ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИДЕЯ САМОДОВЛЕЮЩЕГО КРЕПОСТНОГО ХОЗЯЙСТВА У АГРОНОМОВ И ПУБЛИЦИСТОВ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII В. ОТНОШЕНИЕ ИХ K ОБРОЧНОЙ И БАРЩИННОЙ СИСТЕМАМ. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ КН. М.М.ЩЕРБАТОВА.

Под впечатлением сформировавшегося ко второй половине XVIII в. строя хозяйства у «рачительных экономов» и агрономических публицистов сложилась своеобразная система идей, как бы некоторое социальное мировоззрение, мыслившее хозяйственную организацию как совокупность занятий, разворачивающихся вокруг помещичьей усадьбы под руководством помещика. B это мировоззрение не укладывались ни внеземледельческие отхожие промыслы крестьян, ни купеческие фабрики, ни даже городские ремесла. Купечество терпелось в торговле сельскохозяйственными продуктами (в городской торговле его роль признавалась) как необходимый посредник для крупных оборотов, в мелкой же торговле считались достаточными выезды крестьян на местные базары. Bo всяком случае, вся организация производства мыслилась как совокупность разнообразных занятий, объединяемых и руководимых помещиком или его управляющим. Эта утопия самодовлеющего крепостного хозяйства подкупала умы, начинавшие пробуждаться к теоретическому размышлению, своей кажущейся логической стройностью и соответствием фактам действительности.

Ee провозвестники не задумывались над историческими корнями нового уклада помещичьего хозяйства и не пытались логически продолжить скрывавшуюся в нем тенденцию. Они не видели (и по условиям эпохи им и трудно было видеть), что сельское помещичье хозяйство, обросшее разного рода промыслами, составляло первичную форму более развитого трудораздельного хозяйства, выросшую под давлением новых рыночных отношений. Дальнейшей и более совершенной формой должно было быть отделение крупного промышленного производства от сельского хозяйства, развитие крупных городских фабрик. Эта форма уже намечалась во второй половине XVIII столетия, так как при всех трудностях, стоявших на пути крупных купеческих фабрик, число их неуклонно росло. При вступлении Екатерины II на престол (1762 г.) в России насчитывалось всего 984 фабрики и завода (не считая горных), в год ее смерти (1796 г.) — 3161[186]. Дворянские фабрики, при всем их распространении, составляли, как мы видели выше, меньшинство. Общая тенденция развития проявлялась уже и тогда с достаточной ясностью, но в глазах дворянских публицистов она была завуалирована их интересами и затруднениями, с которыми приходилось встречаться купечеству при заведении новых фабрик (недостаток свободной рабочей силы, крупных капиталов, технического образования, инициативы и т.д.). Эти затруднения частью создавались самим дворянством, добившимся сначала ограничения, а потом и прямого запрещения покупки крестьян к фабрикам[187].

Зачатки такого взгляда на организацию общественного хозяйства мы встречали уже выше у Елагина, Болотова и авторов ответов на анкету Вольного экономического общества. K этому взгляду склонялась и Екатерина, но не очень решительно и со многими оговорками. Подавляющее влияние дворянства в государственных делах ее видимо тяготило и, уступая ему поневоле, она не была склонна увлекаться его идеологией[188]. Зато дворянство, как правительственное, так и местное, высказалось в наказах депутатам Комиссии по составлению нового уложения и в самой Комиссии с решительностью и определенностью, не оставляющими желать большего.

Новое мировоззрение дворянства по отношению к двум системам крепостного хозяйства — оброчной и барщинной — должно было логически тяготеть к последней, ибо только при ней помещик мог стать руководителем всей хозяйственной деятельности на его землях. Оброчная система была неизбежна при пожизненной обязательной службе дворянина. Ему было тогда не до хозяйства, и он рад был, что имение дает ему регулярный доход, не вникая в самый процесс хозяйствования, предоставленный возможностям и усмотрению самих крестьян. Оброчная система была в хозяйственной области либеральна и конституционна: помещик правил своими крестьянами, получал от них доходы, но не управлял ими. Напротив, барщинная система содержала в себе элементы деспотизма и организаторского всевластия: помещик, непосредственно или через своего управляющего, руководил крестьянским трудом на отведенной под барщинную обработку земле и ради этого вмешивался и в работу на предоставленном крестьянину наделе.

удобной довольно, в таком случае гораздо прибыльнее оставить крестьян на пашне; еслиж сам находится в отсутствии, прикащика надежнаго не имеет... то прибыточнее положить их на оброк». ^Гам же. С. 216.)

* Еще Георги в описании своего путешествия по России в 1772-1774 гг. указывал, что при оброчной системе простой дворовый человек, умеющий читать и писать, может, при трезвости и честности, хорошо управлять даже крупными имениями, и не очень надувать хозяина при всем своем желании. (Georgi Joh. GottL Bemerkungen einer Reise im Russischen Reich imJahre 1772-[l774]. H. 1775. S. 796.) Пример этого мы будем видеть в парикмахере гр. В.Г.Орлова.

’** «...За исключением отдельных ненормальностей и злоупотреблений барщи

на, как и вообще крепостная организация хозяйства, соответствовала в XVIII веке хозяйственным интересам не одних только владельцев-дворян, но и крепостного крестьянскаго населения; в первой стадии развития денежнаго хозяйства, когда совершается еще только первоначальная перестройка экономических отношений на новую основу, экономически-слабые элементы общества, какими, несомненно, и были крестьяне, не могут обойтись без посторонней помощи, которую и получают от дворян-землевладельцев, — отсюда прочность крепостных порядков; в то же время недостаток денежных средств делает для народной массы более удобной и выгодной барщину, чем требующийся по условиям времени денежный оброк...» (Рожков H.A. Город и деревня в русской истории. С. 58.) из него дороговизна и голод заставляли резко ставить вопрос об условиях, способствующих или, наоборот, препятствующих увеличению сельскохозяйственного производства. Увлекаясь этой темой, дворянские публицисты выступали не только против оброчной системы в земледелии, но и против неземледельческих крестьянских промыслов, вообще против развития промышленности, тогда уже ясно наметившегося. Поэтому их аргументация часто хромает, но по отношению к самому сельскохозяйственному производству они метко указывали на жизнеспособность и государственное значение барщинной системы. He видя, что развитие городского рынка являлось существенным условием процветания самого сельского хозяйства, агрономические писатели XVIII в. строили в своем воображении утопию самодовлеющего крепостного хозяйства, объединяющего в себе и производство сырья, и переработку его в готовые изделия. Взгляды их были, однако, довольно смутны и часто противоречивы, и единственно, на чем они неизменно и очень горячо настаивали, — чтобы все усилия государственной власти и самого дворянства были направлены на подъем сельского хозяйства посредством организации сельскохозяйственных и примыкающих к ним работ под руководством заботливых и просвещенных землевладельцев.

Наиболее яркой фигурой такого дворянского агроно- ма-публициста был известный кн. М.М.Щербатов. Выступив с энергичной защитой дворянских прав и имущественных интересов еще в Комиссии по составлению нового уложения и в связи с нею, он продолжал и потом размышлять о нуждах дворянства и его роли в государственной и экономической жизни России и все свои размышления и практические советы сводил обычно к тому, чтобы выяснить возможности и указать мероприятия к улучшению государственного управления и народного хозяйства России под руководством дворянства как первенствующего сословия, призванного всем его прошлым к водительству государственного корабля и всех других классов народа[193]. Роль купечества в таком общественном строе, естественно, должна была быть очень ограничена*.

Комиссии по составлению нового уложения предоставить дворянам исключительное право владения не только населенными землями, но и предприятиями, перерабатывающими сельскохозяйственное сырье, как это было уже установлено для винокурения. Как «вино из продуктов земли, которой единые дворяне владетели, сидится, по тому же резону мнится, что и фабрики, сочиняющиеся изо льну и из пеньки, и из прочих земляных и экономических произращений, равным же образом дворянам должны принадлежать». (Щербатов M.M. Проекты и голоса, подаванные от депутата Ярославского дворянства Михаила Щербатова в Комиссию о сочинении проекта Нового Уложения / / Сочинения князя М.М.Щербатова. СПб., 1896. T. I. Стб. 17. — B.T.) Купцы могли бы сохранить за собой только существующие уже фабрики, и то лишь при условии особого платежа в пользу корпуса дворянства. Щербатов проектировал также разрешить одним дворянам закупать хлеб у крестьян и отдавать на откуп питейные дома помещикам тех деревень, где они находятся. Даже во внешней торговле, которую он считал естественным занятием купечества, он находил полезным участие дворян. B «Размышлении о дворянстве» Щербатов так формулировал «полезныя права относительно до владения имений»: «владеть своими деревнями, оныя продавать и покупать, право рубки лесов, рыбных ловель по землям, содержание мельниц, заводов и фабрик из российских произведений, добываний сокровищ, в недрах земли сокрытых и в дачах владения их находящихся, им исключительно принадлежит. Обще же с другими чинами владение дворами, учинение завещания и торг внутренний и внешний своего урожая произведениями». Тогда будет «каждый сам особою своею привязан к государству», «исполняя долг отечеству службой и войной, «тогда же бьется он и служит для себя, сохраняя и защищая участок свой в государстве». (Щербатое M.M. Размышление о дворянстве / / Сочинения князя М.М.Щербатова. СПб., 1896. T I. Стб. 266-268. Cp.: Мякотнн B.A. Дворянский публицист Екатерининской эпохи. (КнязьМ.М.Щербатов) // Мякотнн B.A. Из истории русского общества: этюды и очерки. СПб., 1902. С. 161-163.)

* Щербатов оставил им «весь чужестранный торг, ловочную и мелочную и все смешанныя и единственно сделанныя из чужестранных произведений мануфактуры», равно как и «пристойныя ремесла в городах, откупы и подряды, взирая по их сходству им исключительно, а другия вообще с благороднымя принадлежат». Щербатов доходил даже до того, что несмотря на собственные филиппики против «повреждения нравов» в смысле распространения роскоши и расточительства, считал самую расточительность дворян не опасною для государства, а всякий лишний расход купца на себя прямым государственным ущербом. «...Если благородный неумеренными своими издержками приведет себя в раззоренье, издержки его были полезны государству, оне побуждали художества, ремесла и торговлю», тогда как расточительность купца, который может быть полезен государству только своим капиталом, наносит прямой вред: «...Колико если мы возьмем купца, оной торговлею своею есть полезный член государству, яко спомоществующий вывозу произведений онаго и тем ободряющий рукоделия, мануфактуры и зем-

