимают экономисты, которые стирают все исторические различия и во всех общественных формах видят формы буржуазные. Можно понять оброк, десятину и т. д., если известна земельная рента, однако нельзя их отождествлять с последней.

Так как, далее, буржуазное общество само есть только антагонистическая форма развития, то отношения предшествующих формаций встречаются в нем часто лишь в совершенно захиревшем или даже шаржированном виде, как, например, общинная собственность. Поэтому, если правильно, что категории буржуазной экономии заключают в себе истину для всех других общественных форм, то это надо понимать лишь cum grano salis ^г. Они могут содержать в себе последние в развитом, в искаженном, в карикатурном и т. д., во всяком случае в существенно измененном виде. Так называемое историческое развитие покоится вообще на том, что последующая форма рассматривает предыдущую как ступень к сэмой себе и вссгда понимает ее односторонне, ибо лишь весьма редко и при вполне определенных условиях ока бывает способна к самокритике; здесь, конечно, не идет речь о таких исторических периодах, которые сами себе представляются как времена распада. Христианская религия лишь тогда оказалась способной помочь объективному пониманию прежней мифологии, когда ее самокритика была до известной степени готова, так сказать, dynamei. Так и буржуазная экономия лишь тогда подошла к пониманию феодального, античного и восточного обществ, когда началась самокритика буржуазного общества.

¹ Дословно: со щепоткой соли. Означает: с известным ограничением, не в полном смысле. Ред.

Поскольку буржуазная экономия не отождествляла себя начисто с прошедшим, впадая в мифологию, ее критика прежнего, именно феодального [общества], с которым Ой непосредственно приходилось еще бороться, походила на критику, которую христианство, совершало по отношению к язычеству или протестантизм по отношению к католицизму.

Как вообще во всякой исторической, социальной науке, прп развитии экономических категорий нужно постоянно иметь в виду, что как в действительности, так и в голове здесь дан субъект, — в данном случае современное буржуазное общество, — и что категории выражают поэтому формы бытия, условия существования, часто только отдельные стороны этого определенного общества, этого субъекта, и что поэтому [политическая экономия] в научном отношении никоим образом не начинается только там, где о ней как таковой идет речь. Это соображение следует иметь в виду, потому что оно сразу же дает решающие указания насчет разделения [предмета].

Например, ничто не кажется более естественным, как начать с земельной ренты, с земельной собственноста, так как ведь она связана с землей, этим источником всякого производства и всякого бытия, и с земледелием, этою первоначальною формою производства во всех до некоторой степенипрочно сложившихся обществах. Однако нет ничего более ошибочного. Каждая форма общества имеет определенное производство, которое определяет место и влияние всех остальных и отношения которого определяют место и влияние всех остальных. Это — общеѳ освещение, в котором утопают все остальные краски и которое модифицирует их в их особенностях. Это—особый эфир, который определяет удельный вес всякого существа, в нем находящегося.

Например, пастушеские народы (народы, занимающиеся исключительно охотой и рыболовством, лежат внѳ того пункта, где начинается действительное развитие). У них спорадически встречается известная форма земледелия. Этим определяется земельная собственность. Она коллективна и сохраняет эту форму в большей или меньшей степени, смотря по тому, в большей или меньшей степени эти народы держатся своих традиций, например общинная собственность у славян. У народов с оседлым 8ЄМЛЄДЄЛИЄМ, — эта оседлость уже большой прогресс, — где земледелие преобладает, как в античном и феодальном обществе, сама промышленность, ее организация p соот- Еетствующие ей формы собственности цмеют в большей или меньшей степени землевладельческий характер; [общество] или целиком зависит от земледелия, как у древних римлян, или, как в средние вѳка, переносит принципы организации земледелия в города и в городские отношения. Даже капитал, —поскольку он не есть чиото денежный капитал, — имеет в средние века, в виде традиционных орудий ремесла и т. д., это? землевладельческий характер.

B буржуазном общеотве дело обстоит наоборот. Земледелие все более и более становится только одной из отра- слейпромышленности иподпадает совершенно под господство капитала. Точно так жѳ и эемельная рента. Bo всех формах [общества], где господотвует земельная собственность, преобладают еще естественные отношения. B тѳх> где господствует капитал, — общественный, историчеокй созданный элемент. Земельная рента не может быть понята без капитала, но капитал вполне может быть понцт без земельной ренты. Капитал, это — господствующая над всем экономическая сила буржуазного общеотва. Он должен составлять как начальный, так и конечный пункт и должен быть разобран (entwickelt) раньше земельной собственности. После того, как то и другое рассмотрено в отдельности, должно быть рассмотрено их взаимоотношение.

Таким образом, недопустимым и ошибочным было бы братъ экономические категории в той последовательности, в которой они исторически играли решающую роль. Наоборот, их последовательность определяется тем отношением, в котором они стоят друг к другу в современном буржуазном обществе, причем это отношение прямо противоположно тому, которое представляется естественным или соответствующим последовательности исторического развития. Речь идет не о том месте, которое исторически занимают экономические отношения в чередовании различных общественных форм. Еще меньше речь идет юб их последовательности «в идес» (Прудон), которая есть лишь извращенное представление исторического процесса. Речь идет об их расчленении внутри современного буржуазного общества.

Чистота (абстрактная определенность), с которой в древнем мире выступают торговые народы — финикийцы, карфагеняне, — дана как раз самим преобладанием земледельческих народов. Капитал, как торговый или денежный капитал, выступает в такой абстракции именно там, где капитал еще не стал господствующим элементом общества. Ломбардцы и евреи занимали такое же положение по отношению к земледельческому обществу средневековья.

Дальнейшим примером различного положения, которое одни и те же категории занимают на различных ступенях общественного развития, служит следующее: одна из последних форм буржуазного общества, акционерные компании, выступает также и в начале последнего, в виде больших привилегированных и наделенных монополиями торговых компаний.

Само понятие народного богатства проскальзывает у экономистов XVII века лишь в том виде, — это представление отчасти сохраняется и у экономистов XVIII века, — что богатство создается только для государства, но что мощь последнего зависит от этого богатства. Это была еще та бессознательно-лицемерная форма, в которой само богатство и производство последнего возвещались как цель современных государств и последние еще рассматривались лишь как средство для производства богатств.

Расчленение предмета, очевидно, должно быть таково: 1) Всеобщие абстрактные определения, которые именно поэтому более или меиее относятся ко всем общественным формам, однако в выше разъясненном смысле. 2) Категории, которые образуют внутреннюю структуру буржуазного общества и на которых покоятся основные классы. Капитал, наемный труд, земельная собственность. Их отношения друг к другу. Город и деревня. Три больших общественных класса. Обмен между ними. Обращение. Кредит (частный). 3) Подытожениѳ (Zusammenfassung) буржуазного общества в форме государства. Рассматри- ваелтое в отношении к самому себе. «Непроизводительные» классы. Налоги. Государственныйдолг. Государственный кредит. Население. Колонии. Эмиграция. 4) Международные условия производства. Ме?кдународное разделение труда. Международный обмен. Вывоз и ввоз. Вексельный курс. 5) Мировой рынок и кризисы.

4.