Свой взгляд на отношение между земледелием и обрабатывающей промышленностью Щербатов выразил с достаточной полнотой уже в написанной в 1776-1777 гг. «Статистике в разсуждении России». При описании Нижегородской губернии, с ее крупными промышленными и торговыми селами, он пытался доискаться исторических корней такого хозяйственного развития и дать ему оценку со своей основной точки зрения. «Народ сея губернии, — говорит он, — особливо склонен ко всяким промыслам и торгам, и многия тут обретаются великия села, которыя богатством и торговлею своею знатным городам не уступают. Ho так как сие естественно должно быть, где есть такие великие промыслы у крестьян, тут земледелие ослабевает, хотя сама природа тут кажется призывает людей к необленчивому земледелию, и сие кажется есть коренное зло в России, ЧТО BO многих ее областях великое число крестьян, оставя земледелие, ударилось в другие промыслы...» Причины такого прискорбного явления Щербатов видел в увеличении падающих на крестьян леделие, и снабжает государство тем, что в нем недостает, а самым сим умножает богатство государства и благоденствие народа. Ho полезность сию не может он производить, как по мере своего капитала, следственно все, что он из онаго вынет для удовольствия своего сластолюбия и ненужной охоты, то вынимает частицы, которыми он мог быть полезен отечеству...» (.Щербатов M.M. Размышление о дворянстве. Стб. 252-254.) Понятно, что Щербатов относился с негодованием и резким осуждением к широко распространенному в последней четверти XVIII в. стремлению купцов переходить в дворяне. Торговля, писал он, лишается при этом капиталов, а купцы, ставши дворянами, перенимают у старинных дворян их роскошь и пышность, начинают вести часто и совершенно беспутную жизнь и разоряясьсами, наносят непоправимый вред государству. Он перечисляет капиталы, вышедшие из торговли у таких дворян: Лазарева — 500 OOO p., Логинова — 1 000 000 p., Барышникова — более 500 000 p., Мещанинова — 500 000 p., Хлебникова — 500 000 p., Гусятниковых — до 400 000 p., Матвеева — до 500 000 p., Зубкова — до 400 000 p. Алексей Затрапезный, при возвращении из-за границы, получил полотняную фабрику с 50 000 p. годового дохода и наличными деньгами более 300 000 p., все пропил и промотал меньше чем в десять лет и умер «в молодых летах, не успевши дойти до нищеты, уже обеднялый». «Журавлевы, Истомины, Лузины, Затрапезные упали, а Пелсы в Голандии уже многие роды пребывают». (Его же. Размышления о ущербе торговли, происходящем выхожде- нием великого числа купцов в дворяне и в офицеры // Чтения в императорском Обществе истории и древностей Российских. 1860. Кн. I. С. 136-140 (Материалы отечественные).) государственных податей и помещичьих поборов и недостаток земли в местах", густо населенных. Для устранения этих причин Щербатов предлагал соответствующие меры: 1) воспретить занятие промыслами городского типа для крестьян и 2) отводить крестьянам и помещикам пустые казенные земли в Белгородской и Воронежской губерниях. Озабоченный упадком земледелия в промышленных местностях, Щербатов не задумывается над вопросом, не произошло ли здесь разделение занятий, увеличивающее в общей системе народного хозяйства производство хлеба созданием новых рынков для его сбыта. Второе предлагаемое им средство давно уже и широко применялось — инициативой самих помещиков. Процесс заселения южных плодородных губерний земледельческим населением с ростом населения старых губерний и увеличения в них промышленной деятельности совершался неуклонно, и помещики давно уже приобретали там земли и переводили из них часть своих крестьян. Оба процесса — и развитие промышленности в центральных губерниях, и развитие земледелия в черноземных степных губерниях шли параллельно, взаимно поддерживая друг друга. Любопытно, что даже развитие специальных культур в самом земледелии Щербатов считал нежелательным, так как оно сокращает собственно хлебное производство: «Псковской же провинции крестьяне гораздо прилежат к земледелию, и, может статься, могли бы иметь довольно хлеба, естьли бы прибыльней себе не почитали сеять лен, который во всей Европе ^[194] за лучший почитается и отпускается в великом количестве в чужие краи, чрез скупание помещиков у крестьян, которые его потом чужестранным купцам продают»*. Отрицательно относится он и к объявленной Екатериной свободе ремесел, благодаря которой «худыми и дешевыми мастерствами xo- рошия фабрики стали подрывать, а самым же сим, крестьяне сделавшись ткачами, и земледельство некоторое ослабление почувствовало» *. Осуждает Щербатов и отнятие земель у монастырей, которые хорошо организовывали хозяйство в своих имениях: после отобрания вотчин у монастырей хозяйство разорилось — конские и скотские заводы, мельницы, леса, пруды, земля частью не запахана, частью не так удобрена как раньше, хлебные магазины раскрадены и распроданы. Он предлагает произвести описание экономических имений и указать, как вести хозяйство, поручая заводы «какому ближнему дворянину» с вознаграждением из дохода; отдать землю крестьянам за хлебный оброк — «то бы сие самое их к хлебопашеству склоняло», завести хлебные магазины и запасные денежные суммы для ссуд крестьянам, затрудняющимся при платеже оброка*".

Склоняясь к старости, Щербатов, пораженный до ужаса бедствиями крестьянского населения в голодных 1786- 1787 гг."", опять взялся за перо, чтобы выяснить причины неурожаев и дороговизны хлеба и повторить свои любимые мысли о надлежащей организации народного хозяйства. B написанном в 1787 г. «Разсуждении о голоде» ^,f Там же. Стб. 529.

** Там же. Стб. 597-598.

«* Там же. Стб. 599^02.

'■"*** «Московская, Калужская, Тульская, Рязанская, Белогородская, Тамбовская губернии и вся Малороссия претерпевают непомерной голод, едят солому, мякину, листья, сено, лебеду; но и сего уже недостает; ибо, к нещастию и лебеда не родилась, и оной четверть по четыре рубля покупают. Ko мне из Алексинской моей деревни привезли хлеб, испеченной из толченаго сена, 2 из мякины, и 3 из лебеды. Он в ужесть меня привел, ибо едва на четверть тут четвертка овсяной муки положена. Ho как я некоторым и сей показал, мне сказали, что еще хорош, а есть гораздо хуже». (Щербатов M.M. Состояние России в разсуждении денег и хлеба, в начале [1787] года, при начале турецкой войны // Сочинения князя М.М.Щербатова. СПб., 1896. T. 1. Стб. 684.)

Щербатов вообще констатирует упадок земледелия по сравнению с прежним временем. «Достойно есть удивления, — пишет он, — что тогда, когда... Императрица утвердила сию великую истину, что земледелие есть найполезнейший труд, когда сочинениями своими Економическое Общество тщи- лося все роды домостройства побуждать, и когда самыя нужды наши должны бы найболее побудить нас к земледелию, оно тогда совершенно упало. И вместо, что у непросвещенных наших предков, не знающих и слово домостройства, не читающих никаких ученых сочинений, скирды хлеба погнивали, мы со всем просвещением и со всеми побуждениями, и в обильные годы семян не имеем». Упадок этот происходит от «нерачения крестьян и помещиков и от неимения людей для употребления надзирать за сим нужным трудом государству». Крестьяне убегают от земледелия в города, остающийся же в деревне, «худое имея знание о земледелии» и, не имея руководства, «с небрежением к земледелию прилежит, худым урожаем пуще огорчается и труд, долженствующий составить его благосостояние, в ненависть приемлет». Нерачительны не только помещичьи, но и экономические и государственные крестьяне, «оставленные на собственное их попечение». B то же время и помещики «из детства отдалены от своих деревень, худо и понимают все тонкости земледелия, кладут свои деревни на оброк, получают великие доходы», служат или предаются удовольствиям. «Бедные дворяне, которые до сего найболее прилежали к земледелию, быв должностями отвлечены и получая более жалования, нежели бы могли доходов с деревень получить, малыя свои селения оставляют, и не токмо сами, но и с людьми своими, которые во время их пребывания в деревнях пахали, самыя лошади, служащия к унавоживанью и обрабатыванью их полей, живут с ними в городах». Даже «достаточные и благоразумные помещики, чювствующие, какую пользу можно от земледелия получить... за недостатком людей для присмотру, принуждены и в плодоноснейших областях деревни свои на оброк класть...»

Население размножилось, а вместе с тем «во все чины Государственные», даже до крестьян, вкралось сластолюбие. «... Никто сему, взирая на наши столы, житье и здании, оспорить не может»; крестьяне тратят вдвое против прежнего, а «сластолюбие обыкновенно влечет за собою леность, а леность людей ослабляет в земледельческой работе; привязанность к роскоши, производимый оною недостаток, понудил множество крестьян, оставя их желании, итти в торги, в мастерствы и в другие промыслы: они роскошь свою удовлетворяют, слаще пьЇот и ядят, но земли, обработыванныя ими, праздны остаются», или дурно обрабатываются наемниками, которые при этом уже совсем запускают свои собственные земли, — «и се есть явное уменьшение земледелия»'.

Любопытно, что промышленную работу Щербатов считает «леностью» только потому, что она отвлекает рабочие руки от настоящей, по его мнению, работы — от земледелия. Такой вид лености в связи с «размножением сластолюбия» и породил, по убеждению Щербатова, развитие городской жизни за счет сельской, а с ним — дороговизну и голод. «Взирая на множество людей», занимающихся в городах отхожими промыслами, «ощутительно есть, что число пахарей должно было уменьшиться». «По мере размножения сластолюбия, приумножилися все мастерствы, рукоделии и промыслы», причем вкус к роскоши сказался и в самих государственных постройках, в губерниях и других городах, отвлекая от земледелия тысячи человек''. ^{[195] [196]}

Из второстепенных причин Щербатов указывает — «умножение винокуренных заводов и корчемства», «к вящему повреждению нравов, истреблению лесов и хлеба, и к ущербу государственнаго дохода», «неразсмотрительной выпуск хлеба в чюжие государства», малоземелье на севере и малое использование земель на юге. Последние или розданы «вельможам, которые, быв обогащены и без того милостями Государя, малое прилежание о населении и обработыва- нии их прилагают. A и проданныя суть по большей части людям богатым, захватившим многия тысячи десятин, и употребляющим их для скотоводства, и не помышляя довольно их населить и запахать. И тако впадаем в правило народа скотоводителя, которому не в пример более земли потребно, нежели народу хлебопашцу»".

Здесь Щербатов опять проявляет неприязненное отношение к специализации сельского хозяйства. Его идеалом остается земледелец средней великорусской полосы, или утроившиися на летнее время, оставляют свои домы и земледелие, чтобы, не способствуя к произращению пропитания, быть истребителями съестных припасов. Приложим еще, сколько таких мастеровых употреблены во всех Ha- местничествах, огромные всенародные и приватных людей здания, в малое число лет якобы волшебством каким произведенные, повсюду пышность и великолепие взирающему на внешность человеку представляют, но колико в самом деле отвращением от земледелия, а потому убавкою произведения нужнейших к жизни вещей Россию ослабляют!» (Там же. Стб. 632-634.) Щербатов выразил здесь чрезвычайно популярное и широко распространенное тогда мнение, образцы которого мы встречали уже немало, и которое держалось и долго после. B самом конце Екатерининского царствования, в речи, произнесенной на годичном собрании Вольного экономического общества, надворный советник Ф.И.Туманский в числе «причин», препятствующих усовершенствованию хозяйства в России, указывал «оброчивание частными помещиками селян». «Он найдет себе пропитание в городах легче и избыточнейшее, но ему и потомству вреднейшее; от сего родится любовь ко праздности и роскоши, пренебрежение сельския жизни и следственно гибель общая». «Торговля есть дело городов: и так селяне сим занимающиеся кроме того, что не в свое вступают дело, наносят великой вред хозяйству. Многие из них возвратясь в домы, покупают хлеб, вместо того, что могли бы трудясь продать избытки своего». «Но не токмо говорить о сем более и изъяснять, да и вспоминать горестно!» (Труды ВЭО. 1794. Ч. XIX. С. 314-316, 321-322.)

* Щербатов ММ. Разсуждение о нынешнем в [1787] году почти повсеместном голоде в России, о способах оному помочь и впред предупредить подобное же нещастие. Стб. 638.

c его паровым-зерновым земледелием. Он отмечает также «уменьшение доброты земель» в черноземных областях: «Кто хотя мало к физике прилежал, тот известен, что чернозем не есть природная земля, но нагной из согнивших трав, листьев, навозу и прочее, и что взятое из земли должно возвращать, то есть, что поелику она рождением плодов истощается, потолику должно силу ея новыми удобрениями возобновлять». Тучная черноземная земля в первое время «навозу не требует, но обильно своею тучностию родит хлеб. Однако, когда тут люди поселятся, земля будет обработана, хлеб снимаем и трава скошена, то новаго нагною на нее быть не может; и так час от часу она выраживается, и хотя вид черной сохраняет, но уже не имеет соков. Крестьянин, не знающий физики, приняв отцов своих обычай не удобрять землю, обманут ее уветом и остановлен лено- стию, поля свои не удобряет, хлеб у него час от часу хуже родится, и он на Бога вину возлагает, как вся вина состоит в его собственных неведении, упрямстве и лености... И хотя некоторые помещики уже зачали удобрять свои поля, и от того обильныя жатвы получают, но крестьяне, по упрямству и по лености своей, сего не исполняют, и наводят и себе бедность, и государству отягщение»'. Щербатов опять осуждает секуляризацию церковных земель, благодаря которой многие земли при монастырях запустели, и экономические крестьяне также пустились в разные промыслы, «яко им, по-видимому, прибыльнейшие». Также и государственные и дворцовые крестьяне имеют «малое попечение о хлебопашестве». Наконец, все чины государства, «проникнутые сластолюбием и роскошью», стали все растрачивать и не запасать хлеба вперед; также и крестьяне, за отсутствием надзора, растаскивают хлеб из запасных магазинов”.

Bce указанные причины и породили, по мнению Щербатова, растущую дороговизну хлеба. «...Β 1760 году рожь в Московской губернии в Гжацкой пристани была по 86 копеек четверть, в 1763 поднялась до 95 копеек, а потом, час от часу подымаясь ценою, уже в 1773 году вошла в 2 рубли

Там же. Стб. 642^43. Там же. Стб. 644^47.

19 копеек, а ныне уже и до семи рублев дошла, без надежды, чтобы могла и унизиться. Равно сему и во всех других городах, как можно сие усмотреть из ведомостей Провиантской Канцелярии»[197].

Каким же образом можно было бы восстановить расстроенное народное хозяйство? Щербатов имеет на этот счет две программы мероприятий: максимальную и минимальную. Программа-максимум очень несложна, но настолько радикальна, что сам Щербатов решается только упомянуть о ней, не входя в подробности. Она предполагает передачу * Там же. Стб. 647. Под впечатлением голода Щербатов несколько преувеличил тенденцию к подъему хлебных цен. По данным для Ярославской губ., цена четверти ржи к концу XVIII в. значительно «унизилась» по сравнению с голодными 1786-1787 гг. (4 p. — 5 p. 50 к. в 1795 r., 3 p. 40 к. — 5 p. в 1800 r.). Характерны местные различия цен дй'же в пределах одной губернии. C 60-х гг. до конца XVIII в. цены в Ярославской губернии по пятилетиям изменились следующим образом:

(Ярославские губернские ведомости. 1853. № 43, 44, 45, 46.)

B Тверской губ. в 1783-1784 гг. четверть ржи продавалась в среднем за 1 p. 75 к. B южных степных губерниях цены стояли значительно ниже. Так, в конце XVIII в. в Воронежской губ. четверть ржаной муки продавалась из первых рук от 1 p. 10 к. до 2 p., четверть овса — от 70 к. до 1 p. 50 к. (.Евгений (Болховитинов Е.Л.) Историческое, географическое и економическое описание Воронежской губернии... С. 22-23.) B обычные годы цены на хлеб и другие продукты сельского хозяйства не могли поэтому подниматься очень высоко, что служило самым крупным препятствием для перехода к более интенсивным системам земледелия. (Об этом ниже.) всех государственных и экономических земель дворянам, которые руководили бы крестьянским трудом и организовывали бы надлежащим образом земледелие с примыкающими к нему промыслами". Программа-минимум более сложна, но зато и более сходна «с теперешним расположением... правительства». Щербатов предлагает сосредоточить заботы о земледелии в особой коллегии, которая имела бы «попечение о хлебородии, обильстве и благосостоянии государства». Коллегия должна заботиться, «чтобы все Государевы крестьяне прилежали к земледелию, чтоб пустыя земли были населены из тех деревень крестьянами, коим земель недостает». «За удовольствием Государевых крестьян [коллегия] может продавать таковыя пустыя земли и помещикам для поселения». При недостатке земель коллегия должна переводить крестьян на новые земли или в пределах той же губернии, или, если там не найдется, «в отдаленныя плодоносныя губернии» добровольно или по жребию, с некоторым «споможением» от Короны. При этом «во всем государстве более трех тысяч душ в год перевозить в дальния места не должно». Щербатов видимо боялся, как бы исконные губернии не обезлюдили. Само собой разумеется, что коллегия, по мысли Щербатова, должна, «не сделав большаго помешательства в строениях и других ремеслах, остановить ^* до ныне бывший великий прилив земледельцев в города»*. Коллегия должна следить за винокурением, уменьшая или запрещая его «во всех тех областях, где худо хлеб когда родится, умножая его, где он изобилен». Щербатов вычислял, что при поставке на всю Россию около 3 000 000 ведер вина тратилось 600 000 четвертей (при выкурке 5 ведер из 9-пудовой четверти) и что, следовательно, во время голода, сократив наполовину винокурение, можно было бы прокормить 460 000 человек, давая по четверику в месяц в течение 10 месяцев (освобождалось бы 4 000 080 четвериков), а считая малых ребят, и до 600 000 чел. Коллегия должна наблюдать также, чтобы хлебный экспорт не сокращал народного потребления, особенно в неурожайные годы". Коллегия предлагает проекты новых водных сообщений, вообще должна заботиться «о коммуникациях легчайших внутри государства и к портам». Наконец, коллегия должна «иметь попече-

* По проекту Щербатова коллегия должна, конечно, защищать и городские ремесла и фабрики, однако же, «наблюдая, чтобы обделываенье самых вещей не мешало их произведению, то есть, чтобы от них не потерпело земледелие, и для сего полагает пределы, чтобы жадность к корысти приватных людей не отнимала множества рук от земледелия*.

** Щербатов вообще не придавал большого значения хлебному экспорту в современных ему условиях народного хозяйства России. Если бы Россия обладала многими гаванями и хорошими внутренними водными путями и «ест ли бы плодоноснейшия области к местам выпуску прилегали, то бы, конечно, правило о пользе выпуску хлеба безпредельно должно было приняться». Ho этого пока нет, южные порты неудобны и торговля на северном море связана турками, держащими в своих руках проливы, прилегающие к нему земли мало заселены, спрос на хлеб со стороны турок невелик, и то исключительно на пшеницу, которая «не есть главное произведение России». Земледельцы вынуждены продавать хлеб по низким ценам, так что «обогащаются тем единые купцы, дающие вперед задатки, и обогащаяся единые, делают дороговизнь и нужду в России в хлебе». Поэтому Щербатов предлагает «чтобы никогда выпуск хлеба в чюжие краи, для мнимыя пользы торговли и для прибытку некоего числа приватных людей, пропитание у собственнаго своего народа не отнимал». Он допускал вывоз хлеба, только когда цена его не будет превышать известной нормы. «Сия цена, быв положена ежегодно не низкая, побудит самих купцов привозить в довольстве хлеб на продажу в тех местах, дабы им выпуск можно было учинить, и тем обильство в народе, а паче в столицах и при портах, содержано будет, а излишний хлеб не будет выпущен; ибо лутчий термометр урожаю хлеба есть повольная его цена». (.Щербатов M.M. Разсуждение о нынешнем в fl787] году почти повсеместном голоде в России о способах оному помочь и впред предупредить подобное же нещастие. Стб. 639~642.) ние о заведении во всех государственных вотчинах магазей- нов, а так же помещиков к тому побуждать».

Как учреждение, организующее прежде всего сельскохозяйственное производство, коллегия должна развернуть обширную систему агрономических мероприятий*. Ho она не должна упускать из виду и развитие переработки * «Чтобы не токмо разные хлебы, но так же и разныя овощи, плодоносныя деревья; корни, могущие заменить хлеб, яко земляныя яблоки и патасы, и гороховое дерево было размножено, сохранены были леса, посушены болота для земледелия. Чтобы умножить и в лучшее состояние привести СКОТОВОДСТВО... Иметь попечение о умножении пчел, о рыбных ловлях... Стараться о размножении винограду, делании виноградного вина и водки из онаго, так же о размножении шелковиц и шелковых червей...» Щербатов рекомендует раздавать семена новых, только что заводимых хлебов, издав наставление о сеянии сыромолотными семенами и в меньшем количестве и T.n., причем «наставлении сии должны быть сочинены столь ощутительными доказательствами, чтобы не сила власти, но уверение заставило им повиноваться» (выделено Щербатовым). Впрочем, для «неразумных» Щербатов предусматривает и наказания. Коллегия должна иметь средства для выписывания новых семян и рассылки их «по самому малому количеству в те области, где есть такия удобныя места», а когда удостоверится в успехе, то объявить, что она «соглашается и для других выписку делать, приговоря для сего вернаго купца и который бы таковую корреспонденцию имел, еще с условием, что невсхожий хлеб от него не принимать». Особенно Щербатов рекомендует приучать крестьян к разведению картофеля. Надо «велеть сперва Директорам економии разумнейших крестьян принудить, дабы они по малому числу посадили в поле и в городах, однако не более, как во всей губернии человек по десяти, и наблюдать в течении трех лет, чтобы оные сажали и выбирали порядочно, и научить их употреблять, оставляя им оные». Для поощрения — установить «прейсы» как для государевых крестьян, так и для помещиковых (от 5 до 50 рублей, смотря по размерам сбора) на десять лет, «ибо непрерывное десятилетнее старание уже может сие ввести в обычаи». Коллегия должна заботиться о сохранении лесов, в частности, «чтобы плодоносныя деревья, яко рябину, черемуху и другия не истребляли», побуждать к заведению садов всяких родов деревьев и огородов. По животноводству коллегия должна прежде всего заботиться о размножении конских заводов «не токмо у дворян, но и у крестьян», приобретая в год по 5000 p. жеребцов и кобыл и раздавая их крестьянам, однодворцам и бедным дворянам, имеющим не более 50 душ, под залог или поручительство, с уплатой в рассрочку в течение 12 лет, начиная платеж по прошествии двух лет. «Толикую же сумму определить и на выписку разной скотины, яко быков, коров и свиней, и на таком же основании раздавать». Щербатов проектировал устройство при коллегии опытных полей («небольшия деревни, две или три, круг Москвы, где она (коллегия. — В.Ж.) будет производить опыты, нанимая для сего економов и выписывая или делая орудия»). «Так же и каждый Директор домоводства на городской земле должен иметь несколько сельскохозяйственного сырья — «в лутчее состояние привести винокуренные заводы» (с оговоркой о недопущении их «сожигать хлеб в неплодоносные годы»), «иметь попечение.., о маслобойнах и мельницах», «о заведении разных мастерств и фабрик, поелику не делают они уменьшения земледелия, дабы родившиися вещи могли обделаны быть...»'.

Свои мысли о желательных преобразованиях государственного строя и народного хозяйства России Щербатов свел в целостную систему в фантастическом рассказе о путешествии некоего шведского дворянина в землю Офир- скую. Это своеобразная утопия, которая могла выйти только из-под пера русского родового служилого дворянина второй половины XVIII в. Здесь все, как в России, — император, господствующее служилое и поместное сословие, крепостные крестьяне — и B то же время все очень похоже на окружавшие Щербатова общественные порядки. Власть императора ограничена, ибо цари «не ощущают многих нужд, которыя' их подданные чувствуют, а потому и неудобны суть сами сочинять законы», первое место в задачах государственной политики занимают не завоевания, а внутреннее благосостояние народа, и потому статская служба уравнена с военной, открыт большой простор влиянию общественного мнения («правило земли Офирской — терпеть охуления на правительство, их собирать, и по сему стараться делать исправления»), формы быта здоровы и просты. Для того чтобы показать, насколько осуществимы в России такие благодетельные порядки, автор под видом новой страны изображает именно обыкновенную по его идеалу Россию, сохраняя ее главные черты и лишь незначительно меняя названия (страна Офирская — офицерская, управляемая служилым сословием, две столицы — Пфе- габ — Петербург, Квамо — Москва). Путешественника поражает в этой стране, прежде всего, простота быта высших классов. Здесь нет демократического поравнения, люди десятин с садовником, и тремя или четырьмя работниками и с лошадьми». (Там же. Стб. 668-679.)

* Тамже.Стб.671.

живут различно, соответственно их рангам, самые знатные довольно богато, но все же сравнительно скромно. У первого адмирала «хотя повсюду видна была совершенная чистота, но нигде роскоши не было; сервиз его был глиняный, изпещренный разными красками. Ели мы хороших мяс, но малое число и просто приправленных; вин, кроме разных вод и единаго соделаннаго из проса, никаких других не было». Генерал-губернатор занимал «пространное здание, но без всякаго великолепия, также и внутренность его, имеющая множество комнат, никаких украшений, окроме белых стен и чистоты не представляла и единаго портрета, на до- ,ске написаннаго, каковы и у всех в домах». У «первоклассного» сановника стол был самый роскошный, и все подавалось на серебре, но и он «не имел сего сластолюбия, какое унас в Европе примечается». Путешественникуразъяснили при этом, что стол у этого сановника лучше, чем у менее высокопоставленных чинов, не потому что он богаче их (некоторые, напротив, имеют большие состояния), но потому что ему так положено жить. B житье обитателей Офирской земли «никак ни богатство, ни убожество не учавствуют», а каждому платят такое жалованье, какое было бы ему достаточно для жизни согласно установленному расписанию, определяющему, «как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещения положено в цену; дается посуда из казны по чинам: единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная...». Так как цены на вещи меняются, то соответственно изменяют и размеры жалования, и потому каждый всегда может жить, «не касаяся до собственных своих доходов, которыя употребляет для воспитания своих детей, для умножения своего домородства и для строения в деревнях своих. A когда кто отстанет службы, если не такого чину, чтобы жалованье и в отставке получать, тот может спокойно препроводить дни свои накопленными ИМ OT ней сбереженными деньгами с его имений во время службы». Вообще, в Офирской земле придерживаются правила, «что кто ему (Офирскому правительству. — В.Ж.) служит, тот не должен издержкою своих собственных имений разоряться, ибо самая его отлучка от дому довольно и без того ему ущербу приносит».

Помещики вступают во владение имениями в порядке единонаследия, причем другим наследникам выделяются денежные доли, выплачиваемые в 15 лет из 3% со ссудой от правительства. Выделяемые, «не быв заняты домостройством, более побуждаются к службе». Остающиеся же в деревне ведут благоустроенное хозяйство. B Офирском имении путешественник видел при доме сад, с плодовыми деревьями, лужайками для сена, огородными овощами, простыми беседками. Двор — пространное заграждение, где стояло множество скирдов хлеба, была сушильня для сушения его, близко сараи для сохранения мякины, две ветряные мельницы и житницы. При доме имелись необходимые мастерские. Более слабые из крепостных выполняли сравнительно легкие работы — пряли лен, пеньку и волну, пололи в огороде, стерегли в саду, а самые же дряхлые и престарелые содержались в богадельне, без всякой работы. Статья 18 «Катихиз- ма законов» требовала: «Не будь жесток к твоим рабам; служащих тебе не оставь без довольнаго пропитания и одежды; живущих на твоих землях не отяготи излишними податьми и работою, и не оскорби их жестокими наказаниями; ибо правительство на все сие имеет присмотр и обличеннаго тебя в таковых безпорядках лишит управления и всех имений».

Среди главных учреждений Офирской земли имеется «Государственная палата домоводства и земледелия», которая заботится об улучшении сельского хозяйства. Она имеет по близости от загородного царского дворца ферму («Дом полезности») с обширными опытными полями, «часто и с убытком государевой казны, делают разныя испытания в посеве разных хлебов, и по пятилетнем испытании, которым подненную записку обнародуют, берут окружных деревень крестьян на два года учиться их новому изобретению». Там стояли «великия житницы», из которых «выдают за деньги те семена приватным людям, которые требуют частаго переменения». Там же в долине есть лес, который «весь составлен из акаций, или гороховаго дерева», а «к полудню лежащее, поле «все насажено земляными яблоками, коего края обсажены потанасами... в шесть рядов; и сие есть токмо первое заведение, ибо уже и ныне все крестьяне, пе- реучась и нашедши себе пользу, огороды свои обсаживают акациями и множества садят земляных яблок и патанасов». Там же виделся скотный двор, из которого породистый CKOT «раздается за дешевую цену приватным людям». B городах и деревенских округах (станах) имеются больницы и лекаря. B каждом малом городе были четыре училища: 1) для мещан и купцов обоего пола (отдельные) и 2) для дворян (также отдельно для каждого пола).

Офирское правительство не старается искусственно насаждать города. B некоторых местностях правительственные учреждения расположены по деревням. Была попытка превратить такие деревни в города ради присутствующих в них административных властей, но «сие не произвело никакой другой пользы окроме приведения в распутство судей и отнятия жителей от земледелия, дабы их разоренными и развратными мещанами учинить, а городов достойных сего именования не завели; ибо и подлинно не от воли государя или правительства зависит соделать город, но надлежит для сего удобность места, стечение народа и самый достаток жителей». Местный житель «с великою мудростию доказывал, что власть монарша не соделывает города, но физическое, или политическое положение мест, или особливыя обстоятельства. Либо... где уже завелися великия селения, требующие окроме земскаго управления, управления гражданскаго, либо где есть торги или пристанища, сии места токмо требуют учреждения городами. ...Где множество городов, там польза и вред государственный, ибо где есть стечение разнаго состояния людей, тут есть и больше повреждения нравов; и переименованные земледельцы в мещане, отставая от их главнаго промысла, развращаясь нравами, впадая в обманчивость и оставляя земледелие, более вреда нежели пользы государству приносят. He побудит... торговлю, многое число названных мещанами и впадших в роскошь людей, но побудит ее сельская жизнь, воздержность и трудолюбие, которые конечно несравнительно менее, не взирая на все учреждения, в городах находятся, нежели в деревнях. A токмо надлежит иметь города в таком разстоянии единый от другаго, чтобы в два или три дни мог земледелец доехать для

продания плодов его трудов»'. Если же нет мест, удобных для городов, достаточно иметь торги и ярмарки'¹*.

При добрых нравах жителей, честности и скромности правительственных агентов, отсутствии завоевательных тенденций финансовое бремя управления Офирской страной очень легко, тем более что войска расположены военными поселениями***.

Такова любопытная система идей, характерная для размышляющего о государственно-правовых и экономических проблемах русского дворянина второй половины XVIII в. B ней переработались в своеобразное целое и либеральные принципы западной просветительской философии, и доморощенные крепостнические воззрения, и потому она была так популярна в русских помещичьих кругах. Для людей этого поколения чистые западные системы были чужды и антипатичны, и поэтому тогда не могли иметь успеха ни идеи физиократов в их подлинном, более глубоком смысле, ни учения немецких камералистов либерального оттенка****.

* Любопытно сравнить эту идеальную схему Щербатова с известной характеристикой отношений между городом и деревней в Средневековой Германии в «Возникновении народного хозяйства» Бюхера (1893; рус. nep.: 1923. — B.T.). ** Щербатов M.M. Путешествие в землю Офирскую. Г-на C.. швецкаго дворянина// Сочинения князя М.М.Щербатова. СПб., 1896. T. I. Стб. 765-797, 858-924, 952-1006, 1014-1039.

*** Щербатов предвосхитил будущий замысел Александра I. Он изображает расселение полков в Офирской земле поротно, причем каждый солдат получает земли меньше обыкновенного хлебопахаря, однако достаточно; солдатскую службу производит ежегодно треть каждой роты, остальные собираются на трехнедельные учебные сборы каждый год и по два дня каждый месяц. B полках применяются и «приличные мастерства, но больше грубые, яко плотничье, столярное, кузнечное, шляпное, сапожное и подобные». Ha содержание офицеров дается также земля, которую должны обрабатывать солдаты и дети их (на полкового командира — в год не больше двух дней весь полк, на его помощника — не больше двух дней половина полка, на ротного командира — не больше двух дней рота). Эти населенные полки пользуются большим благосостоянием, и так размножились, что «уже более трех сот лет, мы не знаем, чтобы с народа брать людей для укомплектования полков», и кроме того «все государство отумножения их ремесл и земледелия пользу получает». {Щербатов M.M. Путешествие в землю Офирскую... Стб. 907-914.)

**** B то время как русские агрономы с увлечением зачитывались переводной немецкой литературой «хозяйского» типа, в самой Германии стало выдвигать-

Из ранних камералистов в России был особенно известен Юсти¹²⁰, пользовавшийся большим авторитетом и у себя на родине, в частности, в агрономических кругах*. Его большой трактат был переведен на русский язык еще в первой половине 70-х гг. XVIII в. Некоторые из его мыслей отвечали господствующему тогда в России направлению экономической мысли, но, в общем, его книга не могла встретить большого сочувствия у русских читателей и, по-видимому, успеха не имела (по крайней мере, переводчик жаловался впоследствии на малую ее продажу). Русскому читателю могли нравиться соображения Юсти о выгодах свободы хлебной торговли, о необходимости «приращения сельскаго домостроительства», которое представлялось ему «наилучшим и притом самым надежным средством к избежанию от дороговизны хлеба». Он, вероятно, считал очень целесообразным предложение Юсти о введении двух специалистов в «правительство государственного благочиния» и назначение в каждый уезд одного «домостроительнаго надзирателя», который бы указывал жителям, как улучшать земли и что на них сеять. C интересом читал он, надо думать, описание забот о сельском хозяйстве в Англии, «которая лет в 70-80 возвела сельское свое домосодержание на гораздо высший степень совершенства, нежели другия Европейские державы». И уже, ся на первое место более серьезное направление экономической и, в частности, сельскохозяйственной мысли в виде так называемой «камеральной» системы наук, в которую входило и учение о государственном и частном хозяйстве, и агрономия, и другие технические науки, опиравшиеся на естествознание. Первые кафедры камеральных наук были учреждены прусским королем Фридрихом Вильгельмом I в двух тогдашних прусских университетах — в Галле и Франкфур- те-на-Одере в 1727 г. Его примеру быстро последовали другие немецкие правители, и в середине XVIII в. камеральные науки преподавались уже во многих университетах (в частности, в Лейпциге с 1742 r., Гельмштедте с 1754 r., Вене с 1752 r., Геттингене с 1755 r., Иене и Эрфурте с 1763 r., Гейдельберге и Эрлангене с 1770 r.). Сельское хозяйство входило как непременная составная часть в систему камеральных наук, и камералисты с особенной тщательностью разрабатывали его экономические основы, причем люди с более широкими взглядами сближались во многом с учением физиократов, частью предвосхищая его, частью развиваясь параллельно с ним, частью (позднее) под его влиянием.

* Ha него опирался в своих попытках преобразования германского хозяйства известный пропагандист клевера — Шуберт.

наверное, ему было приятно выслушать из уст европейского автора пожелание, «чтоб в селах и деревнях никаких других промыслов не производили, кроме тех, которые возраща- ют и укрепляют сельское домостроительство». «Как горожанам неприлично обращаться в землепашестве и скотоводстве, так равным образом и сельским жителям несвойственно стараться о совершенной устройке земли». B деревне допустимы только такие ремесленники, которые «приуготовляют употребимые в крестьянском хозяйстве вещи: кузнецы, тележники, сбруйники, и им подобные»; или «мельники, хлебники, пивовары»; также «каменщики, плотники, портные, ткачи». Едва ли, впрочем, русские читатели вполне уяснили себе мысль Юсти. Юсти был сторонником равновесия сельского хозяйства и промышленности, или, лучше сказать, развития промышленности на крепком и широком сельскохозяйственном базисе: «Благосостояние народного пропитания утверждается на двух главных подпорах, а именно: во-первых, на совершенной устройке земельныя поверхности, или на зачинствовании от земли всех тех выгод, ка- кия только может она по существу своему нам доставлять; и потому, где сельское домостроительство не приведено еще в самое лучшее состояние, там и народным промыслам нельзя процветать, а во-вторых, на самом лучшем учреждении и производстве рукодельных, заводских и ремесленных работ». Вообще, Юсти высказывается за гармоническое сочетание разных занятий в государстве, за «союз народных промыслов», «союз народного пропитания». «Один промысел долженствует всегда служить другому подпорою и вспоможением, а отнюдь не причинять ему ни подрыва, ни затруднений». Ho все это можно было еще истолковать в духе русских взглядов. Зато среднему читателю из помещичьих кругов едва ли могли быть по сердцу выпады Юсти против крепостного права и защита им свободной, достаточной для пропитания крестьянской собственности. «Наиблагополучнейшее же гражданское общество было бы то, в котором нет ни единого жителя совсем скудного, и в коем всякий сельский обитатель имеет столько земли, сколько надобно ему на то, чтобы трудами своими приобретать себе от оныя довольное пропитание». Для таких крупных имений Юсти рекомендует английскую систему отдачи в аренду ферме- рам-капиталистам средней руки: «Дворянству не нужно на такой конец вовсе отрекаться от своих поместьев, но надобно только составить из оных малые откупные доли», как в Англии, где «посредственныя величины вотчины в нынешнее время имеют до тридцати откупщиков, из коих каждый живет по близости нанятыя им земли». Что касается крестьян, то, по мнению Юсти, им лучше всего было бы расселиться хуторами (или при невозможности дробить деревни — отрубами). «Землепашец, живущий в самом средоточии своей дачи, имеет превеликия выгоды пред таким крестьянином, который жительствует в селе или деревне, и притом в отдалении от своих пашень и пастбищ; ибо все работы и домаш- ния его упражнения тем самым облегчаются. Когда отдаленный от земель своих крестьянин за дальностию пути тратит много времени при пахании, унавоживании, заборонении и других полевых работах, то против того живущий в самой средине своея дачи имеет ко всему приволье, и вдвое больше успевает в своих делах. Он может пробавиться гораздо меньшим числом двороваго скота и рабочих людей, следовательно прибыли будет получать несравненно больше...» Это последнее предложение имело скорее технически-экономи- ческий, чем социальный характер, и впоследствии к нему стали подходить (в связи с попытками введения шубартовой системы земледелия) и организаторы крепостного хозяйства. Пока же оно оставляло русского читателя равнодушным[198].

B то время как увлекающиеся дворянские публицисты рисовали заманчивые картины всеобщего благоденствия, распространяемого непосредственным руководством разумных и попечительных помещиков, последние частью не могли, а частью не желали возлагать на себя такие труды и заботы. Крупным помещикам, владеющим многочисленными имениями в различных, часто отдаленных друг от друга местностях, было невозможно самим углядеть за всем. Многие предпочитали отдавать свои силы службе, надеясь на быструю карьеру (через фаворитизм, протекцию или иными путями) или просто по укоренившейся семейной традиции, некоторые избранные — даровитые и энергичные натуры — достигали больших высот профессионального уменья, в особенности в военном деле. He редки были любители спокойной созерцательной жизни, предпочитавшие заполнять свое время занятием литературой или просто занимательным или назидательным чтением. Другие искали в деревенской жизни отдыха после тяжелой служебной пятки, а многие были не прочь широко пользоваться «приятностями деревенской жизни», поскольку можно было иметь достаточный доход и без непосредственного нажима на крестьянский труд. Неудивительно поэтому, что и в последней четверти XVIII в. число оброчных крестьян было все еще весьма значительно. B исследованных Семевским 20 великорусских губерниях оно составляло немного менее половины (44%), поднимаясь в губерниях с развитыми отхожими промыслами, крупным помещичьим земледелием или отдаленностью от центров, в которых сосредоточивалось служилое дворянство, до очень высоких цифр (Костромская — 85%, Вологодская — 87%, Ярославская — 78%) и, наоборот, резко опускаясь в старых земледельческих губерниях (19% в Рязанской, 8% в Тульской)’. Обычно в чисто оброчных имениях вся земля была в пользовании крестьян, за исключением некоторых специальных угодий, а такие имения составляли подавляющее большинство. Имений смешанных, где практиковались одновременно и оброчная и барщинная система, было ничтожное количество. Поэтому оброчные крестьяне в общем были достаточно снабжены землей’¹[199] ^[200].

Крестьяне платили оброк деньгами и сверх того обычно доставляли помещику натуральные столовые запасы и другие необходимые продукты — сено, овес, дрова, баранов, разных птиц, огурцы, капусту, грибы и ягоды, холст, льняную и пеньковую пряжу и подводы для отвоза в город сельскохозяйственных продуктов. B общем, по вычислениям Ce- мевского¹²¹, в бО-х гг. XVIII в. наиболее обычным был оброк по 2 p. с души в год, а считая деньги, добавляемые к нему с натуральных сборов, — всего 3 рубля; в 1770-х гг. он поднялся до 3 рублей деньгами, а с натуральными сборами до 4 p. 50 к., в 1780-х гг. — до 4 p., а с натуральными сборами до 6 p., в l790-x гг. — до 5 руб. (с натуральными сборами до 7 p. 50 к.). Ho при Екатерине жизнь постоянно дорожала, вначале вследствие развития денежного хозяйства и промышленной и торговой деятельности, роста городов, затем — со второй половины 1780-х гг. еще вследствие падения ценности ассигнаций, так что в переводе на хлеб оброк за этот период скорее падал, чем повышался”. B общем, положение оброчных крестьян было не очень тяжело. Даже в мелкопоместной и малоплодородной Тверской губернии оброчные крестьяне, как свидетельствует «Генеральное соображение», сводили концы с концами. Правда, им не хватало для уплаты всех сборов (помещичьих и государственных) одного дохода с земли, но они имели возможность подработать недостающее разными промыслами”. По данным того же «Генерального соображения», крестьянская

нее Юдес. на душу — в губерниях Московской, Тульской, Курской, Ярославской, Калужской, Рязанской, Смоленской; от 10 до 15 дес. — Нижегородской, Владимирской, Псковской, Пензенской, Тамбовской, Тверской; от 15 до 20 дес. — Воронежской и Петербургской; более 20 дес. — Костромской, Новгородской и Вологодской. рГам же. С. 32.)

* Там же. С. 54-55.

** «Крестьяне здешние имуществом не бедны; ибо хотя земли на соху не более десятины в каждом поле имеют, но как оная приносит плод вчетверо и пятеро, то крестьянину за продовольствием своим, и остается хлеба четверти две или три на продажу, к тому имея всегда от 200 до 400 пуд сена иа содержание своего скота, кормят излишнего быка и овцу для продажи. И так пудов несколько хлеба, скотины, свинью, коровьяго масла, творогу, яиц, получает в год 7 или 8 р[ублей]; а как крестьянину с семьею, по вернейшему исчислению, иа годовое «содержание ие менее 26 рублей потребно», то он идет на промыслы и живет если не в избытке, семья средней руки (считая в ней 2 взрослых и 2 малолетних) имела по 2 лошади, по 2 коровы, по 2 овцы, по 1 теленку, по 1 свинье и по 10 куриц', так что скота у крестьян было тогда больше, чем через сто лет после ". Для всех уездов довольно стереотипно отмечается хорошее питание крестьян*”. Рабочий день, как везде, был очень длинен, особенно летом, а женщины засиживались подолгу на супрядках и зимой”*'. У крупных помещиков, а особенно у взысканных милостями и у людей, серьезно занятых службой как увлекательным профессиональным делом, положение оброчных крестьян было, конечно, значительно легче. Суворов¹²², бывший довольно крупным помещиком, и при всей скромности своих привычек живший во время промежутков OT походов довольно широко*****, брал со своих крестьян в 80-х и 90-х гг.

то по крайней мере ни в чем не нуждается» (Кашинский уезд). (Генеральное соображение... С. 40.)

* Кроме Осташковского уезда, где у «посредственного крестьянина» отмечено значительно меньшее количество скота: 1 лошадь, 1 корова, 2 овцы, 1 свинья и 5 куриц. B этом уезде земледелие вообще было развито слабо. Жители «упражнялись» более в промыслах и прикупали хлеб в Ржевском и других соседних уездах. Скот имели не все. (Там же. С. VIII, 105-111.)

** Предисловие В.И.Покровского к «Генеральному соображению». {П-й В. Предисловие / / Генеральное сображение по Тверской губернии... Тверь, 1873. С. VIII.)

*** «Едят они хорошо и сытно: в скоромные дни: щи со сметаною, с салом, или мясом, крутую кашу с маслом; завтракают блинами и аладьями. По постным дням: щи заливают конопляным соком, варят горох, парят репу, пекут пироги с грибами, употребляют соленые грузди и рыжики» (Корчевский уезд). «Едят они три раза в день: в десять часов поутру завтракают, в два часа пополудни обедают и после обеда в летнее время час или два отдыхают; ужинают зимою в 10 часу, а потом не раньше 11...» (Кашинскийуезд). (Генеральное соображение... С. 59, 41.)

**** «Встают в 4 часу. По зимам мущины ложатся спать в 10 часов» (летом, как показано выше, не ранее 11), «а женщины просиживают до полночи и далее, особливо когда сбирается на супрядки девок и баб по 20, тогда просиживают до 2 и 3 часов по полуночи, утешаясь при работе и песнями». (Генеральное соображение... С. 41.)

***** Специально изучавший хозяйство Суворова Рыбкин сообшает, что в 1785 г. Суворов «имел вотчины в Московском уезде (122 души), Владимирском наместничестве с. Ундол, где он и жил (300 душ), Костромском наместничестве (191 душа), Пензенском (562 души), Новгородском (село Кончанское с деревнями, 482 души и Кривинская вотчина, 500 душ), всего 2626 душ. «...Он жил не

XVIII столетия только 3 рубля ассигнациями с души, причем крестьяне пользовались всеми угодьями, лесами, озерами, реками, покосами, кроме заказных лесов. Впрочем, даже и из последних крестьянам давался лес на постройку, но не иначе как с разрешения самого Суворова. Bce натуральные поборы, установленные еще при его отце, он отменил, и хотя крестьяне, продолжая держаться старого обычая, продолжали присылать ему «в гостинец» рыбу, рябчиков, грибы и другие деревенские продукты, но он принимал их не иначе как в зачет оброчной суммы*.

B главной конторе гр. Влад. Орлова «начальствовавшие были в миниатюре скорее государственными людьми, нежели агрономами и специалистами. Они докладывали о деле вместе со своим проектом резолюции, подписанным или единогласно, или с мнениями и представлениями, а Граф, по разсмотрении всего дела и мнения конторы, возвращал их в контору с своим утверждением или с измененными приказами в другом смысле»*'. Такой порядок управления оброчными имениями крупных владельцев был обычным явлением***. Перевалив за пятьдесят лет, В.Орлов составил

скупо и не скудно, хотя и чужд был многих прихотей своего времени. Знакомства и сношения с соседними помещиками и лицами служащими требовали жизни открытой и далеко не дешевой». Имел охоту, домашний театр, музыку и певчих. (Генералиссимус Суворов. Жизнь его в своих вотчинах и хозяйственная деятельность: по вновь открытым источникам за 1783 и 1797 годы и местным преданиям его вотчин / издал Н.Рыбкин. M., 1874. С. 18-20, 63-64.) Биограф Суворова Масловский дает еще более крупные цифры суворовских владений. По его словам, Суворов наследовал от отца (в 1775 г.) около 3400 душ обоего пола и тотчас же округлил свои поместья прикупкою соседних земель. И в последующие годы OH не упускал случая покупать землю: в течение 9-10 лет он успел приобрести до 1500 душ крестьян. (Масловский G Суворов Александр Васильевич // Русский биографический словарь. СПб., 1912. fT. 20]: Суворов-Ткачев. С. 7-89)

* Генералиссимус Суворов. Жизнь его в своих вотчинах... С. 26-28.

** Орлов-Давыдов В. Биографический очерк графа Владимира Григорьевича Орлова/составлен внуком его графом Владимиром Орловым-Давыдовым. СПб., [1878]. T. II. С. 15.

*** Добрынин, поступивший письмоводителем в долговую вотчинную контору гр. П.Г.Чернышова, так описывает это учреждение: «Конторы сей образование было в надлежащем порядке, а именно: вотчинный управитель, капитан Як. Иван. Макрушин, прикащик и бурмистр, были присутствующие члены; земский писарь — в качестве секретаря. Прочие рядовые приказные были как и все, кро- подробное «Уложение» для управления своими вотчинами. Оно было введено в силу 17 июня 1796 г. и применялось до самого освобождения крестьян. Мы находим в нем очень мало хозяйственных распоряжений и никаких агрономических правил; главное содержание его — юридическое и административно-полицейское. B нем устанавливается некоторое крестьянское самоуправление: помощники бурмистров избираются крестьянами, а бурмистры, хотя и назначаемые, отчитываются перед миром. Жалованье бурмистр получает от мира — «а какое отдается оное на волю мирскую». Хозяйственные цели преследуют статьи, направленные против семейных разделов*, против порочных крестьян", против уклонения от браков*". Помещик был непосредственно ме управителя — из собственных его домовых людей. Контора... разделялась на столы или на повытьи. Судейский стол на первом месте горницы, за перилами, покрыт красным сукном. Ha нем уложение царя Алексея Михайловича, также повеления и формы графския, о управлении вотчиною. Стены конторы уставлены изображениями царской фамилии в эстампах, и (тут же) генеральная всей вотчины ландкарта. Напротив конторы, чрез большия сени кладовая для хранения государственных денежных сборов, и караульня с комплектом сторожей и разсыль- щиков, и в особом отделении архив». (Добрынин Г.И. Истинное повествование или Жизнь ГавриилаДобрынина... С. 13.)

* «От раздела семей крестьяне приходят часто в упадок и разорение, а потому оный и вреден». Впрочем, В.Орлов не был абсолютным противником семейных разделов. Если «найдется раздел нужным и дельным, таковым позволять делиться». (Уложение для с. Поречья гр. В.Г.Орлова // Ярославские губернские ведомости. 1853. № 43. С. 446.)

** Порочных крестьян Уложение предписывает «унимать и воздерживать», а если не исправятся, представить графу об отдаче их в рекруты, продаже и «за негодностью» или ссылка, причем богатых (торговых) людей наказывать даже строже, чем бедных, «ибо бедный часто от недостатку принимается за худые дела». Вообще порочных «отнюдь не беречь», на страх другим крестьянам, которые «будут иметь страх и от пороков воздерживаться, да и вся вотчина, очистясь от таких негодяев, будет жить покойио и в соседстве похвалена». рГам же. № 41. С. 433-434.) *** «Крайне нужно, чтобы девки, поспевшия к замужеству, и холостые, достигшие до зрелых лет, вступали в брак: сие дело есть богу угодное, чрез что сохраняются нравы, и многие пороки удаляются. Когдадевке совершится 20 лет, таковых старший в семье отдал бы замуж, а на приискание жениха дать сроку полгода». «Если же в означенный срок девки выданы не будут, с таковых взыскивать ежегодно, с среднего дома 25 руб., с богатого — 50 руб., бедных же, кои не в состоянии платить, наказывать по разсуждению начальства». Te же штрафы Уложение налагает и на холостых мужчин. Даже вдовы не освобождались от обязанности нового заинтересован приростом оброчных плательщиков и распределением их на хозяйственно крепкие семейные ячейки. Ленивые и порочные и сами были дурными плательщиками и служили опасным примером для других. Напротив, хорошим хозяевам разрешалось даже «покупать для услуг своих работников или работниц» (конечно, на имя владельца имения), также людей «житья добропорядочного»[201]. Отпускать на сторону для промыслов разрешается также только крестьян хорошего поведения, «а порочных не отпускать», ибо они могут промотать весь свой заработок, и «семейству своему никакой пользы не принесут», «и меня и вотчину мою без- славят». Особенно опасным Уложение считает отход в ново- приобретенные южные местности: «В Херсон и в тамошний край паспортов не давать без воли моей, ибо в сей стороне много людей пропадает разными случаями: иные там вовсе остаются, иные от пьянства и других пороков погибают». Вообще же Уложение не против крестьянских отхожих промыслов. По-видимому, многие из крепостных В.Орлова занимались торговлей. Уюжение считает необходимым преподать им наставления для этого дела: «Для распространения торгу и для цветущаго составления оного ничто так не нужно, как кредит или добрая воля. Сие приобретаем мы чрез содержание нашего слова или обещания. И для того предписывается всем торгующим наблюдать сие правило со всякою верностию и честностию, а паче еще начальству смотреть за оным с полным радением и нарушающих наказывать по винам их, а кредитора удовлетворять в справедливых их требованиях. Сим средством доставите вы хорошее имя всей вотчине, да и мне похвалу, да и торг ваш более распространится, следовательно и прибыли больше получите»'”.

замужества. Легко видеть, что такие громадные штрафы (когда весь годовой оброк составлял 4 рубля!) были непосильны для большинства и равнялись прямому принуждению. (Там же. № 43. С. 446.)

* Прежде чем дать разрешение, надо было навести справки, можно ли надеяться, что они «будут содержать купленных людей порядочно, не отягчать лишнею работою и не наказывать недельно». Если же потом окажется, что хозяева худо обходятся с покупными людьми, то этих людей предписывается отбирать от них «без всякой заплаты им». (Там же. С. 447.)

** Там же. С. 447^48.

При взимании оброка (в два срока: '/2 в марте и '/г в декабре) Уложение предписывает «для облегчения бедных и малоимущих наблюдать следующий порядок: с семейств их снимать приличное число душ, а землю их за снятые души отнюдь не отбирать, дабы они, пользуясь оною без всякой платы, могли поправиться». «И сии снятые души накладывать на прожиточных», причем «сие облегчение сделать бедным не в одном моем оброке, но и во всех податях государственных и во всех необходимых и чрезвычайных мирских расходах»¹.

Конечно, и крупные помещики понимали, что при барщинной системе можно выжать из крестьян больше дохода, чем при оброчной. Ho тогда надо было иметь очень надежного управляющего, потому что при заглазном ведении барщинного хозяйства возможны были злоупотребления — чрезмерное отягощение крестьян, без пользы для владельца, а в повышении дохода во что бы то ни стало богатый владелец и не нуждался, имея десятки и сотни тысяч рублей годового дохода и без того. Упомянутый выше управляющий Орлова Фомин завел было в саратовских деревнях барщину, заставляя кроме того крестьян работать на затеянных им больших постройках. Узнав об этом, В.Орлов поспешил остановить чрезмерное усердие своего слуги. «Доходят до меня, — писал он Фомину — прискорбные слухи с разных сторон, что крестьяне от многой работы на Господина обедняли. Повторяю тебе иметь благосостояние их на сердце. Польза моя, без соблюдения сего, более горька будет для меня, нежели сладка»'”. Наконец, по жалобам крестьян, В.Орлов прекратил совершенно и барскую запашку. Однако он бдительно следил за тем, чтобы оброки поступали полностью, и когда стали обнаруживаться недоимки, он послал Фомину строгий приказ: «Тверди и вели твердить ^{* [202]} крестьянам, что ежели не будут платить оброк исправно, то положу не платящих на пашню; получу втрое прибыли от оной против оброка. Вот уже 5 лет как они положены на оброк по просьбе и доброй их воле; и тогда был он очень умеренной, а ныне самой малой, ибо на все вещи, за которыя крестьяне деньги получают, цена поднялась вдвое, коли не более. Вот до чего слабое правление доводит. За милость мою, оказанную крестьянам, вместо благодарности платят они так худо; несу убыток, терплю скуку и досаду от нерадения их и прежняго начальства» '.

Как ни было сносно положение крестьян при оброке, но во времена неурожаев им приходилось голодать. Крупные помещики считали себя тогда обязанными приходить на помощь. Особенно тяжел был 1786 г. «...Боюсь весны, — писал Орлов своему сыну, бывшему за границей, — чтобы люди голодом не сидели, хоть наши крестьяне, как тебе известно, лучшаго состояния, не только из околотка, но может быть из всего Серпуховскаго уезда, но несмотря на то уже я истратил более 5 тысяч рублей на вспомоществование им и сия последняя осторожность будет не лишняя, лучше потеряю деньги, нежели буду видеть однаго из подданных моих терпящего голод... Издержу может быть для них тысяч до 12, но ни минуты не жалел о сей издержке. He знаю деньгам употребления достойнее сего...»".

Еще более заботливо, по сравнению с Орловыми, относился к своим крестьянам Суворов, помещик далеко не богатый и также не склонный упускать своей выгоды. Он унаследовал от своего отца, человека очень расчетливого и хорошего хозяина, привычки бережливости и расчетливости в хозяйственных делах, доходящие до скупости. И при всем TOM OH брал со своих крестьян меньший оброк, чем Орлов, и не донимал их обязательными добавочными работами. Подобно Орлову он очень интересовался приростом числа своих крестьян, в значительной мере ради этого заботился о здоровье крестьянских детей, чтобы уменьшить ^{[203] [204]} детскую смертность*. Ради этого же он предписал не поставлять рекрут натурой, а покупать их со стороны, разверстывая цену рекрута по имуществу каждого на весь мир, причем в помощь миру определит от себя по 75 p. за каждого рекрута.

Как и другие помещики, Суворов боролся с нерадением и нищенством крестьян, а трудолюбивых бедняков поддерживал, приказывая при расчистке новых мест под пашню (лядины) «прежде удовольствовать лядинами скудных, а за сим уже достаточных совестным разсмотрением, при священнике». Он старался защитить их от притеснений более сильных крестьян: «...Β случае малейшего налога от имущественных крестьян над скудными, в моем присутствии последует строгое взыскание за неприличность сию...» Прикупив новую вотчину, где крестьяне были недостаточно обеспечены, он приказал своим прежним крестьянам, к которым присоединялась эта новая вотчина, «неимущим крестьянам... пособить миром во всех и недостатках, кому в чем будет нужда: лошадь, корову, овцу или птицу, разсматривая дела миром при священнике. При исправлении же их чрез год или более они должны уплатить за эту помощь по цене деньгами (но не работою) и натурою возвратить, а так не дарить». Приказывал соль покупать всем миром и делить по семьям, советовал крестьянам «выучиться... садить и ростить картофель. Он прибылен и здоров». Любил разводить всюду в своих имениях фруктовые сады и рекомендовал это всегда и своим крестьянам**. По своей деятельной натуре не мог не утерпеть, чтобы живя в деревне, не подбадривать крестьян на работу. Он дивился все, что у нас поздно на работу крестьяне выезжают. «Нельзя, говорил он, спать мужичку долго; поле проспит, покос проспит и все имение потеряет. ...Коли хочешь ^{[205] [206]} жить и хлеб иметь, то работай проворно, заботу имей большую и время береги...»[207] ^[208].

Само собою разумеется, что и Суворов помогал во время неурожаев. B голодный 1786 г. он как раз жил в деревне, и это бедствие произвело на него столь сильное впечатление, что он осмотрел все свои вотчины и написал записку о «причинах упадка крестьянского хозяйства», в понимании которых сошелся с представителями антиоброчного направления в агрономической литературе. Он считает главной причиной упадка крестьянского хозяйства легкость жизни крестьян при оброчной системе и вытекающее отсюда нерадение к хозяйству, в особенности, плохое унавоживание земли, почему требует, чтобы крестьяне держали возможно больше скота *.

Суворов не спешил, однако, переводить своих крестьян на барщину. Да и как бы он мог это сделать? Самому заняться управлением хозяйства ему было невозможно, не отказавшись от главного дела его жизни — военной профессии, а положиться на управляющего и приказщиков он также не мог, натерпевшись и при оброчной системе от известного нам Терентьева. Надеяться на бедных офицеров, из которых он подбирал себе помощников по управлению оброчными имениями, тоже было трудно, потому что из них едва ли выходили бы хорошие хозяева по давней оторванности от хозяйства, а если бы и нашлись между ними люди хозяйственной складки, то было много шансов за то, что они поддадутся соблазну злоупотреблять своим положением. B таких же приблизительно обстоятельствах должны были решить вопрос о переводе крестьян на барщину и другие владельцы оброчных имений. Поэтому наметившаяся уже тяга к барщинной системе давала результаты медленно, по большей части в мелких владениях, где помещик мог сам взять в свои руки хозяйственное управление, и где его подталкивало к заведению новых порядков или давление нужды, или развитые приобретательские инстинкты. Для крестьян эта медленность преобразования крепостного хозяйства была очень на руку, потому что при оброчной системе им жилось много лучше, чем при барщинной. Конечно, крепостные крестьяне и при оброке оказывались в худшем положении, по сравнению с государственными крестьянами, оброки которых были значительно меньше, они не несли добавочных натуральных повинностей и поборов и были изобильно снабжены землей[209] ^[210]. Ho, во всяком случае, положение оброчных крепостных крестьян было сносно”*.

Владельцы оброчных имений, стесненные в текущем доходе с обрабатываемой площади их владений, находили новые источники в использовании обширных пустых земельных пространств. Ha севере под пашню усердно расчищались леса, в южных степных местностях плодородной земли было вдоволь”. Таким образом, и при оброчной системе помещики могли практически интересоваться хозяйством, становиться даже очень искушенными и оборотливыми предпринимателями, но все же они были, в общем, больше администраторами, чем хозяевами. Напротив, при барщинной системе интерес к хозяйству был преобладающим, помещик гораздо глубже вникал в самый процесс сельского хозяйства, и получаемые из него выгоды заслоняли для него его общественно-административную функцию, которую, конечно, выполнял и он, но которая занимала его гораздо меньше, чем владельца оброчного имения. Он становился гораздо больше хозяином, чем администратором.

При барщинном хозяйстве крестьяне получали на тягло урок по 1 десятине в каждом поле при умеренных аппетитах ^[211] владельца', но бывало и по 1,5 дес., а иногда даже и по 2 и более". При этом в надел самим крестьянам отводилось обыкновенно больше земли. B местностях малоземельных (например, в Тульской губ.) крестьянам доставалась половина всей земли, в среднем же крестьяне имели в своем пользовании около ²A всей пахотной земли имения*". K этому присоединялись еще поборы натурою (столовые запасы)"" и подводная повинность*****. Последняя составляла как бы вид зимней барщины для мужчин; для женщин зимняя барщина состояла в обязанности спрясть известное количество льна и шерсти и выткать из него сукно и холст******. Видом барщины была и работа на помещичьих заводах и фабриках.

* B тягле в нечерноземной полосе считали обыкновенно 2 ревизских души, в черноземной — 2½. Всего чаще в состав одного тягла входили муж и жена. Поэтому в Тверской губ. вместо слова «тягла» употребляли «венец». Тягловыми работниками считались обыкновенно мужчины с 15-16 до 60 лет, женщины — с 15лет или с замужества. (Семевский В.И. Крестьяне в царстование императрицы Екатерины II. T. 1. С. 65-66 и 95-99.)

** Иногда вместо урока требовалась просто поденная работа.

*** Семевский В.И. Крестьяне в царстование императрицы Екатерины II. T. 1. С. 65-66. B случаях малоземелья употреблялся способ сокращения количества крестьян, ставимых на барщину. Ha барщине оставляли только такое число крестьян, которое можно было обеспечить достаточным земельным наделом, остальных же превращали в оброчных, «затяглых», отпуская их на сторону на заработки. См. приведенное выше описание этого приема в «Наказе управителю» Болотова. **** «Сверх работы, собираются с крестьян некоторые мелочные поборы, яко, с каждаго тягла по гусю, или по индейке, по курице, по нескольку яиц...» (.Болтин И. Примечания на историю древнюю и нынешния России Г.Леклерка... T, II. С, 217.)

***** Количество подвод определялось в зависимости от расстояния, проходимого ими. Так, в имениях Лунина при расстоянии в 400 верст от Москвы брались 1 подводастягла, при 225-370 верстах — 2 подводы, при 120 верстах — 4 подводы. Ha тяжесть подводной повинности указывал еще Болотов (см. выше). B зимнее время при извозе «не больше как три, а много четыре часа останется им на сон и отдохновение. Достальные 15 или 16 часов должны они, каждой за возом своим, ити пеши, да еще на косогорах, раскатах и в выбоях придерживать воз чтоб не упал; а при всем том сносить ветр и мороз...». (Там же. T II. С. 361.)

****** Болтин указывает, что кроме столовых запасов с крестьян собирали обычно с каждого тягла по нескольку аршин холста, сермяжного сукна и проч. По сведениям, сообщаемым Рычковым, в Оренбургской провинции женщинам давали спрясть и соткать 4¼ — 4/г фунта льна, из которого выходило 20 аршин

Число дней барщины в великорусских губерниях было обыкновенно три (как сообщали еще прокуроры в ответах на анкету Вольного экономического общества), причем крестьяне или работали три дня на помещика и три на себя (с отдыхом в воскресенье), или, если в семье было два мужика, то один постоянно (кроме праздников) работал на помещика, другой — на семью. Ho бывали нередки и случаи четырехдневной барщины, а иногда и пятидневной, на что жаловались еще прокуроры и другие авторы ответов на анкету Вольного экономического общества. Совсем редко встречался полный перевод крестьян на месячину. B Малороссии обычной была двухдневная барщина'. Доход с тягла при барщине, по единодушным свидетельствам современников, был значительно выше оброка.

«С пахотных крестьян, при хорошем смотрении и распоряжении, — писал Болтин, — получают помещики от 5 до 10 рублей с написанныя в перепись мужескаго пола души; по удобности и по довольству земли и по способности к отвозу хлеба на продажу. C оброчных, от 3 до 5 рублей с души...»". Семевский произвел подсчет, во что обходились самим крестьянам их повинности при барщинной холста в 2½ четверти аршина ширины. Иногда требовали 24 аршина или — если давали лен и шерсть — по 12 аршин холста и сукна. (Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. T. 1. С. 67-68.)

* «Пахотных крестьян повинность состоит, работать на Помещика в каждой недели три дни, чрез весь год: таковая работа признается от крестьян умеренною, и жалоб и роптания на таковаго помещика не бывает. Другие помещики заставляют работать на себя четыре дня в неделю, но таковых меньше...» «Есть такие Помещики, кои довольны работою двух дней в неделе: во всей почти Малороссии и в некоторых провинциях Новгородскаго Наместничества не больше работают крестьяня на Помещика и сей обычай зделался почти законом». (Болтин И. Примечания на историю древнюю и нынешния России Г.Леклерка... T. II. С. 216- 217.) Очень тяжелым для крестьян злоупотреблением помещиков при барщине бывали случаи, когда помещики как бы отбирали в свою пользу всю хорошую погоду и заставляли всех крестьян работать на себя до полного окончания работ на помещичьей земле, и только после этого отпускали их на работу на их собственных наделах. B 80-х гг. XVIII в. так было у некоторых помещиках в Тверской губ. и Вологодском уезде. (Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. T. 1. С. 60.)

** Балтин И. Примечания на историю древнюю и нынешния России Г.Ле- клерка... T. II. О. 217-218.

системе, в результате которого установил, что «повинности барщинных крестьян вдвое превосходили повинности оброчных»*. Впрочем, по сравнению с повинностями западных зависимых крестьян русские крепостные были менее отягощены*.

Размышления о выгодах барщинной системы перед оброчной сводились в существе к вопросу об интенсификации крестьянского труда. Вообще, по вопросу о качестве труда крестьян и о способах «поощрения их трудолюбия» агрономы и публицисты второй половины XVIII в. говорили часто и охотно, причем мнения их на этот счет были далеко не единодушны в зависимости от их общего мировоззрения и отношения к интересам помещичьего класса. Еще в ответах на анкету Клингштета характеристики крестьянского труда очень расходятся.

* Переводя крестьянские повинности на деньги и считая, что летний день пешего работника оценивался в 5 коп., а конного в 10 коп., зимний — пешего в 4 коп., конного в 6 коп., Семевский расценивает летнюю работу крестьянина при трехдневной барщине в 5 p. 85 к., зимнюю — в 3 p. 90 к., женский труд (по 4 когт. в день) — в 6 p. 24 к., наконец, поборы натурою в 1 p. с тягла, и в общем итоге получает 17 p., т.е. при тягле в 2-2½ души по 7-8 p. на душу. B конце правления Екатерины, вследствие падения ассигнаций и повышения цены труда Семевский повышает денежную оценку крестьянских повинностей при барщине до 14—16 p. с души. (Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерине II... T. 1. С. 74-75.) Таким образом угроза, какую в раздражении высказал Орлов, перевести неисправных крестьян на барщину и получать с них втрое больше дохода в конечном счете не была уже большим преувеличением,

** «Во второй половине XVIlI в,, — говорит Семевский, — в Германии повинности были тяжелее, чем у нас...» (Там же. С. 88-89.) Подробное сравнение тягостей, лежащих на русских крестьянах, по сравнению с земледельцами Англии, Германии, Голландии и других государств, приводил еще Болтин в своих «Примечаниях» с таким же заключением. Долго живший в России Бернгарди также признавал положение русских крепостных крестьян более легким по сравнению с остзейскими и немецкими, несмотря на полную зависимость русских крестьян от их помещиков, вследствие которой последние могли бы их эксплуатировать, как негров. По его мнению, этому мешает трудность сбыта сельскохозяйственных продуктов в России. «Если бы на Вест-Индских островах, вместо сахара, возделывали хлеб, и к тому же, сбыт его представлял трудности... то я не могу себе представить, что, при всем жестокосердии колонистов, рабы подвергались бы ужасным мучениям и в то же время не кормились бы до сыта. Вообще русские помещики меньше, чем лифляндские, спекулируют на сельском хозяйстве...» (Цит. uotCmpyeei7.[E.] Крепостное хозяйство. [M.J, 1913. С. 41.)

Некоторые жалуются на нерадивость, неумелость, недобросовестность крестьян, отсутствие духа предприимчивости, беспечность’. Другие, напротив, указывают на крайнюю эксплуатацию крестьян помещиками, отмечая как одну из причин этого явления стремление к роскошной жизни в деревне".

Сильно расходились взгляды писателей второй половины XVIII в. и по вопросу о способах поощрения трудолюбия крестьян. Одни (как многие авторы ответов на первую анкету Вольно-экономического общества) возлагали больше всего надежд на меры строгости, другие, наоборот, высказывали гуманные мысли, навеянные общим духом мировоззрения * Ответ Василея Приклонского по Кашинскому уезду // Труды ВЭО. 1774. Ч. XXVI. С. 51, 81, 89-90; Ответ Эзельской провинции камерира И.Гронава / / Труды ВЭО. 1769. Ч. XIII. С. 95-96; Ответы по Слободско-Украинской губ., где помещики старались привлекать к себе рабочую силу разными льготами, содержит особенно резкие жалобы на избалованность и недобросовестность крестьян. См.: Там же. 1768. Ч. VIII. С. 142-143, 218-219.

** Рычков в ответах по Оренбургской губ. указывает, что там обычно применяется трехдневная барщина, но «есть и такие еще помещики, что повсядневно наряжают их на свои работы, а крестьянам для пропитания их дают один месячной хлеб». (См.: Там же. 1767. Ч. VII. С. 147.) Случаи перевода крестьян на месячину Рычков отмечал и в «Наказе для управителя». Там же он указывает случаи злоупотребления барщиной (четыре дня работы на господина, обработка двух и более десятин на тягло). (См.: Там же. 1770. Ч. XVI. С. 26-28.) Четырехдневную барщину, как обычное явление, отмечает Залесский по Переславльской провинции. (См.: Там же. 1767. Ч. VII. С. 83-109.) Прежде, говорит Рычков, «когда процветало и избыточествовало у нас земледелие, самые лучшие люди считали себе в честь умножать оное, и поощрять к тому крестьян, а притом и жили в деревнях своих умеренно и бережно. Ho ныне живущие в оных молодые помещики, за честь ставят себе то, когда выстроят себе пространные домы, уберут их богато, имеют при себе не малое число официантов и ливрейных служителей, а к тому для выезду нарядной двойной, или еще и тройной экипаж. He давно, и суще не более дватцати лет назад, знатные, разумные и заслуженные Штаб-Офицеры и дворяне немало поместные... имели у себя домы посредственные, слуг при себе человека по два или по три в простом, но в чистом платье, для выезду одну или две простыя ж, токмо хорошия, крепкия и спокойныя коляски с принадлежностью... Напротив того ныне дети их и наследники, имея тож число крестьян, или еще и меньше, и чин субалтерна или не свыше Капитанскаго, живут в деревнях своих уволенными от службы, не жалея себя и крестьянства, всю свою возможность употребляют в те излишества, о коих выше упомянуто». (Рычков П.И. Примечания о прежнем и нынешнем земледелии / / Труды ВЭО. 1767. Ч. VI. С. 61-62.)

XVIII в. Так, еще бригадир Олешев в заключение своего ответа о Вологодском уезде порицал обычные жалобы на леность и невежество крестьян. «Один из нас кричит: мои крестьяне великие ленивцы; другой сказывает, что по нещастию имеет большую часть непонятых. Чудная жалоба. Разве нет способов ко ободрению ленивого, и к поправлению непонятого. Истинно довольно к тому имеет каждый домостроитель... He старается ли всякой, людей своих обучать портному, чеботному, столярному и другим мастерствам: а сему из первых самому нужнейшему, то есть земледельству, никто обучать не помышляет»[212].

Гуманным духом проникнута статья Романа Воронцова «О способах к исправлению сельского домостройства». Воронцов указывает на «многия насильства, которыя делаются от управителей и прикащиков», предлагает учредить суд над крестьянами из самих крестьян, отмечать случаи «отменнаго прилежания людей к землепашеству и скотоводству», рекомендует господам «потчивать» своих крестьян после жатвы, по мере их усердия, требует «чтоб дни, где деревни на изде- лье господском, а не на оброке, установленные для их работ порядочно наблюдались, и чтоб в те дни на господскую работу отнюдь сысланы не были, и всякой бы земледелец знал, когда ему можно какую работу исправить, и тем не зделать бы в его собственном хозяйстве большого помешательства, и по напрасну не огорчить человека к трудам рожденнаго»[213]. Советует удерживать крестьян от земельных разделов, поддерживать заболевших во время работ и выполнять за них миром работу, облегчать браки между крестьянами, не отнимать земли у сирот, а обрабатывать и для них миром, пока подрастут[214].

Великодушно настроен и не подписавший своего имени автор статьи «Дружеские советы благородным сельским жителям». Он преподает помещикам моральные наставления довольно банального свойства, но вероятно не бесполезные для того времени — поощрять к труду наградами, а не страхом наказания, который притупляется от частого повторения, относиться к крестьянам по-человечески. («От ныне умолкнет неистовая гордость, презирать в низости живущих поселян, когда Великая Екатерина сама признавает важность их трудов»), самому следить за порядком в имении, относиться внимательно к подбору работников («не должно ли по справедливости в скотники выбирать умнаго и надежнаго человека»). Ho у нас обычай есть такой: «который человек ни в лакеи, ни в другую работу не способен, то есть со всем дурак, то такой негодной к сему нужному в домостроительстве делу и употребляется»*.

Вскоре за тему о поощрении трудолюбия у крестьян взялся Клингштет. Он высказывается против «крепка- го за ним (крестьянином. — В.Ж.) присмотра и побоев», ибо «таковыя строгия средства превращающиеся не редко и в самое варварство сколь мало сходствуют с мягкостью нравов и мыслей, в нынешния благополучныя времена по всему российскому народу к чести человечества превосходно разпространившихся». B статье Клингштета заслуживает внимания редкая в то время мысль о пользе повышения потребностей крестьянина для поощрения его трудолюбия. «Всеконечно бы к общей пользе государства служило, когда бы возможно было простых сельских жителей приучить к познанию некоторых новых потребностей так, чтоб находя в них вкус, старались бы усугублением трудолюбия своего их себе доставлять». Он признает, что крестьяне часто боятся показать себя зажиточными, чтобы не навлечь новых поборов, но думает, что такие помещики, которые «бы самовластно их (крестьян. — В.Ж.) лишали плодов своего трудолюбия», должны встретить «справедливое презрение товарищей своих». Клингштет рекомендует отмечать «лучших и исправннейшых домостроителей», награждать их платьем и обувью, освобождать от личных тягостей и тем приучать к более высокому уровню жизни. «...Искусство

Тамже. 1767. Ч. VI. C.2-37.

возпользоваться человеческими страстями, и с помощию самих сих страстей, научит их познанию новых потребностей, есть самое лучшее и единое то средство, которым жалобы о лености крестьянства прекратить можно»[215].

B таком же духе высказывается не подписавший своего имени автор статьи «О поправлении деревень», ссылаясь на свой восемнадцатилетний опыт управления «земским домостроительством». Он сообщает о постепенном превращении своих крестьян из бедных, нерадивых и порочных в зажиточных и порядочных людей. Он начал с прекращения семейных разделов и разделения крестьян на хороших и дурных хозяев, увеличивая земли первых за счет вторых, которых он определял в работники. Заботился о накоплении навоза, снабжал новых хозяев инвентарем, семенами и продовольствием; при неурожае снабжал хлебом из своих житниц. Когда крестьяне стали поправляться, он понуждал их «наблюдать и чистоту в платьях». «...Я с крестьянами поступал как с людьми свободными, только с такою при том разностию, что всего того, чем их снабдевал при их заводе или в случае учинившагося недорода, с них обратно не взыскивал, а вольной крестьянин принужден бы был все оное возвращать». «Ничего человечеству столь несносно, как всегдашняя неволя, зависящая от произволения единаго только человека, и неограниченная предписанием какого-нибудь права». «При всяком случае крестьянин должен быть безопасным в собственности своего имения, дабы будучи исправен в господской работе и в платеже своих податей, не мог опасаться новых налогов»[216].

Напротив, пастор Грасман, получивший от Вольного экономического общества медаль за статью о количестве земли на крестьянское тягло, предлагал устанавливать крестьянский земельных надел в таком размере, чтобы крестьянин добывал себе содержание «неусыпными трудами и прилежанием», и чтобы оно не превышало при этом уровня самых необходимых потребностей. «От излишества крестьянскаго достатка» могут проистекать «печальные следствия»: «Произрастающая из того неумеренность в пищи и питии, так называемый покой, или свойственнее сказать леность, чрезмерная нега детей, которых воспитывать станут в праздности, и постараются только выкармливать их на подобие почти телят, несмотрение за пашнями, неспокойные и вздорливые поступки и тому подобное... Сверх упомянутых выше сего безпорядков между прочим женщины начинают щеголять платьем, а сие щегольство со временем простирается и до других вещей; наконец же все такия вещи, которыя у них составляют действительную роскошь, почитают за необходимо нужныя, и нераздельныя якобы от их потребностей»' .

Сторонники барщинной системы хозяйства не всегда считали русских крестьян ленивыми. Щербатов называл леностью уклонение крестьян от их исконного занятия, поскольку же они продолжали «прилежать к земледелию», их трудолюбие не вызывало в нем сомнений. Также и Болтин, не одобрявший, подобно Щербатову, внеземледельческо- го отхода крестьян, считал, однако, необходимым возражать Леклерку против общего тезиса о праздности русских кре- стьян'С Он указывает на трудность сельскохозяйственных работ в великорусских губерниях, уступая Леклерку лишь в вопросе о работе малороссийских крестьян". ^{[217] [218]}

Bce эти писатели стояли на точке зрения необходимости крепостного труда в тогдашних русских условиях. Гораздо более резкую характеристику препятствий трудолюбию у русских крестьян дал в своем «Путешествии» Радищев¹²⁴, выступивший активным противником крепостничества. Он широко черпает свои аргументы и в русских народных воззрениях, и у радикальных публицистов Запада. Он описывает свою встречу с крестьянином, пашущим на себя в воскресенье — единственный день, когда он может работать на себя, потому что шесть раз в неделю он должен ходить на барщину. Зато на себя он работает изо всех сил, а на барина «грешно бы было так же работать». «...Хотя растянись на барской работе, то спасибо не скажут». «Барин подушных не заплатит; ни барана, ни холста, ни курицы, ни масла не уступит. To ли житье нашему брату, как где барин оброк берет с крестьянина, да еще без приказщика». «Правда, что иногда и добрые господа берут более трех рублей с души, но все лучше барщины»*. B объяснении лености крепостных крестьян Радищев пользуется принципами французской просветительской философии, в особенности Гельвеция¹²⁵. «Человек в начинаниях своих двигаемый корыстию, — пишет он в другом месте “Путешествия”, — предприемлет то, что ему служить может на пользу, ближайшую или дальную, и удаляется того, в чем он необретает пользы, ближайшей или дальновидной. Следуя сему естественному побуждению, все начинаемое для себя, все, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо. Напротив того все то... что не для своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво. Таковых находим мы земледелателей, в государстве нашем. Нива у них чуждая, плод оной им не принадлежит. И для того обрабатывают ее лениво; и нера- деют о том, не запустеет ли среди делания. Сравни сию ниву, с данною надменным владельцем, на тощее прокормление делателю. Нежалеет сей о трудах своих, ея ради предпринимаемых. Ни что неотвлекает его от делания. Жестокость к распустности, нежели в России,..» (.Болтин И. Примечания на историю древнюю и иынешния России Г.Леклерка... T. II. С. 179-181.)

* Радищев A.H. Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1905. С. 12-13.

времени он одолевает бодрственно; часы на упокоение опре- деленныя, проводит в трудах; во дни на веселие определенные, онаго чуждается. Занерачит о себе, работает для себя, делает про себя. И так нива его даст ему плод сугубый; и так все плоды трудов земледелателей, мертвеют, или паче невоз- рождаются, они же родились бы, и были живы на насыщение граждан, если бы делание нив было рачительно, если бы было свободно»*.

* Там же. С. 143-144. Здесь же Радищев дает яркое описание перевода крестьян на месячину, отмечая особый характер организации труда при этой форме крепостных отношений — лишение крестьян всякой самостоятельности и инициативы в работе, превращение их в безвольный аппарат, управляемый сверху, безграничной властью помещика. Много позже аналогичную мысль высказал Ю.Ф.Самарин. Радищев рассказывает, что один известный ему помещик уподобил «крестьян своих орудиям, ни воли ни побуждения неимеющим,· и уподобил их действительно в некотором отношении нынешняго века воинам, управляемым грудою, устремляющимся на бою грудою, а в единственности ничего незначущим. Для достижения своея цели, он отнял у них малой удел пашни и сенных покосов, которые им на необходимое пропитание, дают обыкновенно дворяне, яко в воздаяние, за все принужденныя работы, которыя они от крестьян требуют. Словом сей дворянин некто, всех крестьян, жен их и детей заставил во все дни года работать на себя. A дабы они неумирали с голоду, то выдавал он им определенное количество хлеба, под имянем месячины известное. Te, которые неимели семейств, месячины неполучали, а пообыкновению Лакедемонян пировали вместе на господском дворе, употребляя, для соблюдения желудка, в мясоед пустыя шти, а в посты и постные дни, хлеб с квасом. Истинные розговины бывали разве на святой неделе. Таковым урядникам, производилася так же приличная и соразмерная их состоянию, одежда. Обувь для зимы, то есть лапти, делали они сами; онучи получали от господина своего; а летом ходили босы. Следственно, у таковых узников небыло ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволение держать их, господин у них неотымал, но способы к тому. Кто был позажиточнее, кто был умереннее в пище, тот держал несколько птиц, которых господин иногда бирал себе, платя за них цену по своей воле. При таковом заведении неудивительно, что земледелие в деревне некто, было в цветущем состоянии. Когда у всех худой был урожай, у него родился хлеб сам четверт; когда у других хорошей был урожай, то у него приходил хлеб сам десят и более. B недолгом времени к двум стам душам, он еще купил двести жертв своему корыстолюбию; и поступая с сими равно как и с первыми, год от году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он считает их, уже тысячами, и славится как знаменитый земледелец». Радищев не выдерживает под конец принятого иронического тона и раздражается бурной негодующей тирадой: «Варвар! недостоин ты носить имя гражданина. Какая польза государству, что несколько тысяч четвертей в год более родится хлеба, если те, кои его производят, щитаются на равне с во-

Уместно отметить, что в защиту русских крестьян выступил тогда и острый иноземный наблюдатель чуждых ему условий крепостной России — Бернгарди*. То, что русские ведут экстенсивное земледелие, представлялось ему естественным следствием обилия плодородных земель и трудности обширного сбыта сельскохозяйственных продуктов*”.

лом, определенным тяжкую вздирати борозду? Или блаженство граждан в том почитаем, чтоб полны были хлеба наши житницы, а желудки пусты? что бы один благославлял правительство, а не тысящи? Богатство сего кровопийца ему непри- надлежит. Оно иажито грабежем, и заслуживает строгаго в законе наказания». (Там же. C 152-154.)

* «Как можно назвать ленивым, часто думал я, народ, который так легко входит во все роды занятий, занимается попеременно столь многими видами промышленности, не выучившись как следует ни одному, у которого часто встречаются случаи благоприобретенных мелких и крупных состояний, у которого существует обыкновение проходить сотню и более миль пешком, чтобы в течение полугода заработать себе в городе не больше как на свое содержание, у которого так мало нищенства, как, вероятно, ни у какого другого народа в Европе». (.Semhardi Ambrosius Bethmann. 2Uge zu einem Gemahlde der Russischen Reichs unter der Regiemng von Catharina II. Sammlung., 1799. S. 180.)

** Бернгарди не считает обоснованным и обычный упрек, что русские охотно бросают или запускают земледелие ради более легких городских заработков, «ибо, говорит он, я сомневаюсь, стоит ли в России более тщательное и более распространенное земледелие того труда, который на него должно было бы затратить. Легкой обработки почвы достаточно, чтобы получить плоды от тучной земли, и если бы она и дала больше при лучшей обработке, то еще вопрос, может ли обещать такая лучшая обработка и соответственно большую прибыль. Едва ли на него можно дать утвердительный ответ для всех провинций, которые не могут рассчитывать на легкий вывоз своих продуктов. По общему правилу обыкновенные сборы хлебов более чем достаточны для содержания жителей». (Ibid. S. 190-191.)